Плетистая роза и дикий виноград

Несколько дней спустя ажиотаж громкого возвращения Розарии сбавил свои безумные обороты, и Тарья задумалась о стремительном повышении их отношений на новый уровень. «А таком ли стремительном?» — оглядывалась она назад. С начала их общения прошло почти полгода; не растягиваться же им, как Беннету, который за прошедший год успел преподнести Фишль лишь один несчастный букет сухоцветов (За этим неловким моментом Розария наблюдала через окно верхотуры Тарьиного жилища, так как сама Тарья уныло протирала бутылки в таверне). Ее устраивали перемены и чуть более частое и глубокое присутствие Розарии в своей жизни, которые в дальнейшем могут и умерить скорость, но она смутно представляла, к чем они в конечном итоге обернутся. Лучшим и единственно верным решением было отпустить все в свободное течение. Обсуждать происходящее все равно никто из них не станет — глядишь и язык отсохнет. «Будь что будет, никому от этого не хуже» — заключила она. В ближайший выходной Мондштадт замело снегом с новой силой, и Тарья боялась представить, что творилось в Спрингвейле. Да и виноградники Рагндвиров наверняка переломало от такой тяжести. Но все равно ни Тарья, ни Розария без экстренной необходимости покидать свое убежище не собирались, и только молились, как бы не начала протекать или обваливаться крыша. — Слушай, мне неловко тебя просить… — начала было Розария, щелкая пальцами. Тарья отвлеклась от уборки: с этими перипетиями дом совсем зарос грязью, что не могло не сказаться на выздоровлении. «Так не проси,» — отпустила про себя она, и просто повернула к ней лицо, вопросительно приподняв бровь. Растрпанная Розария сидела, укутавшись в одеяло, как птецец горной птицы, ждущий маму с охоты. — Тут всё уже сверкает чистотой. Всё, кроме меня. Намеки, недоговорки, подначивания, уловки. Мысли молчуна поймет либо такой же молчун, либо настоящий гений человекознания. Так как Тарья была далеко не гением, и мысли Розарии ей не сильно понравились, она попробовала увернуться встречным финтом: — Ванная всегда в твоем распоряжении. Розария издала разочарованное «пф» и продолжила смотреть, как Тарья дотирает полки, созревая для следующей фразы. — Мне все еще тяжело стоять. Тряпка звонко шлепнулась о пустую нижнюю полку. «О, Архонты, еще возвращать все на места...» — сетовала Тарья. И зачем ей столько ненужного хлама? — Ты даже не пробовала, — настаивала Тарья, не ведая, что в ее отсутствие Розария потерпела позорную неудачу в первых шагах. Девушка насупилась. Что толку спорить, если предъявить доказательства не составляет никакого труда? Одно движение — и падение неизбежно. Она откинула одеяло, свесила ноги и нетвердо на них оперлась , шатко вставая во весь рост, как медведь после зимней спячки. Розовые колени затряслись над серовато-белыми голенями, под кожей которых можно было разглядеть оливково-синие ленты вен. Сорочка, доходившая до середины бедра, тоже ходила ходуном. Правая ступня тяжело шаркнула, за ней, почти сразу же, по мокрому дереву скользнула вторая. Тарья проводила ее взглядом до двери: все же уверенности в ее устойчивости почти не было. Хотя минутой ранее ей казалось, что за эти дни Розария восстановилась так, что сможет забегать чуть ли не вприпрыжку. Представив себе такую картину, Тарья не смогла сдержать смешок, и, хвала Архонтам, в эту секунду Розария оступилась, схватившись за дверной косяк, и ничего не услышала. «Неужели специально?» — недоверчиво подумала Тарья, поднимаясь с колен и подходя к ней. Розария смерила ее взглядом из разряда «а я говорила!» и безмолвно потянула к ней руку. Выждав с секунду, не то для сохранности холодного приличия, не то ради глумления, она помогла ей подняться. — И как ты себе это представляешь? — Тарья охнула под нелегким весом Розарии, привалившейся на ее плечо. — Ты же как-то отмыла меня от крови в тот раз, — пока ее не засыпали новыми вопросами, как вход в таверну — снегом, Розария шагнула в ванную, увлекая Тарью за собой. Та хотела упереться в полное отрицание, но не успела из-за низкого шика: — Я помню, фрагментами. — У меня не было другого выхода, — она перенесла часть чужого веса на тумбу, но рука так и не убралась. — О, да, — с жаром сказала Розария, — а сейчас у тебя аж целых два выхода, — и натянуто опустила уголки губ книзу. Окон здесь не было, так что, пока не зажгли лампу, свет попадал сюда из полуоткрытого прохода в комнату. — Позволить мне запятнать твои хоромы или дать приложиться затылком о пол, — она демонстративно потрогала бинты на голове. — И, к тому же, мне давно пора нормально сменить повязки. Это было правдой. До этого Тарья трусливо передавала Розарии связки бинтов и уходила под различными предлогами. По ее мнению, пары поцелуев недостаточно для перехода к настолько интимным моментам. — Бербетос, ладно, — обессиленно согласилась она. Доводы были безоговорочные. — Повернись, я помогу с рукавами. Розария покорно повиновалась, слегка поведя плечом от болевых ощущений в связках, и приподняла руки в локтях. Плотно сжав нижнюю кромку между пальцев и от неловкости прикрыв глаза, Тарья потянула ткань вверх. Даже смотря на оголившуюся спину через узкие щелочки, она все равно зарделась, а легкие свело спазмом. Слабые повязки посерели от кожного сала и пота; по правде говоря, их давным-давно надо было полноценно поменять. Где-то на фоне Тарью кольнула совесть, но ее успешно перекрывал оглушительный сигнал паники и возбуждения. Руки бессознательно дергали почти развязавшиеся сами собой узелки, ничем не помогая, и в итоге Розария рыкнула на нее и избавилась от них своими силами. Тарья лишь придерживала ее за плечи, и, стоит сказать, временами это давалось тяжело. — Я правильно понимаю, что ты раздеваться не собираешься? — Розария перешагнула низкий, но довольно широкий бортик душевого угла, хватаясь за трубу. — Именно, — Тарья закатала рукава и, поколебавшись, встала ногами на бортик: так и держать удобнее, и меньше воды попадет на одежду. Розария продолжала стоять к ней спиной. — Поверни левый кран. — Сама напросилась, — и прозвучало это угрожающе. Горячая вода брызнула со всем напором, который мог позволить себе несчастный душ самого последнего этажа. Лицо, волосы и платье Тарьи моментально промокли; рефлекторно зажмурившись, она не увидела, как Розария с нетипичной для немощного лежачего резвостью развернулась, тряхнув грудью, и подняла вторую волну брызг своим телом. От подлого удара Тарью спасли только выставленные вперед руки. — А-а-ах! Ты! — отступая и протирая глаза, она плевалась междометиями и одиночными словами, на что Розария хрипло смеялась. — Коза, ха! Последнее слово сопроводилось еще более коварным взрывом ехидства, и водяной напор стал меньше. Сначала Тарья подумала, что кто-то внизу тоже включил воду, и мысленно его за это поблагодарила. Но уши все же расслышали знакомый скрип вентиля. — Это было неизбежно, — безапелляционно заключила Розария, глядя на нее исподлобья и обнажая кривоватые зубы. — Ты специально! — весьма обиженная Тарья вновь встала на бортик, воинственно скрестив руки на груди. — Просто думала, что ты еще при зрении, и видишь, что перед тобой не Барбара. Вода лилась ей на шею, стекая вниз по спине и через плечо — в подмышечную впадину. Она запрокинула голову, подставляя под воду лицо. Кожа на шее немного натянулась, растягивая белые полоски старых шрамов. Тощая мальчишеская фигурка. Ребра обтянуты розовыми от тепла лоскутами, разделенными по границам змейками боевых отметин, над ними — темные соски, полусморщенные от сквозняка. Поджарые руки, ноги и почти ничего между ними. Багровыми цветами тут и там, среди листьев-синяков алели заживающие раны. — Зря поверила в эти россказни, — она потянулась к мыльнице и передала ей маленький кусок. — Все же рассчитывала на твое благоразумие. — А я — на твое. Кто в здравом рассудке лезет в воду в одежде? — Розария взяла мыло и отвернулась, опять хватаясь за трубу, благо та была не слишком горячей. Тарья шагнула вниз и осторожно, но при этом крепко взяла ее за талию. — Спрашивает та, что полезла за лягушками в полном обмундировании. — Заткнись и промой мне рану на спине. — А ты кончай плескаться и ворчать.

***

Вечер выдался на редкость скучным. В свой последний визит в библиотеку Тарья не стала брать новой литературы — все равно сейчас не осилит. Однако сделано это было напрасно. Долгие разговоров с Розарией не клеились, а карточные игры, которые могла воспроизвести самая простая колода Тарьи, быстро надоели. Остаток дня они провалялись в кровати, размышляя каждая о разных мелочах — о старых книгах на полке, о пустоте за окном, даже о будущем завтраке. Розария просто мечтательно уставилась в потолок, Тарья вполглаза наблюдала за открывающимся за стеклом видом, вернее, слепой метелью, а потом и вовсе повернулся спиной к окну. — У тебя есть мечта? — вдруг спросила Розария. Тарья замерла, а потом медленно перевела взгляд на девушку. Та выглядела настолько скучающе, будто была готова вот-вот умереть от безделья. Понятно, почему — пролежать столько времени без дела. Даже такое приключение, как принятие душа, не скрасило день. — Ну, — натянуто начала Тарья, зашевелив пальцами ног. — не знаю. В детстве хотела стать бардом, знаешь, как и половина детей. А сейчас… «…идти, куда глаза глядят, и никогда сюда не возвращаться, как другая половина детей,» — мысленно дополнила она. — Неплохая мечта. Я в детстве хотела, чтобы мной никто не помыкал, — она закинула руки за затылок, почесывая место, закрытое новым белым бинтом. — Но, как говорится: из огня да в полымя. — Детским мечтам свойственно не сбываться, — мудро рассудила Тарья. Прямо за окном с карниза крыши оторвалась большая сосулька и со свистом ухнула вниз. Розария нервно дернулась, но быстро вернулась к своему статичному спокойствию: — И как тебе ежедневное наблюдение за Хосе? Или еженедельное за тем пьянчугой в зеленом? Сердце давит от зависти, да? — Еще бы, — усмехнулась Тарья, с зевком вытягивая ноги. — Хотела бы я весь вечер бренчать лирой где-то у стенки, а не разливать страждущим вино. — Умеешь играть? — Розария подхватила зевок. — Нет, — она отрицательно покачала головой. — не совсем. — Это как? — прикрыв ладонью рот, Розария зевнула второй раз, еще шире. — Думаю, хуже Хосе в два ночи точно никто не опустится. Тарья коротко рассмеялась. — Раньше я училась играть на флейте, ну, совсем немного. Давно уже не держала ее в руках, ума не приложу, зачем взяла с собой в город, — она осеклась, заметив многозначительное выражение лица Розарии. — Не утруждайся, я не буду играть. Розария подкатила глаза и перевернулась на бок, подперев голову рукой. — Почему? Я же скоро скончаюсь от тоски! — Я неверно полагала, что мои слова «давно не держала в руках» довольно доходчивы. Или тебе так претит смерть от тоски, что хочешь умереть от ушного кровоизлияния? — Хотелось бы послушать, — вздохнула Розария. — Ну, дело твое. Может, хотя бы попоем? В моей старой банде обожали песни, а сестры… Тарья оборвала ее: — Нет. Через день Розария, неловко обняв на прощание, вернулась в собор и почти неделю от нее не поступало никаких вестей. Наверняка занималась отработкой многочисленных скопившихся монашеских дел. Тут уж никакая Барбара не спасет. Что касалось Барбары и их с Розарией сделки, Тарья собиралась напроситься в поход вместе с ними. Ведь чем она хуже? У нее такой же, если не больший интерес, к тому же ей наверняка теперь полагаются некие привилегии. За ночлег, и еще, за разное… Оставшись наедине с собой, Тарья усердно взялась за музыкальные тренировки. Каких-то полмесяца — и ей станет под силу исполнить маленькое желание Розарии. Вполне вероятно, что та говорила с насмешкой, не всерьёз, но Тарья об этом не думала. Раньше на чердаке почти всегда стояла тишина. Это было самое тихое место в мире. Струящиеся из-под обветренных пальцев Тарьи ноты, дрожащие, отрывистые, как мяуканье Диониных кошек, заполняли и его, и нижний этаж. Как туман, как паучья сеть, как бы тихо Тарья ни старалась играть. Впереди много времени. Она выводила знакомые мелодии, те, что раньше выходили красиво, а сейчас сухо и куцо. Только что-то новое, неразученное, подслушанное в уголках Мондштадта получается сносно, местами даже красиво. В погоне за «новым» на выходных она не замечала красных закатов и золотых рассветов, часами сидя у приоткрытого окна, чтобы выпускать звук на улицу, в небо, и не мешать соседям. И ночи проносились мимо, сквозь нее, сквозь чердак, одну за другой забирая себе песни. Еще не совсем, но уже близко. Она играла одна, потом — вдвоем с ветром, воющим между домами, втроем — с постукивающей черепицей крыш. Вчетвером, когда по карнизу пробегала кошачья тень. С концом музыки все исчезало. Ветер прятал мелодичность: визжал и стучал по трубам, подбрасывая осевший на землю снег в воздух, рвался в окно, дергал раму. Снежинки врывались внутрь, засыпая подоконник, и Тарья брала их в руку, мягкие и пушистые, но с колючими краями. Ждала, когда растают, превратятся в грязную воду, и закрывала окно.