August augurs well

      Голова гудит от переизбытка, вольности и раздолья, но ноги несут прочь из адского места.       Волосы вольными волнами путаются в зарослях и кустарниках, застревают и клочками остаются висеть на ветвях. Плевать.       Главное сейчас — скрыться, убежать, исчезнуть. И не важно, что будет дальше. Важно то, что я выбралась. Что я дышу. Что жива.       — Ещё чуть-чуть, — левый бок уже колет от бега. — Совсем немного.       Лес будто покрыт пеленой тумана. Будто сама сказка опустилась на стволы и побеги. Будто звёздами на жимолости оседают крупные крошки росы. Будто сам воздух изнутри пропитался свободой.       Такой пьянящей и важной.       Дикое озеро встречает уютной прохладой. В тени деревьев блестит золотая оконтовка купели. Не думая, снимаю в себя измаранную одежду и погружаюсь в водную гладь. Стыдиться здесь некого.       — Наконец-то, — выдыхаю, вытягиваясь.       Руки и ноги гудят от напряжения. По воде кровавыми разводами расплывается грязь дорог — города, улиц и чащи. Исколотые ступни щиплет, но это чувство остаётся где-то на грани сознания.       Дальше буду только я и ветер. Только мы, и ничего другого.       Улыбаюсь и заливаюсь смехом, что смолой западает в израненную душу. Больше никаких молитв разрушительной деве пламени. Никаких костров и друзей. Только свобода и…       Выдох, и лёгкая от приятных мыслей голова уходит под воду.

***

      — Да где же она, эта Дрерия? — рассерженный отец ходит из одного угла в другой. Никогда не видал его таким… жутким?..       Отец Иаков — главный в храме Оганы — не позволял себе и голос повысить на буйного пьяного прихожанина, но сейчас… Будто сам дух огненной девы вселился в него и стал руководить гневом, испепеляя ниточки терпения одну за другой.       — Ты её видел, Горан? — мальчик не смеет поднять головы. — А ты, Ратко? — качает в ответ. — Ты?       Янтарь его горящих глаз пересекается с моим. Страх сковывает тело и лавой расползается по грудине.       — Ты, Орлик, видел эту непутёвую? — с силой сжимает предплечье и притягивает ближе. — Я знаю, что тебе-то она точно всё рассказала.       Молчу, но в голове сотня дум вьётся роем мошкары. Ну как? Почему я пообещал хранить тайну? Зачем дал обет? Ведь знал, что так будет.       — Говори, упрямец, — между нашими лицами не больше вершка, а от его головы вот-вот пойдёт пар, до того она раскалилась.       — Нет, — убираю секрет дальше, пряча в самые недры сердца души, и слезы сами собой начинают литься по щекам. — Не ведаю, — шепот, превратившийся в всхлип отчаяния.       Иаков отпускает, и я падаю на колени. Отец запрокидывает голову, вцепившись в короткие волосы на затылке, и зло шипит, брезжа слюной:       — Да покарает тебя огонь за ложь.       Отец срывает с петли факел и подносит ближе. От едкости или слёз режет глаза. От жара хочется закрыться, но некуда.       Влага от слёз мгновенно испаряется с кожи, а в стенах храма Оганы царит привычный люду вопль: очередная жертва злой богине огня предана всепожирающему пламени.