August augurs well

      Он всегда был суров. Всегда холоден и отдалён. Никогда не водил в дом друзей, никогда не задерживался на работе. Приходил, проводил время за игрой на гитаре, копался в своём яблоневом саду до заката, ложился спать и так изо дня в день, сколько себя помню.       Несколько раз порывался спросить, как так вышло, что он куда-то уходит, а я остаюсь сторожевым псом ждать прихода хозяина, но что-то останавливало. Мысль об опасности, что он в себе таит, о боли, которую он готов причинить, не задумываясь, о ярости, всегда бушевавшей в его взгляде. О том, что в этот раз могу не пережить.       Но любопытство… Детсткое, невинное любопытство — главный из грехов, в котором я погряз так, что огнём не вывести.

От чего ты бежишь, ясный лучик?

      Он редко со мной говорил. Чаще кидался грубыми оборотами, пищей и бутылками с мутной водой. Да и вода ли то была?..       Он давал свободу — ходи, делай, что хочешь, но любое действие будет иметь последствия, поэтому я вечно сидел на одном месте, будто тряпичная кукла, вздрагивал от любого резкого движения или звука. Так было всегда, но сегодня я решил разорвать этот круг. Набрался смелости и поднялся наверх — в его личную часть дома.

Что за тайну таишь, ненаглядный?

      Протяжный скрип дверных петель выводит из транса. В его кабинете на удивление пусто. Только стол и шкафы с папками документов. Оглядываюсь, всматриваюсь в пронумерованные ящики, в которых лежит макулатура, и поняв, что ничего путного нет, обращаю внимание на столешницу из красного кедра. Тянусь к запертому ящику, из которого по счастливой случайности тортик ключ, и поворачиваю.

Почему ты не спишь, мой милый?

      Нервная дрожь пробегает по телу. Почти конвульсия, почти судорога. Мышцы ноют под тонкой кожей, перекатываются и бесконечно тянутся. На фото детские обезглавленные тела, десятки, если не сотни маленьких портфолио из детских домов. В следующем ящике части тел — фаланги пальцев, пряди, глазные яблоки. Все бутылки подписаны, промаркированы.       Тошнота обхватывает горло стальной рукавицей. Слышу, как по асфальту скрипят его шины. Слышу, как хлопает сначала дверь машины, а потом и входная, но не могу шевельнуться.       Моя папка в этой стопке первая, а на ней стикер: «скорее кончать».

От чего ты дрожишь, мой мальчик?

      Его грузные шаги заставляют лестницу скрипеть. Его грозный голос кличет меня, но я… Я не могу.       Липкие капли стекают по позвоночнику. Закрываю рот рукой до скрежета зубов. Не дышу. Он не должен, не должен узнать, услышать почувствовать. Не должен.

Почему ты молчишь, моё солнце?

      По горлу ликёром стекает кровь. То, что осталось, горит от боли. Мой язык — обмякший, шершавый — в его ладони. А его тайна похоронена в саду, под яблоневым садом.