August augurs well

      Выдох. Сбивчивый счёт до пяти.       Кулак медленно разжимается в ладонь. Морщинка на переносице чуть сглаживается.       — Повтори, — не просьба, приказ.       Лёд её глаз смотрит испепеляюще долго.       — Уходи, — смело и дерзко вздёргивает подбородок. — Мне надоело терпеть твои выходки. Прочь!       Чемодан с моими вещами уже за дверью. Мне остаётся только вложить ключи в протянутую ладонь и выйти в мороз, но почему-то…       В голове проносятся моменты, что нас связали: первая случайная встреча взглядов, первое свидание в парке у её дома, вкус её черничной помады в кустах смородины, едва ощутимое касание подушечек пальцев, её ласка и нежность, её страсть и безумства.       Кажется, она была готова потушить и зажечь все звёзды на небосводе своей улыбкой, своим желанием и стремлением к тому, чтобы нести добро, творить лучшее, быть примером.       Никаких масок. Всё с первого дня было предельно ясно: я её, а она моя. «Есть только мы», — шептала она не единожды.       — Есть только мы, — проговариваю сейчас и вижу, как ледяные глаза осколками врезаются ей в сердце.       Фатально, разрывая плоть, голосуя и уничтожая.       Её губы — мягкие, сладкие — дрожат от слёз. Её руки — чувственные, мягкие — опускаются. Вся она — до неземного прелестная, недосягаемая — оседает по среди коридора, отделяющего жилые комнаты от подъезда.       Жалкая и отвратная, какой всегда и была.       — Да как ты смеешь? — вся храбрость куда-то ушла, осталось лишь самое едкое и ядовитое — её суть. — Выметайся!       По гланды утопаю в скуке смотря на неё — разбитую и никчёмную. Обнажившую личину маски.       — Прощай, — кидаю ключи ей под ноги и хлопаю дверью, не дожидаясь её ответа.       Она ещё пожалеет. Она обязательно захлебнётся в собственной боли.       «Надеюсь, в этот раз не выплывет», — злорадствуя усмехаюсь и выхожу в декабрьскую ночь один. Теперь уже точно.