Цветут колючки

Парень съезжает к бордюру, проехав на деле не больше пяти километров, останавливается возле небольшого круглосуточного магазина с дешевыми бургерами и теплой просроченной колой. — Приехали? Так быстро? — юноша моргает и смотрит по сторонам. — Конечно, нет, Мимас, — Кларк наклоняется, чтобы прошептать ему в ухо, — Я чувствую что-то мокрое на сидении, ты случайно штаны не обмочил? — Мне вообще не страшно. Да ты еле едешь! — Тогда не трясись так. — Старший снимает шлем, отцепляя от поручней покрасневшие ладони Габриэля. — Я куплю себе энергетик. Тебе купить апельсиновый или виноградный сок, малыш? — Ты за рулем, — юноша несильно шлепает его по рукам, — Предлагаешь мне сок, а сам куришь косяк марихуаны под забором у школы, пряча ее в учебнике по математике? — Бьет его кулаком по плечу и дует свои розовые губы. — Откуда ты...? — На вечеринке говорил. Девушки любят сплетничать между собой. — Трепло проклятое. — Дэвид рявкает, пиная на дорогу камень. — Все колеса им спущу. — Скалится, прикусывая губу. — Ты весь трясешься. Тебе действительно так страшно? — Мне холодно, глупый Сатурн. — Фыркает. Кларк снимает с себя куртку, накидывает ее Габриэлю на плечи, задевая рукава мягкой ткани пиджака. Закрыть глаза – на ощупь как сахарная вата, и, кажется, даже на вкус так же. — Забери назад, у воды может быть прохладно. — Младший прижимает к груди куртку, на секунду поддаваясь, ловя носом нотки сигаретного дыма. Вдыхает. Противно, но не столько. — Краснеешь так очевидно, что твой румянец видно даже ночью. — Кларк заливисто смеется, зачёсывая назад отросшую челку. — Я ношу ее на удачу и чтобы такие, как ты, краснели, Мимас. — Сильнее натягивает на него свою куртку, застегивая заклепку у шеи. — Удобно? — Нет. — Лжет и закатывает рукава – слишком длинные. А куртка очень теплая. — Надо еще купить овсянку для утят. А в такое время они еще будут? — хватает его за ладонь и с такой мольбой смотрит в глаза, будто Дэвид способен создать этих птиц из воздуха прямо перед ним. — Давай поищем, — с улыбкой тянет, — Задницу натер или в туалет хочется? Постоять возле тебя в каких-нибудь кустиках? — смеется над ним, зараза. Не может без этого. — Фу, я думал ты не из тех местных плейбоев с членом вместо извилин, — кривится, махая рукой, — Почему ты так много куришь? — Габриэль хлопает длинными ресницами, засовывая руки в карманы. Смущенно краснеет, рассматривая чужие крепкие руки, пока собственные пальцы находят пачку сигарет и массивную зажигалку в кармане. — Я давно это делаю. Раньше просто, как забаву, а сейчас, чтобы расслабить свои мозги. — Он сжимает кулаки, впиваясь в кожу ногтями до красных колючих отметин. — Просто все вокруг раздражает. — Почему? — Год назад отец погиб в автокатастрофе. — Сглатывает стоящий колючий, как морской еж, ком в горле. — Я чудом выжил. Ну, по крайней мере все так говорили... Честно, даже не знаю, зачем ребенку такое говорить... Габриель заглядывает в чужие угольные глаза, там – пропасть и бездна, до краев заполнены космической печалью. Дэвид постоянно невидимо плачет. — Прости, я не хочу об этом говорить... — Габриэль разглядывает его маленький шрам на левой скуле. Пальцы непослушно тянутся к шероховатости кожи, касаясь. Он представляет другие шрамы парня, кроме рук, по всему телу. Свои же шрамы точно также прячет под слоем дорогой одежды – их оставляют дикие звери в человеческой шкуре. — Мне совсем не нравится это слово. Не бывает чуда, если все равно умирает человек и так жестоко. — Прости... — За что ты извиняешься? — Просто... Так... — Дурачок. — И поднимает глаза на ночное небо, выискивая глазами Полярную звезду. Молчать с Дэвидом на неизвестной улице возле какого-то магазина со страшным кассиром, чей взгляд как у дохлой крысы, показалось бы глупой шуткой для Габриэля. Сердце грохочет, будто сильное японское землетрясение под ногами, пока в голове откладывает свой болезненный и такой жгучий след то же безнадежное человеческое "Чудо". Он смело тянется к чужой руке с порезами, отвечая на взволнованный взгляд Кларка спокойным. Собирается выучить его шрамы, чтобы никогда не перепутать. Помнить, даже когда снова умрет. Рубцы утопают под подушечками пальцев, юноша обводит каждый и движется ниже, к запястью. — Вместо токсического кофеина я выпью с тобой вишневый сок, а ты дашь попробовать марихуану. — И разжимает его кулак, чтобы не делал себе больно. Нежно и аккуратно. Хватает блондина под локоть, не отходя ни на шаг. — Не делай так... Сжимай лучше мою руку. Вишневых соков не было, а на апельсиновые – два выставленных языка в знак нежелания пить. Потому выбор останавливается на двух вишневых молочных коктейлях с маленькими трубочками, небольшой упаковке овсянки и имбирном печенье, что пробивается на кассе с датой 5 октября, час 21:01. Кассир небольшого роста, с глуповатой кепкой и прыщавым лицом косо смотрит на шатена, отвратительно облизывая губы и свои нечищенные желтые зубы, пока впереди него не стает Дэвид со своим фирменным медвежьим капканом в глазах. Раздраженно протягивает купюры и все быстро сгребает в бумажный пакет, а коктейли – выпивают практически за пару минут. Вкусные. — Возможно, я бы смог на это подсесть, если бы моя кровь не состояла из энергетиков. — Выбрасывает грязный пластиковый стаканчик в урну, облизывая губы от белой пенки. Действительно вкусный. — Что касается Джейсона, тоже девушки сплетничали? — поднимает младшего на руки, у того легко трясутся ноги, крепко сжимая талию. Парень поддерживает его и снова сажает на байк. — Если да, то стакан с травкой ты как заметил? Мысли умеешь читать что ли? — хмыкает, облокачиваясь на ручку байка. — Он слишком очевидно себя вел. — Начинает по новой трогать блестящую поверхность. — Унижает и травит людей, пока за его спиной шепчутся, что он напаивает их в клубах экстази и затаскивает в постель. — Слегка сощурит глаза. — Почему его до сих пор не посадили? — Его богатый папа прикрывает его на каждом шагу. Видно, этот раз последний из его девяти жизней. — Прокашливается. — А что касается меня? — выставляет в его сторону указательный палец, после переводя на себя. — Так я тоже из тех местных плейбоев с членом вместо извилин? — 63 разделить на 7? — Девять. — Тычет ему пальцем в бок. — Слишком легко. А учебник по математике довольно фиговое укрытие. В школу часто приходят легавые, чтобы проверить наши сумки. — Младший фыркает, хватаясь за железные поручни по бокам, вызывая улыбку у Кларка. — Зачем ты употребляешь наркотики? — По той же причине, что и курю. — Откашливается. — Ты берешь наркотики у того же Джейсона... — Нет, я беру... — На мгновение замявшись. — Я беру у его дружков... — Зачем? Они так же унижают подростков. — Просто... — Качает головой. — Когда зависимость хватает тебя за горло, ты готов брать эту дозу даже у самого худшего врага. Тем более, я не беру именно у него. — Пытается оправдываться? — Я сидел на успокоительных, но они перестали действовать, хотя я жрал их чуть ли не горстями. Мне казалось, что я начал терять себя... — Дэвид замолкает, глянув на Габриэля, выглядящим виноватым. — Я пошел в клуб, и там встретил одного парня... Он дал мне таблетку и... — Задерживает дыхание. — И потом я снова и снова покупал дурь. На следующий день, утром, я чувствовал себя хреново. Не физически, морально. Если до этого я думал, что весь мир — это серое нечто, которое пытается меня сломить, то в то утро мне показалось, что это случилось. Мне не хотелось жить. Это было похоже на то, что я будто правда окончательно сломался. Вот так я и живу последний год. — Разводит руками. — Конец. — с энтузиазмом заканчивает он, расплавляясь в улыбке, хотя улыбаться здесь нечему. Это, скорее, нервное. А Габриэль молча всматривается в его лицо напротив. — Это звучит глупо, — тихо проговаривает он, не отводя взгляд, — У тебя есть настоящие друзья, разве нет? Дэвид горько усмехается и расплывается в улыбке, но это совсем не похоже на счастливую улыбку. За ней скрывается столько боли и разочарования. Разочарования к себе. — Я пытался заглушить боль наркотиками, но... Не получилось, и я заплутался. Снова горькая усмешка, устремлённый в огни улиц взгляд. И для Дэвида это впервые. Открыться человеку, которого ты знаешь всего... Ничего? Смелый поступок, но сейчас никто не мерится силой или мужеством. Из Дэвида вылезает то, что так долго гнило внутри. Он просто вслепую доверяет, а Габриэль принимает, понимает, не смеет никак осуждать. — От зависимости не избавляются просто так. Необходим тотальный контроль специалиста. — Я знаю, Габриэль. — Вздыхает, болезненно прикрывая глаза и сводя к переносице брови. — Но мне страшно ложиться на госпитализацию... Если бы я знал, что меня ждет после того, как закончится приход, никогда бы не принял ту таблетку, потому что эти пятичасовые приступы эйфории не стоят того, чтобы я после чувствовал себя уничтоженным.  — Найди себе мотивация больше не принимать их, Дэвид. — Например? — Ты любишь математику? — Не люблю, — тихо посмеивается и мысленно благодарит, что перевел тему. — мне больше по душе французский. — Язык любви. — Прижимает небольшой бумажный пакет к груди. — А остальные уроки? — Честно, у меня дерьмовые баллы практически по всем предметам только из-за прогулов. Нет желания, вот и все. — Это тоже звучит глупо. — Пихает его в плечо. — Скажи что-нибудь на французском. — Regardez les étoiles, dansez et appréciez le fait que vous êtes en vie. — Быстро произносит Кларк, смотрит на улыбающегося Габриеля, краснеющего рядом с ним, и снова хочет улыбаться и смеяться вместе. Сердце заходится влюбленной чечеткой, отбивает собственный ритм, зазывая Габриэля сплясать тоже. — Что это значит? — с детским восторгом задает вопрос Габриэль. — По тебе видно, что ты знаешь, что это значит, маленький лжец. — Склоняется к "ангелу", оставляя между ними вновь несколько сантиметров, а затем резко отодвигается усмехаясь. — То, что всем следовало бы почаще говорить самим себе, — Кларк переводит: — Смотрите на звезды, пляшите и цените то, что вы живы. Моя мама часто говорит эту фразу брату и моим друзьям. — Габриель восхищенно смотрит на блондина. — Я когда-то был в Париже, там невероятно красиво. — Правда? — растерянно хлопает глазами, пока Дэвид закрепляет его ремнем для безопасности. — Ага, хочу снова туда поехать, смотреть на те же звезды или курить под картины Ван Гога. — Садится сам, самолично скрепляя чужие руки на своей талии, пока бумажный пакет делит маленькую часть места между их горячими телами. — Хотя мне больше по вкусу Врубель. — Не нравится Ван Гог? — жмется щекой к его спине, сцепляет ладони. — А угрюмый художник со своими демонами тебе по вкусу значит? — Демоны тоже его любили. — Голос у него какой-то загробный. Поворачивается к нему через плечо, рассматривая лицо иностранца, изучает карамельные глаза с юношеским блеском, пушистые ресницы и родинку на кончике носа. Отчего-то губы Кларка внезапно стали покалывать, наверное, это к сильному дождю с грозой. — Они оба не должны были быть художниками, — вспоминает, — Возможно, в дохлом старике, рисовавшем когда-то картинки после лютой попойки, что-то есть... — Глупый Сатурн. — Крепко держит Кларка за талию, прижимается щекой к спине, кладя ладони на сердце. Оно снова быстро бьется, как у зайца. — Наивный Мимас. Улицы проносятся мимо так быстро, что юноша не успевает восторгаться видом. Горизонт давно уже темный, а привычный припыленный малиновым закат давно уже спрятался. Протяни руку – поймаешь звезды. Они мчатся в тишине, рассекают встречный ветер почти одни на незнакомой Габриэлю дороге. Думалось, что такое не для него, оказалось, просто не предлагали. Он доверчиво жмется к сосредоточенному Дэвиду, его длинные волосы щекочут нос, и отчего-то парень видится свободным. Ему хотелось бы так же: рвануть на байке подальше от своих проблем, оставить позади, чтобы больше никто и никогда не добрался. Кларк останавливает байк рядом с большим деревом, напротив огороженной реки и дороги для пробежек. Редкие полуночники нарушали их обоюдное одиночество, проходя вдали, но Дэвид, не замечая людей, спокойно подходит к пожухлой траве, снова устремляя взгляд к почерневшему небу: там драгоценные камни блестят, привлекая к себе внимание. — Я сниму куртку, чтобы ты мог на нее присесть, ладно? — получив кивок, Кларк снимает ее с Габриэля, раскладывая рядом, и слегка поворачивает голову к замершему юноше. — Что такое? — Ты застудишь себе почки. — Шатен ворчит. — Плевать. Я и так скоро умру от рака. — Дурак. — Но все равно ложится рядом на предложенную вельветку и устремляет взгляд к звездам, задерживая дыхание. — Так красиво... — Ты серьезно хочешь покурить травку... — Габриэль округляет глаза. Дэвид видит перед собой такого же взбунтовавшегося подростка, которому хочется разок попробовать нечто запрещенное. — Под моим присмотром, конечно же. — А со мной точно будет все в порядке? — Скорее всего, — Дэвид окидывает его взглядом, прыская от смеха в ладонь. — ты похихикаешь минут десять и провалишься в очень крепкий сон, где тебя будут сниться плавающие в Млечном пути дельфины. — Подозрительно оглядываясь по сторонам, — Подвинься немножко. — и достает из кармана куртки зажигалку и ту же пачку сигарет, а в ней две самокрутки. — Как-то страшно-о-о. — Младший волнительно сглатывает и тянет любопытные пальчики к сигарете в раскрытой ладони. — Но хочу попробовать. — Только не улетай в воду. Иначе я побегу за тобой, мы оба поплывем ко дну, а потом голодные утки будут есть наши всплывшие трупы вместо овсянки. Габриэль недовольно фыркает и кривится, отдавая сигарету обратно Дэвиду, чтобы поджег. Тот обхватывает ее зубами, быстро чиркает папиной зажигалкой, затягиваясь первым. Горло моментально обволакивает горечь, но Кларк дает юноше сигарету в зубы, инструктируя: — Вдыхай медленно, как если бы пил воду очень мелкими глотками, немного подержи и так же медленно выдохни. — Подержи меня за руку, — чувствует, как его ладонь накрывает другая, большой палец успокаивающе поглаживает кожу, и Габриэль вдыхает, тут же отплевываясь кашлем, — Это кошмарно… Отвратительно и неприятно. — Но-о, — Кларк смеется и забирает сигарету, энергично выпуская тонкую струйку дыма в сторону озера. — Ты хочешь еще, да? — Да. — Уверенно кивает и пробует снова. Они докуривают одну до конца, попутно кормя 3 уток, вылезших на берег из кустов. — Дэвид, они очень голодны! Дай еще! — Говорит тот и поднимает карамельные глаза на Кларка. — Дети умирают от голода. Мои маленькие... — И подставил ладони лодочкой, смиренно ждал, пока Дэвид насыпет немного крупы, а затем тянет его с собой ближе к водоему. Веселится, бросая уткам крупу. Оборачивается к Дэвиду, задорно смеясь, и забавно морщит нос, когда тот вкладывает ему в руку размоченную овсянку. — Видишь, они не съели нас. — Отряхивая руки от крупы, разомлевший юноша перестает чувствовать опору под ногами. Падает спиной на куртку, тянет руки вверх, словно пытаясь что-то схватить, а потом заливается смехом, перекатываясь к лежащему рядом Дэвиду. — Ну и как ты? — поворачивается набок, рассматривая шатена. — Чувствую себя... Странно. А ты? — Габриэль снова протягивает руку, сжимая в ладонях далекие звезды. — На них похож... — Меня таким сильно не возьмешь, — перебирает его волосы пальцами, — Во многих странах эти штуки продают в аптеках по специальному рецепту. — У меня только перед глазами кружится. — Причмокивает губами возле чужой шеи. — И жарко... Очень жарко. — Это нормальная реакция. — Дэвид подкладывает локоть под голову, теряя взгляд в длинных чужих ресницах. — Я впервые курил травку, слушая Queen. Помню, Раф побил меня с Квентином шлангом от пылесоса, а нам казалось, что это огромный питон. — Кто это? — Габриэль тоже поворачивается на бок к нему лицом, как голодный зверь, впиваясь глазами в тонкую золотистую цепку, спокойно свисающую с шеи, а на ней – маленький аккуратный крестик. — Ты о ком? Не знаешь, что такое питон? — Нет, я не об этом. Кто такие Queen? — спрашивает в лоб, заставляя Дэвида округлить глаза до 5 монет, а после – завалиться с хохотом на бок. — Прекрати смеяться, я правда не знаю! — Тебя в подвале держат, что ли? — театрально закрывает рот рукой и расширяет глаза. Точно произошла проблема мирового масштаба. Нет, всемирного масштаба! — Какой кошмар. Сейчас я тебя ознакомлю с ними. — шлепает себя по карманам на штанах – забыл плеер дома. Твою же мать, придется петь. — Окей, спою тебе их известный хит! — и поднимается на ноги. — Я конечно фигово пою, ну ладно. — глотнул побольше воздуха и, едва слышно, нарушая ночную тишину, запел: ⇢ Queen – Bohemian Rhapsody — Это реальность или иллюзия? Меня настигла лавина реальности – мне не спастись. Открой глаза, взгляни на неб-о-о, и ты поймёшь, что я просто несчастный парень, но мне не нужно сострадание. Габриэль завороженно кивает, следя за движениями парня – плавными руками, имитирующими игру на пианино и расслабленным лицом. — Мам-а-а, я только что убил человека: я приставил дуло к его голове. И нажал на спусковой крючок – вот и нет парня. Мам-а-а, я только-только начал жить, а теперь мне придётся всё бросить и уйт-и-и. — Дэвид задрав голову к верху, начинает нелепо и так ярко улыбаться, продолжая петь, что у шатена щемит в сердце. Он тоже улыбается, ощущая резкий прилив тепла и счастья. Для него никогда не пели... — Слишком поздно, пробил мой час – по спине пробежал холодок, всё тело в тисках неотступающей боли. Прощайте, эй, вы все! Мне пора! — вскрикивает так громко, что рядом проходящие люди покрутили указательным пальцем у висков. — Но, оставляя вас, я вынужден посмотреть правде в глаза! Мама-а-а! Я не хочу умир-а-ать и жалею о том, что когда-то появился на све-е-ет! — подпрыгивает, наклоняясь, и резко задирает голову назад так, что пушистые светлые волосы становятся мягким облаком на его голове. Дэвид находит его глаза в темноте, трясет головой откидывая со лба челку. Они смотрят друг на друга пару секунд, а после Кларк поднимает из травы небольшую палку. Хмыкает, представляя что играет на электрогитаре, и кричит на улицу, что есть мочи: — А потом идет гитарное соло от Брайана Мэя на Red Special! — с улыбкой разглядывает прикрытые губы и сладкое хихиканье из чужих уст. — В конце соло всё больше сопровождается тарелками. Оканчиваясь, оно резко обрывается при переходе на оперу. — продолжает Кларк, смотря прямо на Габриэля, на лице у которого полное смятение. — Не понимаешь? — Нет, просто пытаюсь это представить себе в голове. — Обязательно во второй раз тебе включу. — Зачесывает волосы назад и слегка начинает пританцовывать, и прыгать на месте, будто находится на концерте самой рок-группы Queen, а возле него – сам Фредди Меркьюри! И все не унимается, кричит Габриелю с таким энтузиазмом и чувственностью, что у того перехватывает дух. Ветки ивы, падающие рядом отделяют их от других дорожек, так интимно пряча их наедине от посторонних глаз. Дэвид засматривается на кудрявые пряди, в которые сильно хотелось зарыться пальцами, провести ладонью по бархатным румяным щекам, игриво чмокнув напоследок. Чудеса, и только. — А теперь будет пародия на осуждающего бумажного – сладких куриц. — Те же ветки ивы стают идеальным "нимбом" над головой, а остальные позади – фоном. — Ангелы? — Да. — Но... Ты разве не верующий? — Не очень... Бог повернулся ко мне задницей, я тоже имею на это право, а этот крестик, — прикладывает свободную руку на грудь в области "кулона", — Моей мамы. — Ясно. — И расчесывает бедро под штанами до крови. Кусает нижнюю губу, стараясь зарядиться чужой энергией, пока нервоз, как черви, не разъел его мозг, как сладкое яблоко. Жаль нельзя заглянуть к нему в голову и рассказать все заранее... — Такс, а теперь... — Удобно устраивает "терновый" венец у себя на голове, отвлекая Габриэля от надоедливых червей, снова поет: — Я вижу маленький силуэт человека: Скарамуш, Скарамуш, ты станцуешь фанданго? Гром и молнии очень, очень меня пугают! — вторую руку кладет себе на грудь, растопырив пальцы. — Галилео! Галилео! Галилео Фигаро! Восхитительно! — усмехается, — Ну же, давай! Спой со мной! Ты не можешь этого не зна-а-ать! — растягивая слова, будто дальше поет. Видит, как у Габриеля блестят глаза, и он почти уверен, что и у него блестят тоже. — Я просто несчастный парень, меня никто не любит. — А потом меняет голос, делает его более высоким, словно пародирует кого-то. — Он просто несчастный парень из бедной семьи. Даруйте ему жизнь, освободите из этого кошмара! — протягивает ему руку, открыто приглашая на... Танец? — Давай, поднимайся. — Предлагает он, заставляя Габриеля тяжело сглотнуть. — Ох… Это, — тушуется Габриэль, понимая, что хочет предложить ему парень. — Давай же! — Но я… — Он прикусывает губу, виновато смотря на него исподлобья. — Я боюсь показаться глупым... — Давай будем глупыми вместе? Это не так страшно. — и Габриэль неуверенно кивает. — Будешь кричать "Отпустите его, во имя Господа!" после "Нет, мы не отпустим тебя", как будто в опере у самого Бочелли на сцене, окей? — снова кивок, только уже уверенный. — Раз, два… — Отпустите его! Во имя Господа! — Габриэль выставляет ладони по обеим сторонам губ, свободно крича во всю глотку. — Нет, мы не отпустим тебя! — Отпустите его! Во имя Господа! — улыбка сама просится на губы, затем смех. — Нет, мы не отпустим тебя! — Дэвид перед ним тоже смеется, — Нет, нет, нет! — и театрально, ритмично машет руками, будто он дирижер, и дает команду: "Громко, громко, еще громче черт возьми!", — Мама, мамочка-а-а! Мама, отпустите меня… Вельзевул отвёл от меня, дьявол-а-а! Меня! Меня-я! — и старается сделать голос максимально писклявым. — О да! — и почти что рычит, снова беря в руку ту же палку, "играя" агрессивный хард-рок. — Ну же, давай! Танцуй! — Но... Я не знаю мелодии. — Да похуй! Представь у себя в голове рок-оперу! Габриэль кивает несколько раз и смеется с ситуации в целом. Начинает под ритм в своей голове подгибать одну ногу, и, наконец поймав его, двигается быстрее, в такт бедрам и ногам поворачивая плечами и щелкая пальцами. Улыбка снова просится на губы. — Ты думаешь, что можешь забросать меня камнями и высказать презрение! — Дэвид свободно поднимает руки, совсем отпуская контроль. Габриэль перед ним начинает по новой смеется и двигаться в ответ, стараясь повторить его движения, но выходит не так гибко и ровно в ритм, как-то криво и не суразно. Прикрыв глаза, Габриэль продолжает активнее и активнее. — Ты думаешь, что можешь любить меня и оставить умира-а-ать? — все ближе и ближе, — О, малышка-а-а! Со мной так нельзя, малышка-а-а. Я должен выбраться, должен выбраться отсюда! — придвигается еще ближе к Габриэлю и касается кудрявых волос, гладит их, чувствуя, как мягкие локоны рассыпаются под его рукой, как то самое облако. Юноша перестает дышать, слыша ускоренное биение сердца, и смотрит в глаза напротив – изумрудные и блестящие, а ниже сухие губы, и чувствует теплое прикосновение. — Ты красивый. — прижимает к себе и легонько покачивает. Габриэля бросает в жар, когда он чувствует, как ему в низ живота упирается твердый бугорок. — Прости, травка видно все же действует на меня... — О Дьяво-о-ол! — Габриэль "драматично" стонет в ответ и обнимает за лопатки, пряча раскрасневшееся лицо под пушистой челкой. Смущается и сильнее цепляется пальцами за черную рубашку Кларка. Они едва ощутимо качаются, и Дэвид бы оторвал язык тому, кто не назовет это танцем, потому что, блять, действительно – Дьявол, как же ему хорошо. — На самом деле, всё суета… — длинные пальцы пробираются в его волосы, ласково поглаживая. Дэвид тихо напевает последний куплет, и Габриэль закрывает глаза, ощущая под щекой чуть острое плечо Дэвида, а вокруг себя его тепло. — Это всем ясно: всё суета… Всё суета-а-а... Для меня-я-я… — И у тебя голос красивый. — хихикает Кларку в шею, прижимается, грея нос, и залезает холодными пальцами под короткие рукава рубашки. — Я никогда не ел имбирное печенье, давай попробуем. — перебирает его волосы пальцами, целует пушистую макушку, переминаясь с ноги на ногу. Это напоминало маленький вальс двух тюленей после имбирного пива с водкой где-то на краях колец Сатурна – странное сравнение. — Какой кошма-а-ар! — ластится, трется о чужой подбородок щекой, царапая ноготками руки. — А еще говоришь, что я в подвале живу, тупой Сатурн. — пошатывается из стороны в сторону, но Дэвид держится гораздо увереннее. — Снова умничаешь? — тянет его за руку на траву, роняет на себя, сталкиваясь нос к носу. — Так теплее. Мурашки бегут по позвоночнику, как мыши, Габриэль вздрагивает, но все же кивает. Одной рукой достает до бумажного пакета и вытаскивает из него небольшую цветную упаковку печенья. Аккуратно надрывает спаянный край упаковки и достает по одному для каждого. — Ну и как? — внимательно смотрит на жующего Дэвида. — Не хватает только… — Задумчиво перебирает в голове Кларк, перекатывая на языке кусочек печенья – имбирь, со вкусом овсяного печенья, — Какао. Мой брат любит подобное печенье кушать с ним или просто горячим молоком. Габриэль непроизвольно хмыкает, застыв с улыбкой на губах, потому что тоже так считает. Карамельные радужки отчего-то засияли. — Я почему-то вспомнил свой первый секс в пятнадцать... — Смущенно кашляет и прячет взгляд. — Такой позор. — Почему? — Просто я гей. — Быстро выпаливает и протягивает ему ладонь, чтобы взять еще одно печенье, чуть краснея. — Хотя, в пятнадцать я не до конца это осознавал, но когда у меня не встал на девушку, это просто было фиаско. — Видит, как сияют карамельные радужки, и замечает стеснительную улыбку. — А потом через пол года на пьяную голову я засосался с каким-то парнем на вечеринке в туалете. — С усмешкой. — Как-то так... — А... Как заниматься сексом? — Габриэль спрашивает, поднимаясь с его плеча. Любопытные глазки светятся как маленькие кометы, пока щеки, как красный цвет на светофоре, горят на полную катушку. — Что… Как это чувствуется? Как понять, что это тот самый момент? — Не знаешь? — смеется и почесывает нос. — Ну-у, четких инструкций нигде нет. У каждого он по своему либо ужасающий, либо приятный. Типа... Когда ты неопытен, хорошо, если ты доверяешь тому, с кем хочешь разделить это мгновение, — Дэвид прикрывает глаза. — Это нормально, что сначала будет хорошо только тебе. Ты раскроешься, перестанешь стесняться, и твоему партнеру тоже будет хорошо. Вам обоим. — Я просто не понимаю, когда наступает тот самый момент. — Наверное, когда ты собственноручно снимешь с себя штаны. — Вкусно причмокивает. Жаль, что печенье закончилось. — А че? Есть уже претендент? — с вопросами Дэвид не церемонится. — Придурок. — Прячет нос в его горячей шее, что-то бормочет туда же, обжигая кожу розовыми губами. — Скажи еще что-нибудь на французском. — И мягко касается светлых волос – пшеничные, трогает пальцами щеку, чувствуя покалывание чужой кожи. — Votre voix suffit à vous retrouver dans l'immensité de l'espace et à ne jamais perdre vos repères, — притягивает к груди замерзшего юношу, слегка посмеиваясь ему в макушку. — Перевести? Ладони вежливо замирают возле лопаток, как намагниченные, на мягком кашемировом пиджаке Габриэля. — Да. И все же.. — Твоего голоса достаточно, чтобы найти тебя на просторах космоса и никогда не потерять ориентир. И находя себя в опасной близости к лицу юноши, его персиковым губам и растерянному взгляду, Габриэль покрывается красными пятнами с головы до шеи. Ситуация безвыходная. — Д-дэвид... — Терроризирует губы, жует, сдирая кожу. Кларк внезапно берет его лицо в свои ладони. До чего ж оно у него нежное, тёплое… И смотрит так изучающе, пытливо и долго. Габриэль полностью фокусируется на глазах блондина. Он осмыслить не успевает, как и отпрянуть, застыв статуей, а Дэвид уже аккуратно касается его губ своими. Боязно, не настойчиво. Подхватывает верхнюю, оттягивая ее, затем переходит к нижней. Ненавязчиво вовлекает в поцелуй и чувствует на своих запястьях руки Габриэля. Тот взялся рефлекторно, почувствовав, как начало гореть в солнечном сплетении, и как приятно потянуло низ живота, потом и вовсе так же робко коснулся губами в ответ. Голова его затуманилась из-за навалившихся положительных эмоций этого вечера, поэтому он не сразу понимает, что делает. Что они, черт возьми делают. А когда чувствует чужой язык на своих губах для размягчения, приходит в себя. Габриэль мигом отстраняется, подавшись головой назад, быстро поднимается на ноги и смотрит так испугано, загнано и с влагой на глазах. — Что ты дел… — Черт... — Жует нижнюю губу, не знает, что ответить. — Прости, я не хотел... Просто... — Что ты хотел со мной сделать? — прерывает его. Блеск в глазах Габриэля меркнет. Прямо сейчас ничего не хотелось сильнее, чем вырваться из тесноты на свежий воздух. Не этот, а другой – более горячий и болезненный. Габриэль отходит совсем немного и сгибается в животе, упираясь руками в колени – переводит дыхание. Непрошеные слезы сами лезут в глаза, нос щиплет, и съеживается сердце. — Габриэль, пожалуйста, подожди, — Виновато поджимая губы. — Я не хотел... Честно. — Старается уверенно заглядывать в глаза. Протягивает руку и нежно трёт подушечками больших пальцев скулы, безмолвно просит не закрываться, не пресекать желание договорить. — Прости... Я просто раньше таких людей, как ты не встречал. Габриэль начинает мотать головой, задрожав осиновым листом, и пытается убрать от своего лица руки Кларка, лишь только крепче удерживающие. Без них он, правда, точно свалится на землю. — Габриэль. Но тот продолжает отвергать. — Посмотри на меня, — Дэвид делает ещё шаг ближе, — Пожалуйста. У меня не было желания затащить тебя в постель. Просто понравился как человек. У него дрожат губы, руки, и дыхание стало беспокойным. Понравился? Как… Это понравился? — Нам нельзя… — Выдыхает он, опустив голову. Он ответил на поцелуй, потянулся к человеку, когда у него есть… Он ужасен… — То есть нельзя? О чем ты? — говорит Дэвид, нисколько не улучшая ситуацию. Габриеля по новой начинает трясти. — Потому что я помолвлен, — поднимает большие карамельные глаза, полные слез, — Нам нельзя... — В смысле? Тебе только семнадцать! — Нет... Да... — Ему страшно, он не может взять себя в руки. — Прости, — слёзы всё-таки скатываются с глаз. Габриэль не позволяет себя обнять, отнимает руки Кларка от себя и делает шаг назад, быстро вытаскивая из кармана тот же крем для рук. — Нельзя и неправильно. — Как в бреду нашептывает он, и быстро отдает в чужие руки, практически не касаясь суховатой кожи. — Кремом нужно пользоваться два раза в день, хорошо? — и не позволяет себе развернуться и упасть в тёплые объятия, где все было так хорошо, так спокойно и свободно. Это всё иллюзия. Это не его мир, не его жизнь... — Габриель… — Прости. В груди все сжимается железными тисками, давит так сильно, что Дэвид надеется – расплющит его изнутри. Габриель шумно дышит носом, немо раскрывает рот, как рыба, пытаясь что-то сказать – безуспешно. Слова закончились. Осталась только ложь. Шатен предпочитает как можно быстрее покинуть Кларка, забыть, выветрить его запах из своей одежды, стереть, нет. Содрать его следы со своего тела, чтобы забыть. Жаль, что подобное нельзя сделать с памятью. — Габриэль, подожди! — Дэвид хватает его за тонкое запястье, как за спасительный круг. Надеется еще на что-то? — Мы еще встретимся? — и смотрит так умоляюще. Тянет, прося посмотреть в глаза, во рту пересохло, он оступается и медлит, касается мягкой ладони Габриеля, до боли кусая свои красивые губы. — Да... — Сильно щиплет в носу, нижняя губа дрожит, — Мы еще встретимся. — Тогда... — Он вынимает из кармана штаны ключи от байка, снимает брелок и укладывает в чужие теплые руки, смотря куда-то под ноги. — Прости меня еще раз. — Сжимает кулаки, закусывая губу, чтобы случайно не полились слезы. Твою мать, Кларк, ты, как обычно-сначала делаешь, потом думаешь, идиот. — Мне правда стыдно... — Отворачивается, краснея, слышит громкие стуки собственного сердца, не понимая, что делать дальше, а после чужие всхлипы. Блять. — Прости... Я... — Поднимает на него взгляд, прикусывает губы и плачет. — Правда прости... Я должен тебе сказать... — Еле шевелит губами, руки трясутся, а глаза сами, без его ведома, тихо плачут. Может, пока никто не видит... Громкий сигнал автомобиля отвлекает младшего от не самой приятной беседы. Нет, только не сейчас. Дэвид оглядывается в сторону машины, вздергивая брови до самого лба. Mercedes E-Class – черный и дорогой "глазастик". — Прости и... До встречи. Каждый стук своего маленького сердца Габриель слышал так отчетливо, словно сидел со стетоскопом в ушах, проверял ритм и частоту ударов. Послушно садится в машину, и больше не поднимая глаз на блондина. Если взглянет – в момент сбежит, чтобы сесть на старый байк и убежать куда-то дальше, спрятаться в самом эпицентре Млечного пути, чтобы ни одна душа, мертвая или живая не нашла его. Не нашла их. Дэвид стоит, не шевелится, уши закладывает так, хоть падай. Догнать, встать на пути, перекрыть его. Но... Он стоит дальше на том же месте, руки давно уже покрылись гусиной кожей от холода, а губы быстро высохли. Он сильно сжимает маленький тюбик крема в кулаке, и вернувшись на вечеринку, Кларк падает лицом в подушку в комнате Джеймса, игнорируя всех, даже друзей. Беззвучно кричит на собственную тупость. Может, после двадцати она покинет его, но сейчас... Глушит громко бьющееся сердце и прячет пылающие щеки со слезами в чужую подушку. Глупый. Глупый. Глупый. Крутит крем между пальцами, убирая поглубже в карман, чтобы всегда был рядом. Себя, кажется, в чужой карман карамельного пиджака хочется положить. Какой же ты глупый, Кларк.