Цветут колючки

9 октября.

— Отвали от меня! Ты просто ненормальная, я не собираюсь с тобой разговаривать. Оставь меня в покое! — Квентин, на грани нервного срыва, пилит дверь взглядом покрасневших глаз, покрепче обняв себя руками. Старается дышать ровнее. Внутри разгорается дикая паника вперемешку с дикой болью, которая кусается хуже дворовой собаки. — Я выломаю эту дверь, если ты сейчас же не откроешь мне, сынок! Ричард пытается угомонить тремор из-за подскочившего в крови адреналина. Все тело буквально вибрирует на месте — такое неприятное чувство. — Сынок, сейчас же открой чертову дверь, я тебе сказал- — Никакой я тебе, блять, не сынок! Как говорится: утро начинается не с кофе. О не-е-ет! Нет, нет, нет. У Квентина оно начинается с теплого душа, прикосновения махрового полотенца к телу, а также с «аппетитного» завтрака. Легкий омлет с жидким желтком; с материнской любовью пожаренный бекон до золотистой корочки с каждой стороны и розовые аппетитные сосиски. А это все приправлено ароматными матами, пикантными кулаками по лицу, а также ремнем и страшными гематомами на теле, будто холодное молоко с хлопьями. Вот только жаль, что Рай, просвечивающийся между этих строк, просто уходит нахуй в мусорку и закрывается крышкой «родители». — Отвали от меня, ёбанная ведьма! Грудь словно сдавило тяжелой бетонной плитой, а острая, как полное ведро кусков стекла, обида застряла поперек горла. Квентин кашляет уже какой год, пытаясь выхаркать хоть что-то. — Как ты со мной разговариваешь?! Я твоя мать! — Да какая, блять, ты мне мать? — Дрожь полностью кутает тело, и Квентин уже не контролирует себя. — Ну давай! Будь как отец, который только ступив за порог этой квартиры после клуба, тащил меня за ухо на улицу и оставил прямо вот так. В тонких домашних штанах и майке! Как мокрого щенка за шиворот! Дыра на сердце больше жерла вулкана. Родители собственными руками пробили насквозь, не заласкали, не вылечили. Точно как щенка за шиворот из своей жизни выкинули. — Какой клуб? Отец тяжело работал, Квентин! Ты это прекрасно знаешь! — Ее ярко накрашенные губы сложились в плоскую линию, выражая долбанное недовольство. — Ты сам виноват в том, что раздражал его своим поведением! — Работал? Этот дерьмохеропиздократ имел работу? — Я сейчас вызову полицию, Квентин! Выходи! — Ну так давай! Вызови, покажи им, как мы живем! — Он чувствует, что снова задыхается. Ему нужно забиться в темный угол и успокоиться. — Ох, подожди-и-и! Ты же будешь плести чушь о том, как сильно ты меня любишь. Как на каждый мой вызов полиции ты прикрывалась тем, что я просто глупый подросток, у которого нет мозгов и просто играюсь с телефоном, так мама?! — Желудок снова надоедливо урчал. Еще одна обуза, что мешает просто лежать и бесконечно плакать из-за собственных проблем, — Ну, давай! Вышибай дверь. Пусть все соседи это слышат! — и чувствует, что готов расплакаться прямо сейчас, — Расскажи им как ты хорошо знаешь, где стоят все мои учебники, потому что принимаешь активное участие в моем обучении, да, Ирен? А не потому что ты там прячешь свои косяки с травкой, а последняя вещь отца в этом доме - чемодан, сплошное наркогнездо для твоих любимых покупателей с немытыми руками и чёрными зубами! — Не называй меня по имени! Я твоя мама и делаю это, чтобы обеспечить нас деньг- — Перестань лгать! Я ношу одну и ту же одежду уже 6 год подряд, мама! У меня нет нормального завтрака, ужина и ланча в школу, как у Майкла или Джеймса! — Брюнет всхлипывает, трет глаза рукавами, грязными после ночной прогулки, завтра наверняка вскочит ячмень. — Наш дом похож на долбанный бомжатник! — закрывает лицо руками, проходится по волосам, лишь бы не смотреть на дверь. — Ты не готовишь есть, не стираешь, не моешь. Ты нихуя не делаешь! Это все делаю я, пока ты после банки спиртного валяешься на диване у телевизора! Вдох. Выдох. Только бы не заплакать Квентин, только бы не заплакать.... — Ты хоть раз в жизни дала мне деньги хоть на что-то? Только то и делаешь, что подставляешь жопу тем неандертальцам и тратишь все деньги на свои сигареты. К глазам снова подступает поток горьких слез. Голова болит, а тело бросает то в жар, то в холод, взывая наконец сделать с этим уже что-нибудь, прекратить ту боль где-то внутри. Он хватает свой рюкзак и начинает скидывать туда все самое необходимое на ближайшее время, практически никак не укладывая вещи. Ну да, об аккуратности и речи быть не может. Наверное, снова поживет у Кларков или Миллеров, больше ему не к кому идти. Он понимает, что сейчас делает абсолютную, да и не совсем распланированную (постоянную) хуйню, но глаза боятся, а руки делают на автомате. В голове мелькает примерный план действий: как выйти из этой комнаты и снова не получить по лицу перед уроками. — А ты нет? Уверена, этот твой Кларк тебе не просто так дает деньги? — Слышит, как что-то за дверью бьется о стену. Возможно, стеклянный стакан, купленный для коньяка недавно. Квентин метается по комнате, сгребая в охапку все, что на глаза попадается. — Ты неблагодарный. Спишь в чужом доме, как непотребная блядь. — На секунду останавливается и вздыхает, поджимая губы. — Этот твой сраный байкер… Чем он лучше меня, Квентин? Такой же обдолбанный наркоман, шляющийся по клубам... Не удивлюсь, если подставляет жопу всяким богатым извращенца- Мальчишка буквально выпрыгивает из комнаты, хлопая дверью об стену так, что дом чуть не покачнулся. — Закрой рот! Ты не имеешь права говорить так о нем! — Закипает, воздушный шар внутри вот-вот с громким хлопком лопнет. — Благодаря этому фрику я нормально питаюсь, покупаю хотя бы минимум нужной одежды и оплатил себе долбанное лечение зубов. Знаю вкус лазаньи, яблочного пирога, как пахнет чистый хлопок! А ты что? Сколько ты ходила на собрания? Неделю, Ирен, неделю! Тебе напомнить, что ты трахнула поручителя? — Впивается ногтями в ладони до покрасневших отметин, сдерживает слезы, до боли прикусывая губу. — Ты даже не сказала, что у тебя есть ребенок! Тебе напомнить, как он поставил тебе фингал под глазом? Ты смотрелась, как проститутка, мам! — А то, что ты склонен к неправильным увлечениям, сынок, это нормально? — Выдавливает из себя. — Квентин, думаешь, я ничего не знаю? — На что ты намекаешь? — Думаешь, я глухая по ночам? — Женщина аккуратно берёт руки сына в свои. — Я обсудила это с Джином, и он сказал, что такое бывает. Тебе было недостаточно отцовской любви, вот ты и решил найти её в парне. — У тебя с головой все в порядке? — Квентин вырывает свои руки, откидываясь на пол. — Какая болезнь, какое лечение, я абсолютно здоров. — Любить парней — это ненормально, — В ее голосе слышны нотки агрессии, — Дэвид больной мальчик, и я запрещаю тебе с ним общаться. — С насмешкой говорит она, а Квентин болезненно жмурится. — Думаю, Джеймс со своей мамой — алкоголичкой такой же фри- — Серьезно? А раздвигать свою пилотку перед этими больными уродами, избивающими тебя, так это нормально? Я видел, как они трахают тебя, мам! Как они бьют тебя! Особенно твой Джин — трахоме- Слышится смачный шлепок. Щека парня загорается в ярком пламени от удара. — Я дала тебе все: крышу над головой, еду, воспитание, образование, а ты вот так отблагодарил меня за это? Как ты смеешь мне перечить после всего того, что я для тебя сделала?! — И смотрит на сына с высока, сжимая кулаки до белесых костяшек. Квентин смотрит на мать сквозь размытую пелену жалких слез, не меняясь в лице. Внутри все разрывается на куски, дышать так трудно, что все в груди просто горит. Горло саднит так, будто застревает что-то острое и тяжелое, от чего хочется просто сорваться и зарыдать что есть силы. — И что? Что ты вообще знаешь, щенок? — Шипит, — Я за это получаю деньги, чтобы оплатить наши долги, которые оставил твой папаша! Ты серьезно думаешь, что я буду отпускать тебя ночью с этим больным фриком, который разбил мне стекло недавно? — Совсем не замечает, как мальчишка слишком быстро вдыхает воздух, словно вот-вот схватит астматический приступ. — Квентин, черт возьми, ты должен был стать идеальным ребенком, а не подстилкой, раздвигающей ноги. Тремор не покидает организм, от чего он старается контролировать эмоции и не показывать их, как и обычно, но из-за этого только сильнее начинает болеть голова, и становится тяжело дышать. Ингалятор. Где ингалятор? — За что мне такой позор? — Женщина хватает подбородок сына, чтобы тот посмотрел на нее. — Грелка для чужого члена. — Ты точно больная, — Выкидывает Квентин. Скалится, облизывая новые брекеты, — Слушать противно. Дай я пройду в школу. Делает попытку встать, но чужие руки резко припечатывают его к стене, не позволяя и шагу сделать. — Никуда ты не пойдёшь, пока я не буду уверена, что в твоей голове нет этого позора. — Почти что по-змеиному шипит, не понимая, что слишком сильно сдавливает горло сына. — Почему ты мне не даешь эти деньги? Мы же семья, Квентин. Где ты их прячешь, а? Отвратительно. Квентин сглатывает еще раз, уже неконтролируемо всхлипывая. В горле стоит лезвие. Ещё одно движение — оно точно перережет артерии, и кровь потечёт ручьём, но… Но Квентин скорее отрежет себе язык, чем ответит этой гниде. Насильно проглатывает слова, изо всех сил стараясь сдержать истерику, но она так настойчиво лезет наружу, что слезы и сами без дрессировки капают на щеки. — Кларки — богатая семья. Как жаль, что вместо Мейсона не сдохла его чертова жена, так-то… — Заткнись! — Шипит и с точностью хищника цепляет рукой шею «матери», со всей силы впечатывая ее в стену и высвобождаясь из захвата. Голова идет кругом от эмоций. Все тело ужасно трясет. — Заткнись! Заткнись! Заткнись! — И толкает ее, не выдерживая такого поведения со стороны «родного человека», отчего та ударяется боком о стол, — Быстро заткни свой рот, поняла? — Уже задыхался в собственных слезах. — Да я тебя этими руками вырастила. Понимаешь? Вырастила. — Хватает его за запястье, крепко сжав. Квентин отдергивает свою руку, но высвободиться так и не удается. Душно, противно, липко. — Отпусти меня! — Чуть громче произносит брюнет, продолжая дергать своей рукой. — Да послушай! — Отстань. Я не хочу ничего слышать от тебя, сука. За маты ему ни капли не стыдно. — А я ещё ведь до рождения чувствовала, что сын у меня настоящим ублюдком родится. — Лучше вообще на свет не родиться, чем иметь такую мать, как ты. — Язвительно выкидывает Квентин — Ах, вот как? — Женщина перехватывает его за воротник черной толстовки, приближая к себе. — То есть мне стоило отдать тебя в приют? Чтобы ты спал в комнате на двадцать человек, пытался урвать себе покушать, чтобы не голодать, молчу уже об одежде да? Квентин впивается в нее глазами, полными боли. «Мать» всегда умела задеть его, сделать больно — но никогда, еще ни разу, она не задевала самого болезненного. — Из дома моего полностью выметайся, вещи свои можешь хоть завтра забрать, только когда меня дома не будет, понял? Видеть тебя сил моих больше нет. — В который раз ты выгоняешь меня из дома? Потом что, будешь возвращать назад, потому что социальные службы резко вспомнили о твоем позорном существовании? — И отталкивает от себя «маму», проводя рукой по своей шее, — Иди на хуй. — И чтобы больше я от тебя ни слова не слышала, понял? В ответ лишь звук захлопнувшейся двери и распахнутое от сквозняка окно. Капюшон тонкой толстовки намокал от моросящего утреннего дождя, а ноги хлюпали в едва живых кроссовках. Но на это Квентину было все равно. Ему было просто тяжело даже думать о проблемах, не то чтобы их как-нибудь решать. От и плетется пешком до знакомого дома. — Что ты здесь делаешь? Мальчишка не оборачивается на голос, прекрасно знает, чей он, даже не удивляется. Зато чувствует не вельветовую, а спортивную куртку на своих плечах, также привычно пахнущую сигаретами. После той вечеринки Кларк редко надевал свою вельветовую. Не хотел затмить запах вишни уродливым запахом сигарет и пота. — Ты чего сидишь тут? Загораешь? — Кларк улыбается уголками губ, но стоит тому поднять на него лицо, как улыбка медленно поползла вниз, — Опять она? — И Квентин кивает. Блондин заходит обратно в дом и возвращается уже с пакетом льда, прикладывая холод к покрасневшей щеке Ричарда. Кулаки снова навязчиво чесались. — Мне пойти и снова разбить машину ее кавалеру? — Не надо. Думаю, когда он наезжает на ямы, то встряска такая сильная, что мозг с головы падает в задницу. — Зажевывает губу, пробираясь гусиной кожей. Это надо было еще забыть носки «дома»? — Страшно подумать, как ему удаётся обманывать естественный отбор. Или на него действительно есть план Божий. Дэвид хмыкает. — Его снова интересует твоя девственность? — Садится рядом и достает пачку сигарет с зажигалкой из кармана штанов. — Педофил проклятый. — И кладет возле парня на лестницу. — Вчера хотел отвести меня в больницу, чтобы проверить ее. — Разглядывает белую пачку. — Мама рассказала ему, что я из гомиков, и теперь его слишком сильно волнует судьба моей задницы. — Квентин сильнее прижимает пакет к щеке. Он поворачивает голову к Кларку, спрашивая: — Я трус? — Я бы назвал тебя глупым, но твои оценки и знание алфавита в два года будут с этим не согласны. — Достает две сигареты из пачки, прикуривая себе и Квентину. — Я не могу больше там жить, — Хмыкает, пристраиваясь к боку парня, — В последние время у нее появилась идиотская привычка раздавать мне советы и учить жизни. А когда я ответил, что не нуждаюсь в них так же, как и в отце, она меня бьет. — Квентин вздыхает, откидывая лед за спину. — Прости, что снова приперся. — Стряхивает пепел в какой-то любезно поданный Кларком стаканчик, смотрит на длинные пушистые ресницы и губы, обхватывающие сигаретный фильтр. — Похуй. — Прикусывает нижнюю губу и также тушит сигарету в стаканчик. — Джеймс скоро подъедет. Надо собраться в школу. — Джеймс? Ты сегодня не на байке? — Мы, кажется, хотели в Мак поехать. — Прижимает Квентина ближе к себе, зарываясь пальцами в мягкие кудрявые волосы. — Кажется, отек быстро спал. — Скоро годовщина, да? — Хрипит куда-то на ухо, глубоко вздыхая. — Хотел поехать с тобой, чтобы поддержать. Не знаю, стоит ли, но мне на твоем месте было бы очень одиноко. — Говоришь, что трус, а мне вон какие вопросы не боишься задавать. — Дэвид грустно хмыкает. Скалится, опять прикусывая губу. — Вдруг я тебе фингал добавлю? — Врешь, — Шепотом, — Не обидишь меня, парнокопытное. — Вставай, нам нужно собираться. — И дергается от него немного в сторону. — Дэвид. — М, что? — Ты все еще думаешь о том парне? — Внезапно спрашивает, ковыряя заусенцы на пальцах. — Да, — Кларк отвечает без колебаний, — А что? — И засовывает руки в карманы свободных шорт. Опять смакует его имя на своих губах. — Да так… Ничего. — Смотрит на крем-брелок, торчащий из кармана его вельветовой куртки. Помнит, как на уроке истории, Дэвид на задней парте собственноручно делал его для ключей — сначала иглой, а после украденным у учителя дыроколом пробил пустой тюбик. — Думаешь, он еще вернется? — Не знаю… — Подает свой бас Дэвид и тянет маленькую улыбку. Квентин решает промолчать, ибо боится сказать что-то глупое. — Идем. — Переводит взгляд на дверь, — Я слышу шум на кухне, мама проснулась, — И наклонившись, указательным пальчиком пунькает его по носу, от чего тот сразу чуть вздрагивает от неожиданности и поджимает ладони, как лапы к груди. Квентин мнется, облизывает губы и тупит взгляд в траву. — У нас сегодня блинчики. — Квентин? — Несколько мгновений, и к ним навстречу выходит она. Женщина потрясающей красоты, которую Квентин прежде только по телевизору видел или в модных журналах его одноклассниц. Идеально сидящий по фигуре темно-зеленый костюм с расширенными плечам, аккуратные светлые локоны спадающие ниже плеч, обрамляющие лицо, и невероятная улыбка, вот только прикрытые тональным кремом синяки и потухшие большие оливковые глаза выдают свое - в них всемирного масштаба молчаливая тоска и грусть по любимому мужчине. — Что-то случилось? — удивляется, чуть сдвинув манжет, бросает взгляд на золотые часы и снова переводит его на них, остановившись на Квентине. — Ма-а-а-ам, — Дэвид закатывает глаза и целует мягко женщину в щеку, — Как будто ты не знаешь. — Как будто ты не знаешь, — Она пародирует его голос и так же закатывает глаза. — Квентин, ты еще ничего не ел? — И по-доброму заглядывает ему в глаза. Заботливая и приветливая, с ядерными бомбами, срывающими в ее сердце каждый день. — Идём, позавтракаешь с нами, а то мой невежественный сын, похоже, не умеет нормально принимать гостей. — И произносит с домашним теплом в голосе, который Квентин так обожает. — С-спасибо… — Он неловко смеется и нервно косится в сторону Дэвида. — Ваша чудесная лазанья закончилась уже... — Ох, ясно. — Роза не меняет своего выражения лица, все так же немного смущенно и напряженно улыбается. — Проходи. — и кладёт ладонь на его спину, ведёт его в гостиную, звонко стуча каблуками. — Вот, держи. — Достает ему махровые кремовые тапочки с милыми утёнками. Сразу видно — покупка Майкла. — Прости за вид, собиралась на быстроруч... — Вы всегда выглядите великолепно, миссис Кларк. — И надевает тапочки. — Учту. — В уголках глаз от улыбки собирается легкая сеточка морщинок. — Дэвид, иди разбуди Майкла, скоро садимся за стол. Квентин, подожди внизу, я приготовлю ванну для тебя. — И мягко треплет его по плечам, гладит слегка, внушая постоянное и такое домашние доверие. — Ага-а. — Дэвид почесывая голый живот, зевая. — Иду поищу обувь для него. — И получает невесомые поцелуи в макушку. — Блин, мам... Помада! — Приношу гигантские извинения. — И нежно целует его в щёку, оставляя след от ярко-алой помады. — Мам! — Я тебя тоже люблю! — Она посылает ему воздушный поцелуй, и убегает на верх. Мать семейства оставляет мальчишек в гостиной, и, благодаря чужому добродушию, Квентин чувствует себя немного свободнее и лучше. Эта тридцати шести летняя женщина с ямочками на щечках и светло-оливковыми глазами дарит столько любви, что Квентину только и приходится по ночам мечтать, чтобы в параллельной вселенной он носил фамилию Кларк, ел блинчики и получал стабильные, как курс доллара, поцелуи перед сном. — Я сейчас приду. — Дэвид уходит вслед за мамой, стирая большим пальцем след. — Окей. — И воспользовавшись их отсутствием, решает немного осмотреть дом на наличие изменений. Он проходит в гостиную, ошарашено пялясь на мольберт и пол, застеленный разными тряпками за диваном. Вокруг них были разбросаны грязные от краски кисти, краски, засохшая палитра с двухсантиметровым слоем масленной краски — Майкл не жалеет, выдавливает все из тюбика. И два еще нетронутых холста. Майкл не врал — он правда увлекся написанием картин. Мальчишка заинтересованно рассматривает полки и тумбы, незаметно трогая понравившиеся новые вещи, после аккуратно раскладывая все по своим местам. Не то чтобы Квентин был очень наблюдательным, но, кажется, миссис Кларк являлась настоящей барахольщицей. Собирают пыль у нее много безделушек: от крошечных статуэток до фото рамок, которые Квентин с интересом по новой спешит рассмотреть. На фото много Дэвида и Майкла с самого младенчества и до настоящего всегда рядом с матерью и отцом, стоящие позади. Те, словно ангелы-хранители, тенью сопровождают каждый кадр со своими детьми, и Ричард по-человечески завидует такой крепкой родственной связи. А в душе злится на Дэвида за то, что тот иногда так пренебрежительно относится к матери и брату, не ценит того, что имеет. На дальней полке самая большая фотография с черной лентой, обмотанной на уголке. Квентин поднимает ее, проводя по стеклу пальцами, над лицом невероятно похожего на Дэвида мужчины — Мистер Кларк. Квентин аккуратно ставит рамку на место, после заинтересованно перемещаясь к стеклянному шкафу. Первый раз придя сюда на ночлег, Квентин понял, что их мать устроила здесь что-то вроде стенда достижений, расставив грамоты и сертификаты ее сыновей. В самом низу поблескивал маленький кубок и несколько медалей, для рассмотрения которых Ричарду пришлось присесть на корточки, чтобы внимательно рассмотреть. Он отчетливо читает выгравированное имя Дэвида и вздрагивает, слыша знакомый голос: — Тебе не надоело постоянно рассматривать? Вздрагивая, Квентин оборачивается, замечая Дэвида. Кларк смотрит ровно на него, чуть приподняв уголок губы, будто ожидал такой реакции. — Прости. — Ставит все на место и закрывает шкаф. — И все же… Может мне поехать с тобой? — Можешь идти мыться. — Трёт глаз, аккуратно делая это указательным пальцем. — Ванная свободна, мама вещи уже положила для тебя. — У тебя разве есть что-нибудь на мою ногу? — Пусть Квентин давным-давно и украл чужие тапки, ходить в них можно было только дома и о-о-очень аккуратно, уличную обувь еще не приходилось одалживать. — У тебя большие ступни! — А у Майкла маленькие, — И выгружает перед ним кроссовки брата. — Выберешь себе. — Резко хмурится, облизывая пересохшие губы. — Кстати о нем… Пошли будить. — Квентин кивает и вместе с Дэвидом стартует к лестнице наверх. На втором этаже дома всего несколько комнат: ванная с туалетом и, стандартно, две спальни. Первая — родительская, вторая — братьев. Квентин медленно приоткрывает щелку, заглядывая внутрь комнаты, но видит только маленький комочек на одну большую расправленную постель. За окном только начинает светать, понемногу заливая комнату оранжевым. Первые лучи коснулись подоконника, заваленного учебниками, тетрадями и журналами, затем скользнули по включенному компьютеру, бардаку на столе в виде пустых алюминиевых банок из-под энергетиков, еще каких-то журналов, открытых книг, тетрадей, и пару разбросанных шмоток на полу, вперемешку с игровой приставкой и маленькой укулеле. — Майкл даст тебе свою толстовку и штаны. — Резко сзади вырастает Дэвид, положив руку на чужое маленькое плечо, чем пугает парнишку. — Еще раз так напугаешь, я тебя на полу разложу. — Квентин толкает парня в боковину локтем, от чего тот стонет от не слишком сильной, но неприятной боли. — Толствовка из его коллекции? — Ага. — Надеюсь, ты не участвовал. — Если рисовать писюны, то только на фоне «Цветущие ветки миндаля» — Отвратительно. — Никакого толка из тех лекций по искусству, только сухой терн и те же писюны. — Эй, цыпленок, доброе утро, — Дэвид медленно заходит в свою комнату — тихо как на кладбище. А еще ужасно холодно. — Мама приготовила блинчики сегодня. — Кусает губу и переводит взгляд на кровать. Майкл зарылся в тонкое одеялко по самые уши. С ночи они не закрыли окно, и теперь утренняя прохлада щекотала пятки уже Дэвида. Старший мягко улыбается и приподнимает край одеяла. — Ма-а-а-айк, давай под- — Блинчики! — Но Майкл как призрак нападает сзади, прыгая на спину. Старший еле успел подхватить его за бедра, чтобы он не упал, и случайно задевает ногами пустую бутылку из-под энергетика, что со звоном покатилась по паркету. Нет, серьезно, сколько можно пить энергетики? — Боже, ты, блять, напугал меня! — Первое, что выдает взъерошенный, словно воробушек, Дэвид, который не думает сейчас ни о чем кроме еды. — Мама запретила тебе материться. Говорила, чтобы ты надевал себе резинку на запястье и при желании грязно высказаться — оттягивал ее, — Младший обнимает его за шею и сонно тянет улыбку. — А где ты был? — Ловил единорогов. — Кларк доходит до своей кровати и, припарковавшись спиной к постели, аккуратно выгружает младшего на нее. — И как? — Черты, сбежали на свою радугу, но я успел передать послание для папы. — Какое?! — Что маленькая гусеница по имени Майкл многовато ест сладкого, поэтому она не станет бабочкой, так как ее крылья прилипнут к заднице. — Врун! — Майкл встает с кровати и нападает на старшего, а тот начинает визжать и извиваться от щекотки. Он помнит его слабые места. — Ты такой врун! — Улыбается во все тридцать два зуба, прижимаясь к нему плоским животом. — Б-боже, перестань! — И Майкл слышит его искренний звонкий смех, видит его яркую улыбку. Это так обворожительно. — Майкл, х-хватит! — Старший подхватывает брата за талию, когда чувствует, что начинает падать назад. — Майкл, хватить! — Хихикает мальчишка и пародирует брата, держась за широкие плечи. — Если ты будешь мало улыбаться, то превратишься в носорога. — Ох, а ты значит — та птичка, которая чистит меня от паразитов? — Пытается уложить его на диван, но тот вцепился как коала. — Слезь с меня, ребенок. — Мне уже шестнадцать, Дэвид! — Начинает орать и хныкать. — Что ты сказал, креветка? — Издевается, пытается отлепить от себя брата. — Ты очень глупый носорог! — Хнычет тот и дует губы, забираясь с ногами на него целиком. — Господи, боже, — Еле как успевает ухватить младшего за бедра Дэвид, а потом вздыхает и снова принимает попытки его от себя отлепить, — Точно ребенок. — Наконец скидывает брата с себя, от чего тот падает на кровать. — Дэви-и-ид, а как зовут твоего друга? — Слышится спустя минуту после того, как брат стягивает с себя футболку и выкидывает на пол. — Какого друга? — Который живет у тебя под кроватью. Старший резко хватает огромный черный фонарик, включает и чуть ли не ныряет под нее, как рыбка в кораллы при виде акулы, чтобы проверить в чем дело. Но он видит только Майкла на другом конце «дыры», который сразу начинает ржать. — Ты знал, что носороги боятся только людей? — Добавляет он и снова заливается смехом. — Видел бы ты свое лицо! — Я думал там паук! — Ты боишься пауков? — Я скажу маме, чтобы ты сегодня ни одного блинчика не получил! — Ты не поступишь так со мной! — Да! — Нет! Младший гоняется за ним по всей комнате, а потом валит спиной его на пол. Тогда Дэвид моментально перекатывается и зажимает его запястья первым, чтобы тот больше не смел распускать пальцы. — Мне что, всю Нутеллу съесть? — Строит недоумение старший, пытаясь отдышаться. Но Майкл лишь смеется заливисто, из-за чего старший Кларк улыбается следом, ведь его улыбка такая заразительная. — Ты не ешь сладкое. — Вынимает из ослабшей хватки свои руки, пальцами зачесывая отросшую прядь за чужое ухо. — Ладно, твоя взяла. — И отводит взгляд, падая спиной рядом с братом. — Дэвид. — Мягко зовет, рассматривая капли дождя на окне. — М, что? — Косится на профиль брата. — Ответь мне. — Майкл разворачивается к нему целиком. — Где ты был? Дэвид оджимает губы, подвигав нижней челюстью. Воет волком в глубине души, разглядывая уставшие глаза брата. Не спал. Ждал. — Я просто гулял. Мне приснился папа, да и годовщина скоро. — Врет, облизывая свои губы и метаясь взглядом на чужие голубые глаза. Это пытка, которую уготовила ему судьба. Пытка собственных чувств. — И я ничего не принимал. — Врет вопреки самому себе. И рука, мягко треплющая волосы. Он принял. Привычный экстази, запив его алкоголем, а после – два пальца в рот, чтобы выбеливать это дерьмо, вместе со всеми органами и долбанный клубок боли в легких. Он мешает ему дышать, спать и есть. Он мешает ему жить. — Точно? Старший кусает язык. Вина гложет изнутри. Нужно с этим закругляться. — Точно, цыпленок. — И убирает с его лица спавшую на лоб челку, косясь на фигуру у двери. — К нам гости на ночь. — Квентин…? — Только сейчас заметив чужое присутствие, Майкл вздрагивает. — Ты давно тут? — Тормозя на месте, будто тяжелый валун упал на плечи. Весь отекший, с безумно красным носом, в два раза увеличившимися глазами, в которых лопнули все сосуды, и таким отчаянием, что Майкла изнутри сводит болью. — Мама снова…? — Просто вспомнил об еноте, которого недавно спас Раф. — Не говорит, шепчет. Ковыряет пол носком тапочек и прячет почти что всё лицо в своей толстовке. — Но ведь он так и не съел тот кокосовый батончик… Дэвид только тычется языком в щеку и поднимается с пола. Открывает шкаф, переодевшись в чистые, сухие джинсы и белую футболку, и хлопает дверцами шкафа. — Зато он точно сейчас где-нибудь объедается хлебом. — Выдыхает воздух и губами пытается что-то снова произнести, но не выходит. Майкл поднимается и маленькими шагами подходит к брюнету — нехитрые махинации и вот он руками заваливая Квентина на кровать. И обнимает крепко-крепко. Посмотришь на Майкла: школьник школьником. Милый, маленький, чаще всего в мягких оверсайз свитерах или кардиганах. Первое, что всегда приходит на ум Ричарду только стоит почувствовать Майкла рядом: нежность. «Всё хорошо» — стандартно, что хочется сказать. — Я могу почистить и тебя от паразитов. — Выдыхает ласково, и опуская небольшие ладошки на мокрое лицо, растирает большими пальцами влагу. Это пиздодушое «Всё хорошо» — будет резать душу хуже топора. — Я вчера нарисовал розовые тучки на толстовке. Хочешь ее примерить? И ведь Майкл всегда такой мягкий, осторожный, но яркий, как солнце в августе, когда смеется. А сейчас он лишь печально-нежный: почему-то умеет уловить настроение других, умеет говорить так мягко, что Квентин лишь поднимает глаза, полные влажной пелены. Квентин слабо прыскает смехом, а на фоне все еще плачущих глаз, это смотрится очень мило и несуразно. — Что она тебе сказала? — Поглаживает мягко по спине, плечам, волосам. — Лишь то, что я и так знал. — Шепчет Квентин шмыгая носом. Он снова обнимает Майкла в ответ, чувствуя лишь новый поток слез, через которые выходит чрезмерная для его души и сердца боль. — Умничка, поплачь. — Поддерживает тихо, оставляя мягкий поцелуй на макушке и давая выплакать в себя всё, что Квентин только сумеет.