Маленький принц

май 1973-го...

      На улицах столицы цвел май: распустилась голубая сирень, душистая кокетка-акация надела белоснежные сережки, парковые клумбы украшал алый ковер из тюльпанов. Цвела и Евгения, точно английская роза, от любви и счастья материнства. Глаза ее сияли, улыбка не сходила с губ. Всему виной — любопытный почемучка, задающий миллион вопросов.       Космосу шел четвертый год. Мир вокруг казался огромной таинственной загадкой, в которой ну просто необходимо как можно скорее разобраться. Что, зачем и почему — мальчика интересовало все вокруг: почему облака не падают на землю, зачем пчёлам нужен мед, из-за чего полярный брат бурового медведя полностью белый и как может добрый доктор Филипповский делать такие болючие уколы?       Традиционная истерика в поликлинике обычно компенсировалась двумя порциями мороженного и прогулкой по Воробьевым горам. Это было, действительно, какое-то сакральное место, место силы и памяти. Место, с которым у каждого москвича ассоциируется что-то свое.       Алексей Дмитриевич часто привозил сюда малышку Женю. Тогда, в пятидесятые, народ называл Воробьевы горы Ленинскими, и здесь еще не были построены Лужники. На их месте располагались живописные холмики, на которые Баженовы могли смотреть часами и болтать о чем-то высоком и поэтичном, лопая эскимо на палочке. Советский пломбир — это тот самый вкус детства, радости и беззаботности, который невозможно забыть. Преподаватель Жени по французскому как-то поделился со студентами занимательным наблюдением: его знакомые иностранцы специально приезжали в Москву с целью отведать знаменитое советское мороженое. Ну еще, конечно, чтобы увидеть классический балет и сходить в цирк с Никулиным.       Космос носился по дорожкам, гоняя голубей. Обожал маленький шкода вбегать в стаю птиц и подпрыгивать высоко-высоко, будто и сам хотел взмыть вверх. Небо манило его. Мальчик просил папу купить миллион воздушных шариков, а маму раздобыть волшебный зонтик, как у Мэри Поппинс. Он дул на одуванчик и сокрушался: почему не может беззаботной пушинкой летать по белому свету.       Как-то раз четырехлетний малыш пожаловал к отцу в кабинет на серьезный разговор. Юра усадил сына к себе на колени, отложив астрофизические дела. Ребенок был центральным светилом на его небосводе.       — Сынок, а как же мы с мамой? Ты улетишь, а нам что, прикажешь, делать?              — Ну вы же до меня как-то жили.              — И грустили. Без тебя, знаешь, как плохо было?              — Вы что, без меня не справитесь? Вы же такие большие! — разочарованно нахмурился мальчик.              — Без вас, — Юрий мягко щелкнул по любопытному носику кончиком пальца, чем тут же вызвал детскую улыбку, — без вас, без детишек, мир взрослых существовать не может. Вот я даже представить не могу, даже на секундочку, что ты в один день куда-то от меня уйдешь.              — Ты будешь плакать?              — Еще как буду, — признался парень и крепче прижал к себе сына.              — Я не видел никогда, как ты плачешь.              — Потому что с тобой я самый счастливый. А если ты улетишь на небо, я буду тосковать.              Космос сосредоточенно смотрел в глаза отца, думал-думал и наконец серьезнейшим тоном выдал:              — Тогда, пап, я больше не хочу быть летчиком. Чтобы ты никогда не плакал.              Мальчик обвил отца за шею и прижался к нему всем своим крохотным тельцем. Четырехлетний малыш, доброе сердечко которого было готово принять в объятия весь мир.       Евгения тихонько наблюдала за трогательной картиной в щелочку двери. По нежной девичьей щеке пробежала слезинка. Девушка всегда была сентиментальной, но единство отца с сынишкой какой-то особенной гармонией отозвалось в ее душе. В разговоре этом было нечто большее: признание в бесконечной любви и клятва быть всегда рядом.              После прогулок на Воробьевых Евгения с сыном обычно забегали на часик другой к ее родителям, что жили неподалеку. В квартире Баженовых было уютно и светло независимо от погоды и времени суток. Атмосфера любви, покоя, уважения и тепла царила в этих стенах, которые украшали семейные фотографии и иконы святых.       Анна Николаевна достала из духовки сдобные булочки, посыпанные сахаром — такое простое лакомство, от которого ее любимый внук был без ума. А если подать их с клубничным джемом или липовым медом, счастью сладкоежки не было предела.       Евгения, подперев подбородок кулачком, любовалась родным видом на Москву. Когда-то за этим обеденным столом, так ладно разместившимся у огромного окна, она делала школьное домашнее задание. Позже, во времена студенчества, пыталась зубрить конспекты по истории декоративно-прикладного искусства, но учебе мешали мысли о старшекурснике с красивой улыбкой и романтичными рассказами про звезды и космос.              — Евгеша, — ласково окликнула ее мама. — Достань сервиз, пожалуйста. Чайник скоро закипит.              Девушка подошла к шкафу с посудой. Коллекция красивейших кружечек и блюдечек постоянно пополнялась — такая была слабость у Анны Николаевны, помимо украшений с натуральными камнями. Глаз пал на саксонский фарфор из ГДР, снискавший у советского народа название «Мадонна». На посуде была изображена мифологическая сцена соблазнения нимфы Каллисто Зевсом. Он принял вид богини Артемиды, склонив нимфу к ласкам, а через девять месяцев Каллисто родит Аркада, будущего легендарного царя Аркадии. Разразится грандиозный скандал, в результате которого превращенная в медведицу нимфа с ребенком-медвежонком сбежит на небо и превратится в созвездие Большой Медведицы. Юра страшно любил эту легенду. Парадоксально, но факт: ученый-астрофизик, раскрыв рот, слушал древние мифы, связанные со звездами.              Звезды. Звезды… В глазах замерцали лучи и блики. Руки вдруг резко ослабли и затряслись, отчего поднос с сервизом заходил ходуном, а чашечки тревожно задребезжали. В затылке запульсировала боль. В ушах поднялся гул и писклявый звон, словно с девушкой пытался выйти на связь какой-то внеземной корабль на недоступной человечеству ультразвуковой волне. Еще мгновение и, кажется, она упадет в обморок.              — Родная? — мама вовремя оказалась рядом. Она приобняла дочь за талию, а другой рукой придержала поднос. — Евгеша, что такое?              Девушку от волнения прошибло в пот. Она кое-как доковыляла до стола и, установив поднос на столешницу, рухнула на стул.              — Доченька… Что с тобой?              Евгения молчала. Она зажмурилась и трясущимися пальчиками массажировала виски, надеясь, что очередной приступ мигрени скоро пройдет.              — Опять боли? — перепуганная Анна Николаевна гладила девушку по спине. — Женя!              — Угу…              — Погоди! Я поищу таблетки.              — Не надо. Сейчас пройдет.              Молниеносно стреляющая, дергающая боль настигала нередко. Правда, последние пару месяцев совсем уж зачастила. Иногда такие приступы сопровождались парой капель крови из носа, но Евгения не придавала этому значения. Лет до четырнадцати такие кровотечения были ее ежедневной рутиной. Врачи тогда грешили на перестраивающийся юный организм.              — Евгеша! Я тебе уже полгода талдычу…              — Мамочка, прошу. Не начинай.              Несмотря на то, что приступ прекратился, девушка покорно приняла из рук Анны Николаевны аспирин и стакан воды. Лишь бы мама не нервничала и не беспокоилась зря.              — Вот не посмотрю, что ты уже сама матерью стала. Возьму за ручку и поведу в больницу, как маленькую. И пусть тебе будет стыдно! — взволнованная женщина тихонько стукнула кулачком по столешнице.              «Грозный» вид вызывал лишь теплую улыбку: Баженова старшая хлопала кукольными ресничками, поджав губки в твердом намерении воплотить свои страшные угрозы в жизнь. Такая забавная. Евгения усмехнулась и прикрыла рот ладошкой.              — Мамочка, я так тебя люблю.              Девушка прижалась к матери и Анна Николаевна, воин с копной светло-рыжих струящихся локонов, вмиг оттаяла. Она заключила свою любимую драгоценность в объятия, вспоминая все, через что пришлось пройти ее дочери несколько лет назад. Настрадалась, натерпелась: сколько же слез было пролито в шестьдесят девятом. Пусть Господь убережет их семью от бед и горя, а ее девочку от тяжелых испытаний.              Из дальней комнаты, из кабинета Алексея Дмитриевича, доносился заливистый хохот. Говорят, детский смех — это ангельские струны. Чудо, которое не оставит равнодушным даже самого жутчайшего циника. А дети — это прикрытие, чтобы в солидном возрасте предаваться незатейливым радостям жизни: бегать с мячом, в снежки играть, на саночках кататься. На что еще надеяться, когда тебе чуть меньше шестидесяти, а душа ребяческая? Разумеется, вся надежда на внуков!              Тайком подкравшись к двери кабинета, женщины увидели, как декан градостроительного факультета, заслуженный педагог и уважаемый человек перемещается по паркету на коленках, а на его спине сидит хихикающий всадник.              — Пап! — сквозь смех попыталась возмутиться девушка.              — Женек! Я Буцефал, верный конь. А это, — мужчина глянул на Космоса из-за плеча. — А это мой Александр Македонский!       — Космик, ну как тебе не стыдно? — Евгения подняла ребенка на руки. — У дедушки спина болит.              — Ничего у меня не болит. Я еще хоть куда, — Алексей Дмитриевич кряхтя поднялся с пола и погладил треклятую поясницу. — Жеребец!       — Ох, и жеребец, — нежно улыбнулась Анна Николаевна, поправляя растрепавшиеся волосы мужа.              — Сынок, ты что учудил у деда в кабинете?              На полу валялись в полном космическом хаосе профессиональные циркули, транспортеры, линейки и изрисованные цветными карандашами листы чертежного ватмана.              — Деда сказал, я примерял профессию! — с важным видом заявил малыш, восседая на маминых руках.              — Да ладно! А деда тебе не сказал, что в цирк неряшливых мальчиков не пускают?              — Не сказал, — спесь мальца чуть спала.              — Правда? А как же мы завтра на тигров пойдем смотреть?              — Ну ты же никому не расскажешь, — хитрый лис применил запрещенный прием — начал чмокать маму в щечку.              — Не подлизывайся, Космик, — сердце Евгении таяло от нежности, но воспитание — дело тонкое: надо держать лицо. Девушка опустила сына на пол и строго сказала: — Наводи порядок, а мы тебя будем ждать за столом.              Македонский, попавший в засаду, надулся и недовольно сложил ручки на груди. Он решил обратиться к титанам, которые всегда его выручали:              — Ба!              Анна Николаевна посмотрела на непреклонную в своем решении дочь: девушка мягко улыбалась, но при этом едва заметно помотала головой.              — Солнышко, мама права. Надо прибраться, — с виноватым видом отозвалась Баженова-старшая.              Дед, сердобольная душа которого не могла смотреть на муки внука, не сдержался:              — Так, дамы, — аккуратно подталкивая жену и дочь к выходу, заговорил Алексей Дмитриевич. — С вас чай, с нас — чистота. До скорой встречи.              Он закрыл дверь и, прислонившись к ней спиной, хитро подмигнул внуку. Мальчик довольно хихикнул: знал, что кто-кто, а дед, совершенно точно, не бросит его наедине со свалившимися трудностями.              — Ну что, рыцарь круглого стола? Приступим к уборке?              — Да, капитан мой! Капитан! — Космос захлопал в ладоши и ринулся в бой за чистый кабинет.              Крохотная комнатка прошла длинный путь: задумывалась в качестве библиотеки, потом стала игровой для малышки Жени и лишь годы спустя переквалифицировалась в кабинет декана архитектурного университета. Так или иначе весь этот путь был увековечен: шкафы до отвала забиты книгами, на стенах висели фотографии улыбчивой синеглазой девочки, стол завален студенческими чертежами и курсовыми.              Космос с высоты своего полета смотрел на высоченные книжные полки, словно на недостижимые горные вершины:              — Деда, зачем тебе столько книг? Ты их все прочитал?              — Конечно, Космик. А некоторые даже по нескольку раз.              — А зачем? У тебя плохая память?              Мужчина мягко рассмеялся, скручивая ватман в тубус. Милейшие сердцу разноцветные и немножечко кривые чертежи он обязательно сохранит на память.              — Ты знаешь, Космик, большинство людей проводят жизнь в тихом отчаянии. И только лишь поэзия может расшевелить любую душу.              — Потому что это красиво? — мальчик открыл дверцу шкафа и пальчиком провел по корешкам томов и собраний великих мыслителей.              — Люди читают и сочиняют стихи, потому что мы представители человечества, а человечеством движут чувства. Медицина, юриспруденция, бизнес, прикладные науки — все это, конечно, благородные занятия. И они необходимы, чтобы обеспечивать нам жизнь. Но поэзия, красота, романтика, любовь — вот, ради чего стоит жить!              — Красота, романтика, любовь... — словно заклинание, шепотом повторил малыш, разглядывая расписанный золотыми узорами томик Байрона.              — Хочешь дам тебе один совет, Космик? — таинственно улыбаясь, интриговал дед.              Малыш закивал головой. В синих глазах взрывались фейерверком искорки интереса и восторга.              — Мама твоя скажет, что ты еще маленький для такого разговора, но я чувствую, что ты необыкновенный, особенный мальчик, — дед приложил ладонь к груди внука, чувствуя ритмичный стук горячего сердечка.              Детское личико озарила горделивая ухмылка. Конечно, он особенный. Он же маленький принц!              — Лови мгновение... — пафосно протянул Алексей Дмитриевич. — Ты понимаешь, что это значит?              Космос признался честно: отрицательно помотал головой.              — Будь добр, достань фотоальбом в красной обложке.              Малыш взял с полки фотокнигу, хранившую в себе не одно, не два, а тысячи мгновений. Он принес ее деду, расположившемуся на ковре, и сел рядом. Мужчина распахнул альбом. С первой фотографии на мальчика дружелюбно смотрели четверо ребят лет семи, друзья или одноклассники Алексея Дмитриевича. Глаза их были наивны и чисты, взгляд неиспорчен и искренен.              — Как бы ни казалось невероятным, Космик, но каждый из нас в один момент перестанет дышать, похолодеет и умрет, — грустно произнес дедушка, поглаживая черно-белые улыбки. — Вглядись в эти лица из прошлого! Эти ребята мало чем отличались от тебя. Они так же верили, что им уготовано великое будущее. Смотри, их глаза полны надежды. Увы, мальчик мой, эти ребятишки теперь удобряют собой тюльпаны на Мамаевом кургане, — глаза мужчины почему-то заблестели, и он прошептал: — Но если ты прислушаешься…              Космос не моргал и, кажется, даже забыл, как дышать. Он настолько проникся словами Алексея Дмитриевича, что по какому-то инстинктивному желанию, по наитию начал приближаться ухом к фотографии.              — Carpe… carpe diem. Лови мгновение, мой мальчик, и сделай свою жизнь необыкновенной!