Маленький принц

август 1976-го…

      С утра в гости к Холмогоровым заглянули Царёвы. Пока взрослые беседовали за столом на скучные темы, Космик и Макс проводили время в детской. Мальчишки улеглись на пол и сошлись в шахматной дуэли на крохотной магнитной доске, что всегда носил с собой юный гроссмейстер. Максим никогда не расставался с подарком бабушки и при любом удобном случае оттачивал мастерство на добровольцах.       — Ну и как тебе новая жизнь? — маленький Царёв гипнотизировал товарища прожигающими душу глазами.       — Думал, будет хуже.       Признаться, Космос ожидал, что малыш устроит домашним взбучку: будет безостановочно вопить на весь дом, собирать вокруг себя толпу неравнодушных родственников и всячески отвлекать внимание родителей от старшего брата. Однако, страхи не оправдались. Ромка вел себя тихо и спокойно, словно его и вовсе не было дома. Плакал мало и, можно сказать, только по делу, просто потому что не знал, как по-другому изъясняться в критической ситуации. Космосу даже показалось, что братик негласно уступил ему маму. Кроха куда охотнее проводил время с отцом, на его руках засыпал молниеносно, поэтому папа буквально не отходил от кроватки и перемещался по дому в обнимку с вечно улыбающимся малюткой.       Поведение братишки не могло не радовать — генерал Холмогоров окончательно оттаял и уже несколько раз самостоятельно держал его на ручках. Один раз даже получилось убаюкать! Правда, под четким руководством мамы, которая, к слову, до сих пор не оправилась после больницы. Видеть ее снова худой, а не с огромным животом было так непривычно — она будто бы в разы стала тоньше, а лицо осунулось и приобрело сероватый оттенок. Мама постоянно выглядела уставшей и невыспавшейся, но обвинять в этом Ромку язык не поворачивался. Папа был прав: каким-то волшебным образом Космос привязался к малышу и более жизнь Холмогоровых без него не представлялась возможной.       — Рано радуешься, — не унимался советчик, обладающий огромным житейским опытом. Черный конь тем временем уничтожил белую королеву. — Скоро он задаст тебе жару.       — Ты в прошлый раз так же говорил. А зря! — Космик ловко защитил короля от коварного нападения противника. Казалось, обороняется он от атаки не только в игре.       — Дурак, — цинично хмыкнул Макс. — Все веселье начнется потом. Когда сопля подрастет.       — Не называй его так!       Царёв полоснул по товарищу злобным взглядом. Повелительное наклонение и приказной тон по отношению к гроссмейстеру даже родители позволяли себе крайне редко. Такую наглую выходку без наказания Макс оставить никак не мог, посему с удовольствием продолжил ковырять незажитые «ранки» Холмогорова:       — В один прекрасный день с тебя начнут требовать больше, чем обычно. Ты станешь нянькой. Будешь возиться с ним с утра до ночи. Но никто тебя не похвалит. И «спасибо» не скажет.       Космос недоверчиво покосился на мальчика, который обладал фантастическим талантом — проникать людям под кожу: выискивать их самые страшные страхи, навязчивые идеи, цепляться за них и давить на больные точки.       — Откуда ты знаешь?       — От верблюда, — буркнул Макс и ладьей сбил белого короля. — Шах. И мат.       Холмогоров-младший шумно выпустил воздух носом и стремительно поднялся с пола. Пытаясь скрыться от пытливого взгляда Царёва, мальчик подошел к окну и, нырнув под занавеску, долго всматривался в здание школы, порог которой переступит примерно через месяц. Почему-то мысли о новом этапе жизни его не пугали — Санька ведь будет рядом, а значит, все непременно будет хорошо.       Макс внимательно следил за каждым движением соперника, расплывшись в довольной ухмылке.       — Ну, не расстраивайся, — снисходительно выдал он. — Было бы странно, если бы ты хоть раз меня победил.       Космосу было абсолютно все равно на исход шахматной партии. Он понимал, что не в силах обыграть будущего чемпиона мира. Раздражало другое: как настойчиво Макс пытается вложить в его голову негативные мысли и посеять раздор в чужой семье.       — Ты что, обиделся?       Признаться в этом куда позорнее, чем принять поражение в настольной игре. Дать Царёву возможность выйти победителем в моральном состязании — равносильно смерти.       — Не обиделся.       В родительской спальне залепетал Ромка. Не заплакал, не захныкал — тихонько заулюлюкал. Видимо, только-только проснулся и снова дивился всему вокруг.       Несмотря на то, что новорожденные видят мир очень плохо, этот любопытный экземпляр в череде нечетких образов ориентировался достаточно хорошо. Малыш рефлекторно закрывал глазки при ярком свете, зато приветливо улыбался родителям и братику беззубым ртом, а перед бабушкой Аней просто благоговел. Вот и сейчас, в комнате, погруженной в полумрак, он каким-то способом смог распознать над собой знакомое лицо старшего брата и еще одно, неизвестное.       Космос ласково погладил малыша по теплому животику. Ромка восторженно заугукал и схватился ручонками, облаченными в царапки, за пальцы брата.       — Фу, — Макс сморщился, когда его товарищ принялся вытирать салфеткой пузырящиеся слюнки из уголков рта малявки. Да так ловко, почти профессионально, будто промышлял этим унизительным делом на ежедневной основе.       Царёв пялился на младенца, как на что-то мерзкое, тошнотворное. Как на мадагаскарского таракана, заслуживающего лишь одной участи — быть прихлопнутым тапком.       А вот Космос испытал странное, новое для себя чувство — желание защитить, не дать братишку в обиду. Он явственно осознал, именно здесь и сейчас, что такое братский инстинкт, про который говорил папа — это искреннее, бескорыстное стремление оградить малыша от опасности, закрыть собой от обидчика. Мальчику вдруг захотелось оттолкнуть Царёва, стукнуть, обругать, накричать — сделать все, что угодно, лишь бы этот хитрец никогда больше не приближался к Ромке.       — Кто у нас проснулся? — в комнату вовремя пришла мама. Вовремя для пройдохи Царёва, иначе ему точно было несдобровать против гнева генерала Холмогорова. Евгения ласково погладила мальчишек по макушкам и аккуратно достала Рому из люльки. — Уже познакомились поближе?       Паинька-Макс заулыбался ангельской улыбкой, словно минуту назад не косился на беззащитного малютку, как на ползучего ядовитого гада. Окажись Царёв-младший на костюмированном королевском балу, он бы с легкостью обошелся без маски — малец виртуозно примерял чужие лица без дополнительного реквизита.       — Угу, познакомились, — приторным голоском отозвался врунишка, игнорируя тяжелый взгляд Космоса.       Маскарад продолжался еще очень долго: за чаепитием, за прогулкой с коляской во дворе, до самого вечера. Фальшь прослеживалась в каждом действии Макса, в каждом его слове и, к сожалению, год от года она становилась его естеством. Дедушка Лёша говорит, что важнее всего на свете — не потерять самого себя и не строить из собственной жизни театральное представление. Но что же делать Максу, если вся его жизнь — затянувшийся актерский этюд?

***

      Стрелки часов перевалили за полночь. Мужская часть семейства Холмогоровых спала непробудным сном. Вот только Евгении не спалось.       Она стояла в ванной комнате, вцепившись в края холодной раковины, о белую поверхность которой разбивались алые капли. Поток воды превращал их в кровавый бурлящий водоворот.       Девушка критически рассматривала в зеркале то, что теперь считалось ее отражением. Блеск волос пропал, как и огонек надежды в глазах. Щеки впали, здоровый румянец на них не появлялся с прошлого дня рождения Космоса. Прекрасная цветущая роза медленно увядала. Погибала, превращалась в высохший, изнеможенный гербарий.       Мигрень завладевала телом и разумом, заставляла подчиняться всем своим прихотям. Порой доводила до лихорадочного состояния, когда дрожь пробивала током абсолютно каждую клеточку тела. Мысли, темные, страшные, черными призраками, крикливыми воронами кружились вокруг. Высасывали радость, надежду, жизненные силы. Словно что-то ужасное, потустороннее уложило костлявые руки на хрупкие плечи девушки и нашептывало ей на ухо леденящие душу помыслы.       Евгения утерла щеки тыльной стороной ладони. Дорожки слез и крови пересеклись на заостренном подбородке. Девушка пощупала кончиками пальцев сухие, потрескавшиеся губы. Попыталась разгладить кожу, которая потеряла упругость и впала мешками под глазами. Кажется, дежурные рекомендации терапевта в стиле «добавить в рацион побольше фруктов и витаминов» делу совсем не помогали. А пройти тщательный осмотр с участием громоздких гудящих приборов пока нельзя — облучение беременным и кормящим строго противопоказано. Но даже без рентгенов и медицинского образования Женя понимала — дело плохо.       Эмоции взяли вверх. Лицо стойкой, сильной девушки скривилось в гримасе отчаяния, инстинктивного страха за собственную жизнь. Евгения закрыла рот ладошками, боясь, что ее истеричный взвизг разбудит мужа и сыновей.       Задыхаясь слезами, она села на краешек ванной. Голубая плитка под ногами была окроплена красными каплями. Казалось, что сейчас в них, словно в чернила, макнет перо какой-то жуткий вселенский судья и выпишет Холмогоровой смертный приговор, который не подлежит обжалованию. Амнистия в этой тюрьме не положена — в заточении собственного нездорового тела.       Что же вызвало такую бурную реакцию со стороны вечно спокойной, смиренной девушки? Может, это послеродовая депрессия, о которой, по словам Кати Царёвой, судачили все европейские мамочки? Но ведь советским женщинам не свойственно себя жалеть: будь ты дворянских кровей или дворовых, раскисать нельзя. Да и свекровь, почти как великий вождь мирового пролетариата, завещала в любой ситуации не терять самообладания. Однако беспричинными плаксивость и тревогу, которые испытывала Женя, назвать было сложно: за последний месяц приступы невыносимой головной боли участились, а кровь шла носом почти каждую ночь.       «Соберись!» — приказала себе мать генерала Холмогорова и закинула окровавленное полотенце в стиральную машину, напоминающую летательный аппарат. Волевой жест, иллюзия контроля над своей жизнью, смог придать девушке сил.       Прибравшись в ванной комнате и заметя с лица следы истерики, Евгения тихонько прошла на кухню. Она подумала, что уснуть сегодня уже не удастся, поэтому решила налить чаю и вооружиться граалем своей книжной коллекции — переводом любимейшего «Героя нашего времени» на французский язык.       Пока Печорин и Вулич спорили о фатализме и предопределении, оставляя выбор за читателями — верить в рок или вершить судьбу собственными руками, в арке, ведущей на кухню, появился тот, кого в три часа ночи там быть не должно.       — Космик! — охнула Женя и отложила книгу. — Ты почему не спишь?       Малыш топтался на месте, крепко прижимая к себе того самого медвежонка, который почти два года валялся забытым на дне коробки с игрушками.       — Мне приснился дурацкий сон, — нехотя пожаловался мальчик. — Странный.       Космос направился прямо к маме в объятия, ведь она пригласительным жестом раскинула для этого руки.       — Малыш мой, — Евгения со всей любовью, на которое было способно ее материнское сердце, прижалась губами к щечке сынишки. — Все плохие сны когда-нибудь заканчиваются.       — Он не плохой. Просто странный. Я ничего совсем не понял, — Космик нахмурил бровки. Собрание министров, заседающих в его головешке, не было готово к экстренному совещанию посреди ночи.       — И что же тебе снилось, мой маленький принц? — Женя поправила всклоченные волосы мальчика.       — Ты, мам. Ты шла куда-то с другими дяденьками и тетеньками. Все были в накидках, со свечками в руках. Я звал тебя, звал… — мальчик, кажется, почти обиделся, что во сне остался не у дел.       — А я что?       — А ты обернулась и помотала головой. Долго-долго так на меня смотрела. А потом пошла дальше. И я проснулся.       За сегодняшнюю ночь было пролито не мало слез, но, когда сердце разбито, а душа еще не оправилась от навалившейся боли, любое маломальское потрясение может заставить горько плакать. Завет Зои Брониславовны, выжженный клеймом под коркой мозга, не действовал. Невозможно все держать под контролем вечно.       Евгения прижала к себе сынишку и, уложив на его крохотное плечико подбородок, тихонько всхлипнула. Из-под зажмуренных век покапали слезы. Она гладила Космоса по спинке, утопая, как в болоте, в страхах, что, возможно, никогда не увидит его возмужавшим юношей. Чьим-то мужем. Отцом. Взрослым, честным, ответственным мужчиной.       — Мам, ты чего? — забеспокоился малыш. Он обнял Евгению так крепко, отчего ей на миг показалось, что ее ребенок — уже надежное твердое плечо, а она — старушка, хнычущая на груди возмужавшего сына.       — Все хорошо, — девушка смахнула слезки и чуть отстранилась от мальчика, чтобы видеть его лицо. Она нежно улыбнулась и погладила его по щечке. — Правда, странный сон. Но просто забудь его, мой маленький принц. Я же тут, с тобой.       — И никуда не уйдешь?       — Нет, конечно.       — Никогда-никогда?       — Никогда-никогда, — пообещала Женя.       Космос с облегчением прижался к маме. Она никогда не обманывает и не раскидывается словами, а, значит, все, действительно, будет хорошо.       Малышу редко снились кошмары, но сегодня сон был тревожный. Детская душонка еще не понимала, как описать все то, что клокотало вихрем внутри. Однако материнская любовь просачивалась сквозь любые заборы и преграды, ломала препятствия, растапливала холод, сковавший маленькое сердечко.       Уже через час Космос уснул в своей теплой кроватке под нежный голос мамы, которая тихонько читала труды Сент-Экзюпери:       — И когда ты утешишься (в конце концов, всегда утешаешься), ты будешь рад, что знал меня когда-то. Ты всегда будешь мне другом. Тебе захочется посмеяться со мною. Иной раз ты вот так распахнёшь окно, и тебе будет приятно. И твои друзья станут удивляться, что ты смеёшься, глядя на небо. А ты им скажешь: «Да, да, я всегда смеюсь, глядя на звёзды!» И они подумают, что ты сошёл с ума. Вот какую злую шутку я с тобой сыграю…