Маленький принц

сентябрь 1976-го…

      Космик, конечно, предполагал, что запись в школьном дневнике, оставленная красной пастой, приведет к малоприятным последствиям. Однако малыш и представить не мог, что папа расстроится так сильно. Нуднейшая лекция о культуре, о силе слова и умении строить диалог затянулась на несколько часов. Вот показать бы ему Рыжего! Ну как с таким вести светские, дипломатические беседы? Тут один метод решения конфликта — незамедлительно дать в глаз.       Евгения трижды порывалась спасти нерадивого сынишку: заглядывала в кабинет супруга с чаем и ароматнейшим апельсиновым кексом, пыталась задобрить его, перетянуть внимание, даже пошла на крайние меры — пришла с улюлюкающим на руках Ромкой. Но даже любимец публики не смог растрогать отцовское сердце. Юрий Ростиславович был непреклонен и продолжал нравоучать Космоса, попавшего в плен, до самого вечера.       Маленький генерал стоял у отцовского стола, понурив голову, и лишь одна мысль была в его голове: «Пчёлкину конец!». Вот и вся дипломатия.       Папа не унимался даже за ужином. Еще и дедуле с Зоенькой нажаловался, как самый настоящий предатель. Тем не менее Холмогоровы-старшие, невзирая ни на что, всегда были и будут на стороне любимого внука.       — Юрка! — Ростислав Александрович вдарил кулачищем по столу, отчего запрыгал на блюдцах фарфоровый сервиз. — Что ты шарманку завел? Ну кто в детстве не дрался?       — Неслыханно! — возмущалась Зоенька, поглаживая мужа по плечу. Его успокоить она считала необходимым, хотя сама завелась не на шутку. — Отдали ребенка в арестантский каземат и теперь этим попрекаете? Да я завтра же прикрою эту лавочку! А хулигана заставлю публично выпороть ремнем.       Перехватив насмешливо строгий взгляд мамы, Космос спрятал самодовольную ухмылочку за стаканом сока, но хитрющие глаза выдавали его нескрываемое счастье. Счастье, что есть на свете справедливость!       Дабы сохранить в целости сто семнадцатую школу, которую Зоя Брониславовна была готова разобрать по кирпичикам, посетить директора вызвался Ростислав Александрович. Мужчина был уверен, что кроткую Женьку тамошние гарпии сожрут с потрохами, а Юрку окончательно настроят против собственного сына.       Посему утром следующего дня Космос и Саша сидели напротив директорского кабинета, прислушиваясь к раскатистому басу Холмогорова-старшего, что воевал за их честь с горе-воспитателями.       — Конец дирижаблю, — восхищенно прошептал Белов. — Сдуется, как воздушный шар.       — Делов-то, — отмахнулся гордый-прегордый Холмогоров-младший, лениво развалившись в кресле. — Дедуля меня в обиду никому не даст.       Непримиримый, ярый голос, похожий на гром среди ясного неба, стих. Космик спешно сел прямо и пихнул товарища локотком в бок, подавая сигнал, что пора состроить опечаленные, скорбные лица. И вовремя — тотчас открылась дверь.       Вежливо прощаясь с руководством школы, даже несколько виновато, будто бы извиняясь за все на свете, из кабинета вышла Татьяна Николаевна. За ней, хлопнув дверью, появился Ростислав Александрович, суровый и грозный, как тысяча свинцовых туч. Завидев мальцов, смиренно опустивших макушки, до глубины души раскаивающихся в своем ужасном, не подлежащем никаким оправданиям поведении (нет), он сменил гнев на милость.       — Ну что носы повесили? — усмехнулся мужчина. — Хоть вы и шалопаи ужасные, Ростислав Александрович Холмогоров за вас все уже решил.       Полковник победно и горделиво одернул китель, поправил орденскую планку, составленную из десятков медальных лент. Форма, безусловно, любого мужчину красит, но Ростиславу Александровичу она шла невообразимо. Статный, широкоплечий Холмогоров в свои шестьдесят два выглядел бравым, осанистым молодцем. Правда, лицо было испещрено морщинами, а густая шевелюра тронута серебром.       Таня Белова, мягкая и робкая, наверное, даже больше, чем сама Женька, перебирала в руках носовой платок. Молодая женщина, мать, прятала глаза в пол, словно сама была провинившейся школьницей:       — Спасибо Вам за все, Ростислав Александрович. Одна с этим кошмаром я бы точно не справилась.       Сашка прильнул к маме. Признаться, он-то действительно испытывал муки совести и чувство вины перед родительницей: стыдно, что ей приходится краснеть за его проступки.       — Как на ковре у начальства побывала, честное слово.       — Полно, Татьяна, не переживайте. Мальчишки на то и мальчишки.       — Я же одна у него, сами понимаете, — женщина теснее прижала сынишку и ласковым движением пригладила его темно-каштановые волосы. — Не хватает Сане мужской руки. Тяжело нам без Коленьки.       В глазах ее образовались слезки, а вежливая улыбка скривилась от горьких воспоминаний. Безутешная вдова не переставала скорбеть по мужу: каждый день разговаривала с его фотографией, рассказывала, как Санька взрослеет на глазах. Сетовать на жизнь уж очень не хотелось, но в одиночку переносить удары судьбы Татьяна устала.       — Танюша, умоляю, перестаньте, — Ростислав Александрович мягко сжал плечико, которое на протяжение долгих лет тянет лямку матери-одиночки. — Женские слезы — пытка для мужчин! А нас тут целых трое.       — Теть Тань, ну хорош Вам!       — Мамулик! Ты чего расклеилась?       Малышня окружила Белову: Космос начал дурачиться, а Сашка полез целоваться и подлизываться. Стыдливо утирая слезы, Татьяна расхохоталась от души и прижала сорванцов к груди.       — Так-то лучше, — улыбнулся Ростислав Александрович, наблюдая трогательную картину.       Пока окружающие не видели, Холмогоров вынул из кармана блистер с нитроглицерином и принял пару таблеток. За последнее время сердце что-то совсем расшалилось, черт бы его побрал. Мужчина даже не предполагал, что скандал с кудахтающими курицами, называющими себя директором и завучем, может оказаться нервным потрясением.       — Так, гаврики, — обратился он к мальчишкам, — живо топайте в класс. И постарайтесь сегодняшний день провести без приключений.       — Есть! — вытянулись струной бравые солдаты.       Генерал Холмогоров обнял дедулю на прощание и пулей помчался за Саней грызть гранит науки.

***

      Говорят, обещать — не жениться. Хотя, положа руку на сердце, Космос сделал все, чтобы не расстраивать дедулю: на провокации Пчёлкина не реагировал, а на обеде отсел подальше, уступив место девчонкам, которые, к слову, души не чаяли в этом гаденыше. Загадка века: Рыжий умудрился каждую за косички подергать, а они к нему липли, как мухи на… Впрочем, неважно.       Учебный день подошел к концу. Юные полководцы топали по дорожке к Беловым, чтобы в секретном штабе обсудить план мести подлецу-однокласснику. Бархатный сентябрь манил каждого прочь из душных квартир — ловить в воздухе первую осеннюю свежесть, купаться в лучиках еще по-летнему теплого солнца. Мальчишки бродили кругами вокруг подъезда.       — А если облить его помоями? — предлагал наблюдательный генерал Холмогоров. — Баб Галя между вторым и третьим уроком на нашем этаже полы моет.       — Ты что, обалдел?       — А что? Мне кисель с формы оттирать тоже не понравилось! — Космос продемонстрировал товарищу мозоли на аристократичных пальчиках. Несмотря на мольбы мамы, отец заставил сынишку самостоятельно отстирывать форму хозяйственным мылом. Изуверские воспитательные методы…       — Не то, Кос. Не то! Опять Дарью Андреевну под удар подставим. Ты же слышал, что дирижабль сказала?       — Слышал…       — На второй раз отстранение. Надо переждать.       Саша понимал: месть — это блюдо, которое подается холодным. Необходимо все хорошенько обдумать, прежде чем вершить суд над провинившимся. И вершить его надо аккуратно, без посторонних глаз.       Глупая малышня (детишки на год или два младше полководцев) пищала на детской площадке. Галдеж мешал размышлять, принимать рациональные и взвешенные решения. Надо срочно, подумал генерал Холмогоров, искать новое место дислокации.       — Слышь, Сань. А что это у вас там?       — А-а, — отмахнулся Белов. — Старая беседка. По вечерам там ребята постарше с девчонками обжимаются.       — Обжимаются? Фу, — резюмировал Космос. Потом глаза его вспыхнули, а в ушах зазвенело: «Эврика». — По вечерам говоришь?       Советский союз был страной, живущей по странной заповеди: казенное имущество — имущество народа. Поэтому каждый считал, что имеет право на то, что ему, в общем и целом, никогда не принадлежало. Едва мальчишки успели шагнуть в беседку и скинуть портфели, их окликнул недружелюбно настроенный голос:       — Эй, вы!       К ребятам лениво вышагивал парнишка лет десяти в сопровождении верных мушкетеров. Не предвещающие ничего хорошего ухмылочки застыли на их физиономиях, пальцы сжимались в негостеприимные кулачки. Шпана — ни дать, ни взять.       — Оглохли? К вам обращаюсь!       — Плохо дело… — почесал макушку генерал Холмогоров. Похоже, опять придется отстирывать форму. А ведь еще высохнуть не успела!       — Тихо. И не вздумай вякать. Опять наговоришь до драки, — предостерег товарища Санька и бесстрашно улыбнулся главарю шайки-лейки: — Привет, ребята.       Хулиганье любезностью не отличались и на вежливость Белова ожидаемым образом не отреагировали: мальчишки продолжали надвигаться на чужаков, внушая им тревожно-посасывающее ощущение в области желудка:       — Малые, я не понял. Какого лешего забыли в нашей беседке?       — Это с какой радости она твоей стала, Парамон?       Космос и Сашка синхронно повернули головы: со стороны гаражей к беседке шел второй отряд шпаны во главе с, черт бы его побрал, Витей Пчёлкиным. Под боком он держал потрепанный футбольный мяч. Выглядел борзо, надменно. Впрочем, как и обычно — упивался собственной важностью.       — Не лезь в чужие дела, навозный жук, — фыркнул блондин с фингалом под глазом. — Ковыляй потихонечку и меня ты забудь.       Глупый смех, точно гусиное гоготание, пробежался по рядам воинственно настроенной группировки. Но триумф их был короток.       — Сам ты навозный жук! Толстопузый мадагаскарский таракан!       Глаза присутствующих устремились на господина Холмогорова: позабыв о предупреждении Сашки, об обещании, данном дедуле и дирижаблю, он сначала выпалил колкость, а только потом подумал, зачем.       — А это что за шпала? — нахмурился Парамон и пуще прежнего принялся разминать кулачища. — Рельсам слово не давали!       Лев Яшин был отменным вратарем, а вот из Виктора Пчёлкина получился потрясающий бомбардир. Футбольный мяч прилетел точно по кривым зубам Парамона, и понеслась. Стенка на стенку: как когда-то красные схлестнулись с белыми, а индейцы с завоевателями — за честь, достоинство и территорию. Космос с Сашкой переглянулись и тоже ринулись в бой.       «Папа выгонит меня из дома», — думал генерал Холмогоров, колошматя чье-то туловище кулачками. Вроде, не Сашкино и на том спасибо.       Судя по количеству голосов и ног, мелькающих перед глазами, в драку вклинились еще несколько человек. Чью сторону они занимали и по какой причине вообще влезли в чужие разборки — вопрос хороший.       — Опять ты? — среди улюлюканья толпы разгоряченных мальчишек послышался голос Сашки. — Хочешь, чтобы тебя исключили?       Спустя минут десять враг был повержен. Проигравшие сбежали с поля боя, поджав хвосты. А победившие, отряд Пчёлкина, Космос с Сашкой и, не удивляйтесь, тот самый Филатов, обещающий дирижаблю больше никогда не участвовать в драках, сидели в отвоеванной беседке, зализывая раны.       — Мать меня убьет, — тяжко вздохнул Владик, худенький мальчонка, появившийся из ниоткуда вместе с Филатовым. Малыш бесстрашным зверем бился с врагом. Во всяком случае «врагов» Валерки он считал своими врагами. Безнадежным взглядом он рассматривал разодранную в клочья рубашку и дырень, образовавшуюся на коленке. — До получки целый месяц. Не поминайте лихом.       — Да не ной ты, Салага, — Валера потрепал мальца по коротко стриженной макушке. — Прорвемся.       — Как скажешь, Шеф.       Космос обомлел: сердитый, серьезный мальчишка, Филатов, оказывается, умеет улыбаться?! Да еще и такой доброй, светлой улыбкой? Чудеса!       Пчёлкин, прижимая подорожник, панацею от всех мальчишечьих бед, к подбитому глазу, покосился на второклашку:       — Слышь, фингал бродячий… А ты местный? Я тебя в этих краях вообще никогда не видел.       — Не твое дело, — насупился Филатов. Публично рассказывать о себе подробности он не был намерен. Да и не публично тоже. Броситься в драку за малознакомых желторотиков? Да без проблем. Поведать что-то личное? Ни за что.       Да и к чему кому-то знать, что родители — беспросветные алкаши? Пьют днями и ночами, ежедневно устраивают скандалы. Орут благим матом на весь подъезд, а его, единственного сына, посылают за водкой к знакомой торгашке. Порой колошматят, если водка паленая, и порой даже скалкой. А дирижабль потом смотрит волком — мол, опять, Филатов, нарушил учебную дисциплину? Опять с кем-то подрался? Но драка — это не когда тебя в углу зажимает родной отец и стегает ремнем до беспамятства.       Периодически Валера сбегал к дедушке, что жил неподалеку от школы. Но Константин Филатов, променявший жизнь на эфемерное удовольствие, не стыдился и в родительскую квартиру ввалиться в полукоматозном состоянии. Он избивал престарелого, беспомощного отца-инвалида, отбирал пенсию, хватал сына за шкирку и кинематографично, как последний подлец и самый настоящий подонок, уходил в закат.       Мало хорошего повидал за жизнь юный Филатов. Чему можно было искренне улыбаться или радоваться.       — М-да… — скривился Витя. — Психбольница, если что, тут недалеко. А вы, паршивцы, — обратился он к одноклассникам, удивленно вскинувшим брови, — даже не вздумайте расслабляться.       — В каком это смысле?       — В таком, интеллигентная задница, что во дворах есть негласное правило. Хотя откуда тебе, дурья башка, знать…       — Прекрати обзываться! — вступился за товарища Белов. — А то и тебе всыплю по первое число.       — Что?! А ну иди сюда!       — Хватит! — меж соперников встал Валера, разведя руки. — Как же вы меня достали, придурки малолетние.       Бойцы разошлись по разным углам. Приложив к глазу подорожник прохладной стороной, Пчёлкин решил пояснить:       — Во дворе так принято: когда наших бьют, надо защищать. Но это не значит, что мы теперь друзья навеки. Понял, Холмогоров?       — Еще бы! С тобой дружить — себя не уважать.       — Баран…

октябрь 1976-го…

      Если верить прогнозам метеорологов, будущая осень обещала быть сухой и теплой. И, действительно, за окном, в янтарно-медовом свете солнца, с деревьев медленно спадали золотые листья. Никакого дождя, никакого пронизывающего до костей ветра — стояла чудесная теплая погода. Евгения расположилась у подоконника, с блаженной улыбкой наблюдая за королевским вальсом осеннего листопада. Надо обязательно, подумалось ей, выйти вечером с Ромкой и Космосом на прогулку.       Зазвенел таймер. Забавный поваренок-хрюшка, сувенир из штатов, где недавно путешествовала Катя Царёва с семьей, подсказывал хозяюшке, что пора выключать духовку. Вооружившись прихватками, Женя достала румяный пирог с картошкой, сыром и зеленью, за кусочек которого ее старший сынишка был готов выказать любые государственные тайны.       Путь до гостиной дался трудно — коридор до потолка завален коробками. Юра каждый вечер твердил, что пора переезжать: квартира на Смоленской набережной пылилась без дела и ждала хозяев, а Холмогоровы, вчетвером, ютились в тесной бирюлевской двушке. Покидать уютное гнездышко отчаянно не хотелось. Ведь всё здесь родное: каждая паркетная досточка, каждый куст сирени, высаженный около подъезда. И люди, люди все родные!       Евгения разместила пирог по центру стола. От угощения шел уютный теплый пар, разнося ароматные запахи на всю квартиру.       — Теть Жень! А, теть Жень… — лукаво ухмыляющийся малыш в светло-зеленом свитерке повернул к Холмогоровой раскрытую книгу, посвященную величайшим творениям живописцев золотого века. Мальчонка ткнул пальчиком на страницу, на которой изображался старец, схватившийся за некую черную табличку. — А это кто?       Девушка загадочно улыбалась. Уж очень Санька любил играть с ней в «художественную угадайку». Сам выдумал правила игры и испытывал «оппонентку» при каждой встрече.       — Это, Сашенька, Рембрандт. А картина называется «Моисей, разбивающий скрижали Завета».       — Ба! А чего он разозлился-то?       — Что люди уверовали в золотого тельца. Это долгая история… Подрастешь — обязательно обсудим. Топай за стол. Я сейчас.       В спальне, у люльки, в которой сладким сном дремал Ромка, тихонько, точно мышонок, сидел мальчик, благоговейно наблюдающий за посапывающим малышом. Девушка встала за его спиной и положила на твердое не по годам плечико ладонь. Малец вздрогнул — позабыл обо всем и полностью растворился в уюте, который исходил от самого маленького Холмогорова.       — Спит?       — Без задних лап, — прошептал довольный юный воспитатель.       — Пошли обедать, усатый нянь. Пирог остынет.       Мальчонка, остро нуждающийся в родительской любви, тянулся к малышу, как к символу семейного тепла, и подпитывался этой светлой энергией, которая ореолом окружала младенца. Ему отчаянно хотелось нормальной жизни — ласковой мамы рядом, любящего папы, братика или сестричку. Но он был обречен жить в грязной халупе, заставленной пустыми бутылками из-под водки.       — И почему только Космос ноет, что Ромку сложно укачать, — поднимаясь с нагретого места, удивлялся Валера. — Он за две секунды захрапел.       — Космос нетерпеливый. А ты, солнце мое, спокойный, как удав. Лучшее качество настоящего мужчины.       Вмиг загордившийся собой малыш, точно Атлант, расправил плечи. Он никогда не слышал от собственной матери похвалы или доброго слова, поэтому Евгения старалась поддерживать его, вдохновлять и указывать на хорошие качества, которыми, несмотря на гнетущую обстановку, обладал этот удивительно добрый, неиспорченный ребенок.       — Ты в секцию-то записался? Помню, ты очень хотел.       — Мне сказали, без взрослых не запишут, — пробурчал мальчик и уныло, совсем безнадежно опустил голову.       — Эй, — Холмогорова нежным движением поправила челку мальца, скрывающую шоколадные добрые глазки. — Как думаешь, боец, я достаточно взрослая?       Мальчик поднял взгляд. В шоколадных глазках яркой вспышкой блеснула надежда.       — Давай сходим еще разок? Вместе. И вообще, зачем тебе это дзюдо нужно? У нашей соседки сын в «Олимпии» боксом занимается, у Соколовского. Говорит, тренер от Бога и человек замечательный.       В коридоре Евгению и готового пуститься в пляс Валерку чуть не снес ураган, тайфун, самый настоящий смерч, которым пронеслись мимо две макушки. Ворча что-то себе под нос, вслед за вихрем спешил Юра.       — Ребята, не балуйтесь! Космос, нет!.. — ученый, точно полоумный, выпучил глаза и бросился за хулиганами в гостиную. Видимо, в очередной раз за его пресвятой телескоп схватился… — Витя!       Треск, шум, звук падения некоего тяжелого объекта. И вишенка на торте — что-то звонко покатилось по паркету. Женя и Валера быстрым шагом направились к месту событий.       Юрий Ростиславович, научный работник, академик, которому именитые профессоры пророчили славное будущее, ползал на корячках по полу, собирая на пару с Санькой детали развалившегося телескопа. Хвала небесам, линза осталась цела, иначе в квартире Холмогоров было бы зафиксировано дето- и самоубийство. Космос с Витей носились по комнате и боролись на вилках, точно мушкетеры на шпагах.       — Так, индейцы, а ну, кыш из города! — Юра в сопровождении Белова, подхватившего детали телескопа, бережно нес на руках линзу, оберегая «дитя» от маленьких бандитов. — Санька, почему не приглядываешь за своими подопечными?       — А я разглядывал Рем… Рембо… Ёлки-моталки, теть Жень, как его там?       — Рембрандт, Сашенька, — отозвалась девушка, разрезая пирог. Непоседы Витя и Космос, проголодавшиеся после фехтования и прочих разгильдяйств, тут же оказались за столом, подставляя тарелки.       — О! Рембрандт, дядь Юр.       — Да что там Рембрандт! Ты знаешь, какое открытие вчера совершили наши космонавты?       Юный Белов загорелся неподдельным интересом и глазки его вспыхнули тысячью звезд, каких не мог показать Юрию Ростиславовичу ни один телескоп на свете.       — На борту «Союза-23» наши лётчики, Вячеслав Зудов и Валерий Рождественск… Космос! — мужчина погрозил сыну пальцем: — Быстро поставь на место.       — М-м! – Пчёлкин от удовольствия закатил глаза. – Теть Жень, я заранее прошу добавку. Пока этот, — мальчонка тыкнул на ошарашенного Космоса, — все не слопал.       — Договорились. И с собой возьмете, ребята.       На плите наконец закипел чайник, о чем свидетельствовал требовательный свист. Собрав с гостей, что бывали у Холмогоровых чаще, чем дома, предпочтения о напитках, хозяйка встала из-за стола.       — Так, краснокожие! — предупреждающе обратилась Евгения к мальчишкам. — Вернусь с кипятком. Под ногами не шастать. Сашенька, ты за главного.       Космос, признаться, хотел было оскорбиться: почему мать родная не назначила старшим его? Но настроение было слишком шикарное, чтобы обижаться по мелочам. Такие посиделки после школы он ну просто обожал: Сашка рядом, Валерка не чахнет в одиночестве, да и Рыжий человеком стал. Не жизнь, а сказка! Только…       — Мам?       Женя до побелевших костяшек схватилась за спинку стула. Картинка плыла перед глазами. Улыбающиеся лица мальчишек смазались, словно живописец пальцем провел по только что оставленной на холсте масляной краске. Девушка до боли зажмурила глаза, схватилась свободной рукой за лоб. Там, внутри черепной коробки, будто взорвалась граната. Тело казалось желеобразной субстанцией, абсолютно неподвластной контролю.       — Милая?       Даже под плотно закрытыми веками, в густой-густой темноте, все размывалось, плавало. Будто тебя подхватили волны бушующего океана, и ты беспомощной крупицей движешься к центру водоворота.       — Мам!       Вдох… Выдох… Вдох. Выдох. Открыть глаза. Сфокусироваться на каком-то объекте. Собраться. Ну же… Соберись, Женя! Соберись немедленно!       — Все нормально. Нормально.       Напрячь щеки. Натянуть непринужденную улыбку.       — Просто резко встала.       Обеспокоенные лица постепенно приобретали четкость форм. Ослепительные вспышки, взрывающиеся в глазах, рассеялись мягким светом. Вдох… Выдох…       — Сейчас приду. Сынок, только, пожалуйста, не слопай все мои любимые конфеты, пока я несу чай.       Под звонкий смех мальчишек Холмогорова вышла из гостиной. Пока Космос с Витей на цу-е-фа решали, кому достанется большая часть «наполеона», Юрий Ростиславович с Сашкой обсуждали заслуги бравых космонавтов, а Валерка мечтал о перспективах спортивного будущего, в коридоре что-то загремело — это Женя, сделав всего пару шагов, упала в обморок.