Маленький принц

ноябрь 1976-го…

      И начался ад.       За последний месяц Евгения, подталкиваемая супругом, обошла не менее десяти врачей. Каждый следующий, впрочем, как и каждый предыдущий, отсылал к другому специалисту, ссылаясь то на отсутствие нужной аппаратуры, то на старое или испорченное оборудование. Признавать собственную некомпетентность и халатность, разумеется, никто не хотел. Поклявшиеся Гиппократу доктора испытывали лишь одно желание — желание как можно скорее избавиться от неудобной пациентки и снять с себя ответственность за чужую жизнь. Гонения из кабинета в кабинет напоминали хождение по мукам. Девушка чувствовала себя грязной попрошайкой, что вымаливает перед дверьми в храм милостыню с протянутой рукой. А просила-то она не многого — лишь чуточку понимания да капельку человечности.       Проклиная бюрократию и неподвластную правилам систему, Юрий брал за руку жену, готовую сгореть со стыда, и отправлялся в очередную больницу, коих в Москве было не мало. Главу семейства Холмогоровых, признаться, давно беспокоило состояние супруги, но каждый раз ей каким-то магическим образом удавалось убедить его, что не стоит паниковать и тревожиться по мелочам. На сей раз Юра идти на поводу не стал и буквально силой потащил сопротивляющуюся Женю в поликлинику.       Бездушные врачебные клинописи, оставленные на клочках бумаги, плясали хоровод. Иероглифы, еле поддающиеся дешифровке, твердили: принимайте витамины, больше отдыхайте, проводите время на свежем воздухе. Доктора, как один, хватались за «спасительную» для их репутации соломинку — пациентка недавно родила, а, значит, просто дурью мается. Что их, мало мамаш, что ли? Каждая вторая рожает, еще никто не помер. Похандрит и успокоится. Что-то не устраивает? Следующий!       Повторяющийся из раза в раз путь «регистратура — очередь — кабинет — безэмоциональное лицо врача — коридор» надоел до чертиков. Врачи сыпали дежурными фразами и стандартными рекомендациями, соблюдение которых не приносило абсолютно никаких плодов. И вот однажды…       — Глиобластома.       Женя и Юра находились в кабинете Ивана Пантелеевича Скорикова — профессора, доктора медицинских наук, заметки которого печатались аж в «Комсомольской правде». Пробиться к нему на прием было так же нелегко, как и заполучить автограф рыжеволосой примадонны. В который раз помогли связи Ростислава Александровича и бутылка коньяка с конвертом.       — Глио-что? — нарушил гробовую тишину Холмогоров. Юра еще не знал, что слово, по смысловой нагрузке напоминающее ему заклинание фокусника-шарлатана, окажется самым настоящим приговором, но инстинктивно сжал ладонь супруги чуть сильнее.       — Глиобластома, — как дважды-два-четыре, повторил Иван Пантелеевич, задрав на лоб мохнатые брови. Мужчина, искренне удивленный неосведомленностью посетителей, продемонстрировал Холмогоровым томографические снимки: — Вот, полюбуйтесь: раз зона некроза, два зона некроза. Кровоизлияние раз, два. Три. Пестрая, однако, картинка вырисовывается.       В горле вдруг пересохло. Тон врача, излишне обыденный и до безобразия равнодушный, создавал впечатление, будто беспокоиться поздно. Да и терять уже нечего.       — Головные боли часто посещают?       — Иногда, — Евгения натянула непринужденную улыбку. Она ведь привыкла улыбаться, чтобы никого не тревожить. Наверное, это вошло в привычку — врать родным во благо. Но во благо ли?..       — Припадки, рвота? Проблемы с мышлением?       — Соображаю, вроде, здраво, — девушка попыталась посмеяться, разрядить обстановку, ведь буквально слышала вокруг щелчки раскаленных атомов. Она взглянула на мужа — лицо Юры сливалось с белой стеной.       — А видите как? Четко?       Как назло, перед глазами заплясали черные мушки. Разум взорвался болезненной вспышкой, будто что-то внутри поддакивало словам врачам: «Да-да, я здесь. Здесь».       — Что ж, молодежь… Буду с вами откровенен, — Скориков сложил ладони лодочкой, откашлялся и произнес убийственное: — Прогноз неблагоприятен. Достоверных случаев излечения не имеется.       Странное чувство обуяло грудь. Похоже на ощущение полета. Только не вверх. Вниз, словно свободное падение с вершины Эвереста. Сердце рухнуло куда-то в пропасть, упало, разбилось. О скалы, об острые, беспощадные камни. Потонуло там, в глубине бескрайнего синего океана, что плескался в заслезившихся глазах Евгении.       — М-да… — скорбно выдохнул врач, перемешивая черно-синие снимки, точно игральные карты, по столешнице. Будто вел пасьянс с самой Смертью. — Говорят, немец приходит за три месяца до того, как заболеет, а русский за три недели, как умереть. Ох уж этот народный менталитет.       — Прекратите, — еле слышно просипел Юра. Голос его изменился до неузнаваемости. Тембр понизился до какого-то животного рыка, почти до хрипа. Хрипа дикого зверя, который угодил в ловушку, но продолжает бороться с судьбой из последних сил. Мужчина снял очки, зажмурившись, потер глаза. — Какое лечение нам предстоит?       Скориков смотрел на сына старого знакомого, как на умалишенного. Он перевел красноречивый взгляд исподлобья на пациентку. Женя все понимала и, кажется, была готова к безутешным новостям. В глазах ее не отражалось ужаса, желания противостоять, сражаться, бить по столу, крушить все вокруг и кричать, как жизнь несправедлива. Надежды в них тоже не было. Синие глаза окончательно посерели, будто принадлежали медленно разлагающемуся трупу.       — Почему Вы молчите? Говорите. Говорите немедленно!       — Юрочка…       На нежный жест супруги, потянувшейся к мужу с желанием успокоить, Холмогоров отреагировал не совсем корректно: выдернул руку, вскочил с места и заходил кругами по кабинету. Он громко сопел, выдыхая вместе с потоками воздуха гнев и ярость, бурлящие внутри. В голове не укладывалось, почему на его семью обрушилось такое горе.       — Европа, штаты? Где-то же эта зараза лечится?       Скориков слыхал, как за бугром пациентов, точно подопытных кроликов, нашпиговывают почти смертельными дозами лекарств, что якобы полностью избавляет тело от раковых клеток. Однако испытуемые становятся страшно уязвимы: все вокруг является для них потенциальным очагом инфекций, а органы отказывают от токсичности.       — Есть, конечно, экспериментальные методы. Но вы как ученый должны понимать: то, что до конца не изучено, дает мало шансов, а вот последствий — множество.       Врач не посчитал нужным сообщить, что первая волна лекарств от рака направлена на то, чтобы уничтожить все быстро растущие клетки. Так называемый метод «коврового бомбометания»: раковые клетки погибают, но и организм еле-еле выкарабкивается. Выпадение волос, бровей и ресниц — не самое страшное, с чем придется столкнуться.       — Нужны стерильные палаты, лекарства, которые смогли бы должным образом защищать сердце, печень, почки… В Союзе ни одна больница вам такие условия не предоставит.       Юра сдаваться не собирался и устроил Ивану Пантелеевичу допрос с пристрастиями, что длился добрых полтора часа. Наконец выйдя из кабинета, пара, оглоушенная новостями, двинулась по бесконечному коридору приемного покоя. На медицинском посту из радиоприемника тихонечко доносилась песня той самой примадонны, пребывающей на пике популярности:       — …Не приведи судьба на склоне дней       Мне пережить родных своих детей.       И если бед не избежать на свете,       Пошли их мне. Мне, мне, не детям.       Мне, мне,       Той женщине, которая поет…       Дети… А как же дети? Все то время, пока Юра бил кулаками по столу и пылил в кабинете, Женя пребывала в странном состоянии, почти коматозном. В сюрреалистичном гипнотическом трансе, в котором она будто отделилась от тела и смотрела на себя, такую жалкую, иссохшую, со стороны. То, что сидело в кресле, кости, обтянутые серой потрескавшейся кожей, было не Женей Баженовой, не Евгенией Холмогоровой. Тень, страшная копия из потустороннего мира, абсолютно безжизненная, лишенная смысла. Которая давно позабыла, как пахнут цветы, как шумят тополя. Как щебечут по весне пташки, как заливисто хохочут дети. Дети… Что будет с Космосом? А с Ромкой? Им нужна мама, ее забота, ласка! Какое к черту лечение? Какие разъезды по всему земному шару в поиске шанса, которого нет? Неужели она потратит драгоценное время в разлуке с детьми?       — …Судьба, прошу, не пожалей добра,       Терпима будь, а значит, будь добра.       Храни меня, и под своей рукою       Дай счастья мне, а значит, дай покоя.       Дай счастья мне, дай счастья мне,       Той женщине, которая поет…       Ноябрьская стужа приятно щекотала впалые щечки. Вдыхать холодный воздух куда приятнее, нежели больничные ароматы. Ароматы тоски, безнадежности и дурманящих разум плохих новостей. Холмогоровы медленно спускались по бесчисленным ступенькам, погруженные в тяжелые размышления. Юра думал в какую страну податься за лечением, Женя — что хочет провести последние деньки исключительно рядом с семьей.       — Мы со всем справимся, — Юра словно сам себя пытался убедить в успешности собственных планов. — Ничего не бойся. Мы обязательно победим эту дрянь.       Ветер, свирепый, безжалостный, завывал, будто голоса с того света, сносил все на своем пути. Холодный поток обдувал тонкую фигурку Жени и совершенно бесцеремонным образом, словно издеваясь, сорвал с ее шеи белоснежный шелковый шарф. В два счета он оказался в грязной луже. Точно кто-то очень жестокий насмехался над бедой Холмогоровых и задул последний огонек надежды.

***

      Невзирая на христианскую смиренность, Жене все же потребовалось некоторое время, чтобы свыкнуться с новым статусом — обреченной на смерть онкобольной пациентки. Безусловно, слышать неутешительный диагноз — страшно, но куда страшнее — сообщать его близким людям. А каждый прожитый день лишь приближает момент неминуемой разлуки.       Анна Николаевна, мама Евгении, заглянула к Холмогоровым на чай. Разумеется, не обошлось без гостинцев — фирменных булочек с вишней, которые Космос всегда уплетал за обе щеки. Женя аппетитом в последнее время не отличалась. Уложив заострившийся подбородок на кулачок, девушка уставилась стеклянным взглядом в пол, пытаясь подобрать нужные слова.       — Евгеша! — Баженова-старшая пожурила дочь шутливо-сердитым взглядом из-под густо накрашенных ресниц. На руках бабушки лепетал довольный Ромка, головка которого украшала уже довольно приличная шевелюра. — Съешь хотя бы одну булочку. Совсем исхудала.       Булочки, каши, супы — все вставало поперек горла. Организм пищу отвергал, и к обморокам на фоне мигрени добавились слабость и постоянное ощущение звона в ушах.       — Мамочка, у меня к тебе важный разговор, — для уверенности Женя решила покрутить на блюдце кофейную чашку, но пальцы предательски затряслись. — Мы Ромку же так и не покрестили…       Не то. Язык совсем не слушался. Мысли и сорвавшиеся с губ слова разнились. Евгения будто на подсознательном уровне хотела уберечь маму от горькой правды, от того, что, к сожалению, просто необходимо озвучить.       — Хочу, чтобы крестной стала ты.       — Зойка лопнет от зависти! — почти триумфально хихикнула Баженова-старшая, чем вызвала на лице дочери слегка упрекающую улыбку.       Бабушки семейств, мягко говоря, не ладили. Анна Николаевна, несмотря на набожность и соблюдение всех заповедей, той самой, о врагах, пренебрегала: ну не могла она простить сватье колкости в сторону дочери. Зоя Брониславовна, в свою очередь, никогда не скрывала презрительного отношения к Жене и порой нарочно демонстрировала его крайне наглядно.       — Доченька, я только «за», но ведь пожилые люди на роль крестных не годятся. Все-таки мне уже не шестнадцать. В любой момент может что угодно случиться.       — Со мной тоже в любой момент может что угодно случиться. А я хочу быть спокойной за нашего щекастика, — девушка пригладила Ромку, что гордо улыбался ей первыми прорезавшимися зубками и тянул ручонки к матери. Оказавшись у мамы на руках, малыш ликующе заугукал и принялся за любимое занятие — перебирать пальчишками локоны ее черноволосой косы.       Анна Николаевна любовалась внуком и дочерью, однако в мысли прокралась неприятная ассоциация. Казалось, что этот крепыш, веселенький, румяненький, выкачивает последние силы из изнеможенной, обессиленной матери. Насколько Ромка выглядел здоровеньким, настолько же Женя болезненно. Девушка чмокала сына в макушку, усеянную мягкими волосиками, прижималась к его теплой, пахнущей молочком коже, словно старалась навсегда запомнить этот аромат. В его улыбке она видела хитрющую ухмылку Космоса. Космос… ее малыш, ее маленький, хрупкий, ранимый принц. Что будет с ним, когда?..       — Доченька, ну что же ты?       За последние несколько дней Женя пролила не мало слез, но эмоции продолжали вызывать естественную реакцию. Хотелось плакать и плакать, безостановочно, бесстыдно много. Оплакивать старую себя, счастливую, здоровую и полную надежд.       Анна Николаевна встала из-за стола и прильнула к дочери. Она гладила ее по волосам, утирала мокрые от слез щечки. А неведомое материнское чутье бессовестно нашептывало: снова пришла беда.       — Мамочка, присядь, пожалуйста.       Обычно после таких слов, некоего предостережения, внутри что-то обрывается. Позабыв, как дышать, Анна Николаевна вернулась за стол и от волнения закрутила на пальце обручальное кольцо.       Воспроизводить заученный текст, который, точно лекцию перед интернами, вещал Скориков, Женя уж точно не хотела. Она пыталась подбирать слова, чтобы минимально ранить сердце матери. Однако «аккуратно» сообщать такие новости невозможно — смысл их так или иначе беспощаден.       Затаив дыхание, Анна Николаевна внимательно слушала дочь. Чем дольше она говорила, тем Баженова-старшая меньше верила в реальность происходящего. Глаза ее, полные невысказанных слез, заблестели, губы, подкрашенные алой помадой, затряслись. Дыхание, что хотело обернуться твердым «нет», прерывалось, превращалось в истеричные вздохи. Закрыв лицо ладонями, женщина сорвалась с места и понеслась по коридору, как неупокоенное приведение. Ноги тянули ее на балкон — сделать глоток свежего воздуха, окунуть лицо в морозную стужу, чтобы наконец проснуться и позабыть происходящее, как дурацкий сон. Свесившись над перилами, судорожно вдыхая сквозь истерику ноябрьский воздух, Анна Николаевна никак не могла проснуться, потому что все это — реальная жизнь, а не нелепый кошмар.

декабрь 1976-го…

      Никогда еще Новый год не казался таким мрачным. Маленький генерал впервые пренебрег традициями и не требовал развесить по дому гирлянды — видел, что папе не до этого. Он был погружен в свои дурацкие взрослые мысли и постоянно сидел в кабинете — кому-то звонил и копался в бумажках, которые откуда-то каждый день приносила мама. Может, она обзавелась подругами из дальних стран, что пишут ей длинные письма на разных языках? Может, они зовут в гости? В полное приключений путешествие! Не зря же родители постоянно расспрашивают Царёвых, теть Катю и дядь Лёню, про Германию и Израиль. Космос считал, что сейчас, пока мама и папа так усердно планируют семейный отпуск, просто необходимо вести себя прилежно. Он даже Пчёлкину дважды отказал, когда тот предлагал украсть из спортивного зала мяч и поиграть в футбол в школьном коридоре.       Да, все в этом году по-другому. Дедуля, как назло, разболелся. На его шее больше не посидишь, украшая ёлку. Ну, ничего, трудности никогда не могли сломить маленького генерала на пути к заветной мечте!       Космос возился в коробках с елочными украшениями. Благо, Холмогоровы-старшие традициям не изменяли и приобрели на днях специально для внука пушистую красавицу, иголочки которой благоухали хвойным лесом. Ростислав Александрович сидел в кресле, наблюдая, как маленький генерал полюбовно выкладывает на диван старинные игрушки.       Две недели, думал мужчина, дома провалялся, а толку? Левая рука, черт бы ее побрал, так и немеет. Читать газеты стало невообразимо сложно, что уж говорить об отчетах подчиненных. Ростислав Александрович строго-настрого запретил жене рассказывать сыну о микроинсульте, заставшем полковника прямо посреди рабочего дня. Мало Юрке, что ли, хлопот? Сейчас нужно бросить все силы против зашедшего с тылов врага — победить треклятый рак. Плевать, что там наплел болтун Скориков. Женька справится и точка! Холмогорова она в конце концов или кто?       — Генерал, ты что нос повесил?       — Звезда осталась, дедуль, — поникшим голоском отозвался юный декоратор. — Никак не дотянуться.       — Не дело.       Собрав все силы, Ростислав Александрович поднялся с кресла и тяжело зашагал к внуку. Он подхватил бравого молодца и на вытянутых руках поднес к макушке ели. Золотая звезда оказалась на законном месте, как и сияющая улыбка на мордашке юного Холмогорова.       Коснувшись пятками мягкого ковра, Космос бросился обнимать дедулю — соскучился малыш по старым-добрым временам, когда генерал и полковник сообща украшали елку. Ростислав Александрович прижимал внука, чувствуя, как боль, сковавшая сердце тисками, растворяется в потоках семейного тепла и любви.       — Не смей! — раздался разгневанный крик с кухни, отчего Космик вздрогнул всем тельцем. — Не смей так говорить!       Быстрые, твердые шаги. Загромыхала вешалка. В гостиную вихрем влетел папа. Одной рукой он держал курточку сынишки, другую пытался продеть в рукав собственного пальто:       — Космос, одевайся. Нам пора.       — Пап, смотри…       — Одевайся! — рявкнул отец и малыш со страха вжался в дедушку. Он ведь защита и опора и никогда не даст маленького генерала в обиду.       Ростислав Александрович никогда не видел своего Юрку таким. Чрезвычайно добрый и мягкий сын вдруг загорлопанил воинственно настроенным басом. Да только не то время и не то место он выбрал, чтобы практиковать маскулинность. И не на тех людях решил срываться или оттачивать характер.       — Какая муха тебя укусила?       «Муха», ужалившая, как и всегда, в самое больное место, шествовала следом за сыном. Зоя Брониславовна, судя по прищуренным глазам и поджатым губам, не очень была рада ссоре, тем не менее от слов своих вряд ли бы отказалась.       — Юраша, ты меня неправильно понял.       Парень нервно дернул плечом с острым желанием смахнуть с него костлявую руку матери. Ее примирительный жест показался Юрию омерзительно лицемерным.       — Мы сами со всем справимся. Я больше никогда не обращусь к вам за помощью, не беспокойся, — парень смотрел на мать, как на врага народа, и в голосе его, пропитанном откровенным презрением, звучали металлические нотки. — Космос!       — Юрка, ну хорош истерить. Присядь, поговорим…       Юра отца слушать не собирался, а уж тем более разговаривать по душам. Твердой походкой он двинулся к родителю и буквально отодрал от мужчины напуганного донельзя Космоса. Не проронив ни слова, он потащил сынишку на выход. Прежде чем дверь захлопнулась, малыш, трясущийся, готовый вот-вот расплакаться от обиды за дедулю и Зоеньку, успел обернуться и увидел, как дедушка схватился за сердце.