Lonely Reaper // Одинокий жнец

Время жатвы, глаза мои запеклись от пыли с полей. Теперь я слепыми глазами ищу между холмов других жнецов и их скирды.

– Эй, ты спишь? Феликс не ответил, хотя и не спал. Вместо этого он смотрел в стену, и пальцами ощупывал узел, который связывал его руки за спиной. – Боже, ты такой вредный, – сказал Ли Минхо со своего места напротив Феликса. Они находились в какой-то комнате, которая раньше, наверное, была комнатой отдыха. Бежевые стены, серые диваны и торговые автоматы, повидавшие немало жутких вещей. Почему они поместили его в комнату отдыха, а не в, скажем, пустую бетонную камеру — это было выше его понимания. – Алло, придурок, ты спишь? – Извините, я не говорю по-корейски, – ответил Феликс. На корейском. – Херня, – сказал Ли Минхо. – Джисон сказал, что ты прекрасно говорил по-корейски. При упоминании Джисона, Феликс напрягся. Однако он тут же заставил себя расслабиться, не поддаваясь закипающей внутри ярости, переполняющей его, как если бы он пытался впихнуть мусор в уже полную мусорную корзину. Но это не укрылось от внимания Ли Минхо, и он рассмеялся: – Так тебе не понравилось, что я сказал про Джисона? Хан Джисона? Он рассказал нам обо всём, что там между вами произошло. Великий Ли Ёнбок... Ты, кстати, всё ещё потный. Ну естественно, блин, он всё ещё был потным. Они кинули его здесь после долгой и напряжённой поездки в машине со связанными за спиной руками и повязкой на глазах. С тех пор не произошло абсолютно ничего. Ну, кроме того, что они развязали ему глаза. И оставили Ли Минхо следить за ним, пока они, вероятно, обсуждали его дальнейшую судьбу или зашивали Джисона. Одно из двух, или всё вместе. И они не давали ему терять сознание. У него было сотрясение мозга после того, как он три раза ударился головой и его два раза вырубали, поэтому ему нужно было оставаться в сознании. Скучать Феликсу было не впервой; скучать, пока за ним следят, ему тоже было не впервой. Минхо просто был ещё одной парой наблюдающих глаз. Вообще-то, промыть свои раны было бы неплохо. Порез на лице перестал кровоточить, но засохшая кровь всё ещё покрывала половину его лица и противно стягивала кожу при малейшем движении лицевых мышц. И синяки болели просто кошмарно. Феликс хотел ощупать их. – Ты не устал? – поинтересовался у него Минхо. Феликс взглянул на него, Минхо оценивающе смотрел на него, полуприкрыв глаза и потирая пальцем кончик носа. Такой взгляд он тоже видел уже не раз — так смотрели люди, думающие, что могут испытать его, довести его до края. – Сейчас уже раннее утро. Я устал. Мы можем поспать вместе, всё нормально. Ничего не будет нормально, и они оба это знали. Феликс откинул голову на край дивана. – Я никому не скажу, – продолжил Минхо. – Мы просто… вздремнём… Он замолчал, его глаза были закрыты, когда Феликс посмотрел на него. Зрение всё ещё было мутным по краям, и Феликс не мог сказать наверняка, спит ли Минхо или прикалывается. Так или иначе он вёл себя прилично, как и положено пленнику — тихонько сидел на этом замызганном диванчике со связанными за спиной руками. И на ощупь изучал пальцами узел. Спустя минут пять или десять дверь тихо приоткрылась. Минхо моментально открыл глаза, словно и не закрывал их, и они увидели Ян Чонина, просунувшего голову в щель. – Э… Привет, – сказал он, и Минхо ухмыльнулся и встал с места. – Заходи, Инни, – пригласил он. – Эта собака не кусается. Несмотря на заверение, Чонин всё ещё внимательно следил за Феликсом. – Вообще-то, я ему кое-что принёс. Феликс выпрямился, Минхо довольно усмехнулся. – Что? Чонин послал ему яркую, хоть и немного неуверенную улыбку. – Твои… твои покупки? Мы забрали соджу, извини. Но я подумал, что ты наверняка голодный, – сказал он, протягивая Феликсу пакет. Он уже нравился Феликсу. – Как мило с твоей стороны, Чонини. Хотя он связан, и не может оценить этого по достоинству. Чонин смутился. – А… ну, он же не кусается, да? Мы можем его развязать. Да, пожалуйста. – Ни в коем случае, – возразил Минхо. – Ты спятил что ли? Он вообще-то опасен. Чонин, однако, смотрел на Феликса, не обращая внимания на его слова. – Пообещай не делать ничего такого или, я не знаю, не драться, если мы тебя развяжем, ладно? Я просто подумал, что это нехорошо, остальные там пьют твоё соджу, но мне не разрешают… – Они там что? – воскликнул Минхо. – И без меня? – Ну да, – Чонин часто заморгал и с энтузиазмом кивнул Минхо. – Они почти закончили уже. – Чёрт. Ладно, Инни, оставляю этого парня на тебя, мне надо… уйти… – Ага. Иди повеселись, хён, я тут пока… – Чонин подождал, пока Минхо скроется за дверью, и тихонько закончил предложение, – развяжу его и дам ему поесть, а ты иди повеселись, ага. Он радостно сверкая улыбкой развернулся к Феликсу: – Та-дам! Феликс уставился на него. Ему с одной стороны хотелось похвалить его, но с другой — этот парень всё ещё был мятежником, участником сопротивления. Даже если он нравился Феликсу. – Это правда так просто? – Нас всех довольно сильно потрепало, – поморщился Чонин, – так что да, обычно их легко отвлечь алкоголем. Особенно, если он бесплатный, ну или если за него уже заплатили. Ой, это одно и то же… ты понял, короче. Ладно, а теперь, ты обещаешь? Пообещай, что если я тебя развяжу, ты будешь только сидеть и есть. Ну и дышать и всё такое, не надо воспринимать это буквально… Пообещай. Феликс моргнул. – Обещаю, что буду только сидеть и есть. И дышать и всё такое. Чонин просиял и поспешил развязать верёвку, которая удерживала его руки за спиной. – А ты не такой уж и плохой, да? Честно говоря, я думал, что ты откусишь мне голову. Феликс определённо был «таким уж» плохим, но Чонину он этого говорить точно не собирался. Он только наклонился вперёд, и прохладные пальцы Чонина потянули за узел. – На самом деле, довольно странно, что именно ты сидишь тут в нашей комнате, – продолжил он. – Ты вроде как известный. Но не из-за хороших поступков, конечно. – Печально известный? – предположил Феликс. – Чего? – Известный, но из-за плохих поступков. Печально известный. – Ты всегда такой? Феликс заткнулся и позволил Чонину закончить с узлом. Когда он наконец выпрямился, потирая следы от верёвки на запястьях, Чонин сказал: – Ты пообещал. Я не хочу обращаться плохо с тобой. Ага, так он и поверил. Но он всё ещё должен был быть послушным пленником, поесть и позволить опять связать себя потом. Если всё пройдёт хорошо, они запрут его в комнатушке и оставят гнить там. Неужели он просил слишком много, ну правда? – Держи, – пробормотал Чонин, устанавливая пакет с контейнером перед ним. – Извини, она холодная… Посиди тут немного, хорошо? То есть, можешь начинать есть, но никуда не двигайся, ладно? Феликс обратил внимание на еду. Дверь открылась и закрылась с тихим щелчком. Его руки замерли вокруг коробки с дошираком (действительно, холодная), и он уставился на закрытую дверь. Он остался один. Это проверка? Или Чонин просто тупой? Он хотя бы запер дверь? Нет, Минхо ничего не делал, когда ушёл пить соджу. Феликс мог просто уйти. Или это была проверка, и они все ждали его за незапертой дверью, сжимая оружие и готовясь нажать на курок. Медленно, так тихо, как только мог, Феликс достал контейнер с едой из пакета. Шорох, слишком громкий для тихой комнаты, заставил Феликса недовольно поморщиться, но он всё же смог отставить контейнер в сторону и медленно поднялся с дивана. Комната, к его огромному сожалению, была без окон. Было бы слишком просто, если бы тут были окна. Она вообще была обставлена довольно скудно: несколько диванов, обшарпанный автомат и вяло свесивший листья фикус в углу. Феликс сидел спиной к нему, поэтому заметил его только сейчас. Но это была единственная вещь, заслуживающая внимание, он, и ещё жалкий плакат-мотиватор в пыльной рамке. Нет, он мог бы разбить стекло или сломать рамку, хотя она и не выглядела достаточно тяжёлой, чтобы быть хоть сколько-нибудь полезной. Если выбить стекло правильно, то у него будет довольно большой осколок, и хотя его голова до сих пор немного кружилась, он уже чувствовал себя намного лучше, чем раньше. Возможно, он сможет выбраться отсюда. Понять, где именно он находится и найти дорогу до их штаба. Возможно, солнце даже ещё не взошло. У него почти не осталось отряда, но они ему не слишком-то были нужны. Феликс оторвал взгляд от мотивирующего плаката (собака, почему-то одетая в намордник, падающая из самолёта как десантник, а внизу надпись — ХРАБРОСТЬ, — он не представлял, в каком именно месте эта собака могла быть храброй). Он ещё раз осмотрел комнату — ничего нового, кроме шанса на спасение, (если разыграть карты правильно). Его ноги почему-то дрожали, когда он шёл к двери. На секунду перед тем, как коснуться дверной ручки, Феликс крепко сжал руку в кулак. Ручка всё ещё была тёплой — пока он размышлял прошло не так уж много времени, с тех пор как ушёл Чонин. Он открыл дверь. Коридор за ней был пуст. Ну не может всё быть так просто. Не может. Феликс рвано выдохнул и закрыл дверь. Он вернулся на диван, сел рядом с холодным дошираком и уставился на свои ноги. Почему. Возможно потому, что он уже потерпел поражение. Скажи, почему. Даже если бы он вернулся обратно, он всё равно проиграл. Он попал в плен и даже не убил ни одного из противников. Не этому его учили — его учили никогда не проигрывать, никогда не принимать поражение. Так что же ты делаешь, Ли Ёнбок, если не признаёшь поражение. Плакат с «ХРАБРОСТЬЮ» висел за его спиной. Собака в наморднике, навсегда застывшая в воздухе, выглядела так, будто совершенно не понимала, что с ней произошло — вытолкнутая из жутко громкой металлической коробки в тысячах километров над землёй и не способная издать ни звука. Своей целостью этот плакат как бы насмехался над ним. Возьми, вцепись, используй и выброси. Проложи свой путь в этой жизни. Время — поле пшеницы, а ты — одинокий жнец. И что на твоём пути — будет срезано твоим острым серпом. Он не тряс ногой, как обычно люди делали, когда нервничали — он знал. Он не нервничал. Сказать, что он никогда не нервничал, было бы преувеличением, даже ложью, хотя всё это из него выжали ещё в детстве (вместе с большей частью его личности). Двигайся же, одинокий жнец, поднимись ещё раз, схвати и оставь позади. Двигайся же, Ли Ёнбок, не кидай смысл своей жизни в лицо тем, кто взрастил тебя. Возможно, из-за Чонина. Он был таким молодым. Ты был молод. И невинным. Ты был невинен. Нет, он никогда не был невинным. Каким угодно, но не невинным. Дверь открылась. Феликс сжал своё запястье и притворился, как будто он пытался стереть отметины от верёвки. – Ты ещё тут, – удивился Чонин. Феликс приподнял брови. – Нет, я просто… Я понял, что ступил. Я не ожидал, что ты останешься. – Мне… – Феликс оборвал себя. Его руки замерли, и хотя он всё ещё смотрел на свои ноги, он ничего не видел. Неожиданные открытия к такому приводят, ага. Он хотел сказать: «Мне некуда пойти». Что бы с ним сделали, если бы он вернулся, побитый и потерпевший поражение? Он же должен был быть лучшим? Но что случилось, когда лучшее улучшили? – Эм… Ты так и не поел? – спросил Чонин. Доширак остался нетронутым. – Просто задумался, – пробормотал он, и отщелкнул пластиковую крышку. Салфетка и одноразовая вилка лежали в маленьком пакетике на холодном рисе. Он разорвал упаковку и еле успел поймать их, прежде чем они упали в еду. – Да, наверное, тебе есть о чём подумать, – шёпотом заметил Чонин, шагнув к нему. Феликс вскинул взгляд, в глазах сверкнула угроза, но потом он увидел, что в руках Чонина было влажное бумажное полотенце. Чонин потряс полотенцем и осторожно сказал: – Лицо тебе вытереть. У тебя там… – Много крови? – предположил Феликс. – По всему лицу? – Ага. Оно… немного грязное, если честно. Давай я сотру её тебе. Феликс постарался было выхватить у него полотенце, но в итоге всё равно оказался сидящим на диване и терпящим неуверенные движения мокрым полотенцем по лицу. Говоря начистоту, ему даже понравилось — вот так сидеть и чтобы кто-то о нём заботился. Даже несмотря на то что Чонин дёргался буквально при каждом его вдохе, и что Феликс тоже дёргался, когда Чонин просто поворачивал голову. Он всё равно чувствовал себя лучше, когда… на его лице было меньше крови. Ступай один. Чонин прижал холодную бумагу к его всё ещё открытому порезу, и Феликс резко вздохнул, когда импульс боли прошёл по всему его лицу. Чонин тоже вздрогнул и от неожиданности отпрыгнул назад, скомкав полотенце в руке. Скажи, почему? – Ох… Извини, – сказал Чонин, и Феликс почувствовал, как быстро, словно он трусливый кролик, забилось его сердце. – Тебе…. Тебе было больно? – Да, – сквозь зубы прошипел Феликс, не двинувшись однако ни на сантиметр. Его голова была повёрнута под странным углом, взгляд сверлил закрытую дверь, а руки сжались в кулаки на бёдрах. Но он не сдвинулся с места. – Всё нормально. Он снова закрыл глаза, ожидая прикосновений прохладных пальцев Чонина. Посидев так немного и поняв, что их не будет, Феликс вновь разлепил глаза и выпрямился. – Ой, – еле слышно вздохнул Чонин, – вот, можешь закончить сам. Извини. – Ничего, – прошептал Феликс, принимая протянутое ему бумажное полотенце. Теперь оно было не только отвратительно мокрым, но и в пятнах засохшей крови и комочках скатавшейся бумаги, которые сыпались на пол при малейшем движении. – Я же сказал, что всё нормально. Закрыв глаза, Феликс ощупал лицо и соскрёб остатки засохшей крови. Из самой глубокой части пореза всё ещё сочилась кровь, Феликс облизал большой палец и прижал его к щеке, время от времени отнимая его, чтобы проверить, идёт ли кровь. Когда там образуется корочка, она будет такой раздражающей. Он не думал о том времени, когда останется только шрам. – Спасибо, – наконец пробурчал он. – Просто поешь – мягко сказал Чонин со своего места на стоящем около дивана стуле, который даже выглядел как-то неудобно чтобы сидеть на нём. – Поесть будет хорошей благодарностью. Мне жаль, что я причинил тебе боль. Извини… – Я уже сказал тебе, что всё нормально, – ответил Феликс, снова берясь за свой доширак и разъединяя деревянные палочки. Он поднял немного риса и положил в рот, осознавая, что в общем-то был не голоден. Наконец, он смог проглотить немного через силу. Чонин в это время заметно нервничал, не решаясь что-то сказать. – Я про другое, – наконец сказал он почему-то дрожащим голосом, застав Феликса врасплох. – Ты намного моложе, чем мы думали. И ты не робот. Феликс медленно опустил обратно уже поднесённые ко рту палочки. – Я именно такой, как вы думали, – осторожно выбирая слова произнёс Феликс. – Как робот, жестокий и беспощадный. Я только разыскиваю и преследую. Ничего кроме преследования и уничтожения таких, как ты. Он хотел напугать этого пацанёнка, смотрел ему прямо в глаза и говорил низким пугающим голосом. По какой-то странной причине его даже немного огорчало, что такой молодой и наивный подросток доверял ему, как будто он заслуживал этого, как будто ему можно было так безоговорочно доверять. Он что, не знал, что Феликс был опасным? Он должен был знать! Но на лице Чонина было только глубокое сожаление. И никакого страха, как будто он никогда и не знал такого чувства. Никакого страха, только жалость и грусть, и все это, осознал Феликс, он ненавидел. – Просто поешь, – сказал Чонин, и Феликс послушался. Между ними повисло молчание. Феликс внимательно следил за каждым нервным движением Чонина. Еда была холодной и безвкусной, но он всё равно запихивал её в рот. Идеальный солдат. Наконец, когда Феликс подобрал последние зёрнышки риса, Чонин опять заговорил. – Почему… – начал он, – почему ты не ушёл? Феликс медленно защёлкнул крышку на контейнере и положил его обратно в пакет. Он не хотел отвечать; не то чтобы у него была какая-то конкретная причина так сделать. Были миллионы оправданий, которыми он мог отговориться, но даже если бы он выбрал одно из них, сам-то он бы знал, что просто струсил. – Куда бы я пошёл? – задал он встречный вопрос. – Вы нашли бы меня раньше, чем я нашёл выход из этого здания. Было бы глупо с моей стороны ввязываться в ещё одну драку с вами. Я понятия не имею, в какой части города я нахожусь; у меня всё ещё сотрясение мозга; вся моя команда, скорее всего мертва; если бы я вернулся, меня могли бы убить; вы покормили меня и дали мне умыться; и я не заслуживаю ничего, кроме того, чтобы просто сидеть в клетке и гнить; я не хочу, чтобы у тебя возникли проблемы из-за меня; я хочу просто вечно сидеть тут, в этой бежево-серой комнате; я потерпел поражение и не хочу сталкиваться с его последствиями. «Ты боишься» , – сказал он себе. Он не был трусом. – Разве тебе не нужно снова связать меня? – Ой, – выдохнул Чонин. На секунду показалось, что он не будет ничего делать, но потом он спрятал лицо в ладонях и тихо рассмеялся. – Извини. Я и правда глупый. Феликс ничего не ответил, он просто смотрел, как тот смеётся, прикрывая лицо руками. Уже в который раз он отметил, насколько Чонин был юн. Не намного моложе, чем сам Феликс, но достаточно, чтобы смотреть как он ломается, было трагедией. – Мы все такие глупые, – прошептал Чонин. Дверь открылась раньше, чем Феликс успел спросить, что он имел в виду. Вообще, Феликс ожидал, что это вернулся, допив остатки соджу, Ли Минхо, однако стоящий в дверях Бан Кристофер Чан его почему-то почти не удивил. Он замер в дверном проёме с почти нечитаемым выражением лица. – Чёрт, – выдохнул Чонин. – Это… – Привет, Инни, – сказал Чан, прикрывая это непонятное выражение лица дружелюбностью. Осторожной заботой. – Как ты тут? – А, да, всё хорошо, – выпалил Чонин. – Я… ну, я просто покормил его, и мы немного поговорили, но он не пытался сделать ничего такого. – Хорошо, – в глазах Чана обозначилось некоторое напряжение. – Оставишь нас на минутку, ладно? – Да, конечно, – с готовностью согласился Чонин и в мгновение ока исчез за дверью. Оставив Феликса наедине с лидером повстанцев. Самым опасным из всей их шайки-лейки, кстати, — не просто так же он был их лидером. Они посмотрели друг на друга, и Чан вздохнул. – Почему ты не… – начал он, но потряс головой и не стал заканчивать. – Ты как тут? – Ну, знаешь, бывало и получше. – Да, Минхо сказал нам, что ты хотел в душ, – сказал Чан. Его попытка сменить тему была настолько очевидной, что Феликс мог бы и обидеться, если бы ему не было плевать. – Выслушай меня сейчас, и я отведу тебя помыться, хорошо? – Ну давай, говори, чего хотел, – ответил ему Феликс. Не то чтобы он и правда собирался слушать. Чан широко раскинул руки и как будто через силу улыбнулся. И сказал: – Присоединяйся к нам. Феликс непонимающе уставился на него. Феликс частенько подслушивал множество разговоров в штабе. По большей части случайно, конечно. Заметив его ошивающимся поблизости, люди часто шикали и быстренько уходили, но он никогда не оглашал это, хотя и следовало бы. Любое мнение, отличное от правильного, требовалось отметить и доложить. «Чувак, повстанцы сумасшедшие». Несколько дней назад он услышал жалобу одного из бойцов. Его собеседник согласился, но потом они заметили Феликса, и он так и не услышал к чему это было. Сейчас, однако, он убедился в этом сам. Эти повстанцы реально были сумасшедшими. – Нет. Улыбка Чана стала больше походить на гримасу. – Быстро ты, однако, отвергаешь моё предложение. – Нет, блять. Ты же не серьёзно, – огрызнулся Феликс. – Очень даже, – возразил ему Чан, хотя выглядел так, будто он очень даже этого не хотел. – Присоединяйся к нам, сам подумай, а какие у тебя ещё варианты? Феликс скрестил руки на груди и откинулся на спинку дивана. В голове снова промелькнула мысль о той рамке за его спиной, но он отбросил её, Чан достал бы его быстрее, чем Феликс успел что-то сделать. – Ну, я бы сказал тебе просто убить меня, – протянул Феликс, – но вы же всё равно не будете этого делать. – Что? – Ты и другие носите оружие, – он кивнул на кобуру, всё ещё висящую на поясе Чана, – но вы так и не достали его. И когда ваш Сынмин направил пистолет на меня, ты остановил его. Я нужен вам живым для чего-то? – Ну типа… – растерялся Чан. Потом он, казалось, спохватился и потряс головой, словно ругая себя за странную реакцию, однако прокол был засчитан. Феликс мысленно хмыкнул. – Давай, соберись уже. Сотрясение мозга вроде у меня, но ты ещё более рассеянный, чем я, – ехидно пожаловался он. – Да, извини, я просто…, – Чан повертел рукой у головы. – Надо подумать. Оправдание было откровенно жалким, и они оба знали это. Себе Феликс бы такого точно не позволил, но за Чана он ответа не нёс. И уж точно не обязан был сочувствовать ему или давать советы. Только не вот этому… пьяному мудаку. – Да уж, подумай об этом, – Феликс поставил локти на колени и уставился в расфокусированные глаза Чана. – Лучше бы вам пристрелить меня или отпустить, потому что я никогда не присоединюсь к твоей команде.

***

*мотивирующий постер с собакой*

Храбрость - это знание того, чего бояться не стоит. (с)Платон

***

В конце концов они-таки посадили его в какое-то подобие камеры. Она была в том же здании, но чтобы пройти туда они, предусмотрительно натянув ему на голову капюшон, поднялись и спустились по нескольким лестницам и кучу раз повернули. (Хотя он мог бы поклясться, что находился всего на пару-тройку этажей выше, чем та комната отдыха.) В самой комнате не было ничего необычного — ковёр на полу и кровать с чистым постельным у дальней стены. (Серьёзно, зачем они постелили ему чистое бельё? Кто постирал его? Где? Насколько сильно этот человек негодовал, что приходится стирать постельное для врага?) Кроме комода, небольшого столика и маленькой двери, ведущей в ещё более маленькую ванную, в комнате больше ничего не было. Никаких картин, часов и даже лампы. Феликс подумал, что сюда на прикроватный столик вполне вписалась бы Библия — «Гедеоновы братья» так и не сдались, даже после тщательных повсеместных обысков, ставящих своей целью уничтожение всего религиозного, они всё равно считали Библию «словом Божьим». Но он был не в отеле, он был в камере на базе террористической организации, ему не следовало забывать об этом и становиться легкомысленным. Самой важной деталью было отсутствие окна, хотя это было ожидаемо. Никаких окон, часов или чего-то, чтобы занять себя и проводить время. Чан сказал, что весь этаж был в его распоряжении. Вероятно, чтобы он расслабился и почувствовал себя «как дома», и чтобы он согласился на это бредовое предложение «присоединиться к ним» и помогать им с их гнусными и подлыми замыслами. И действительно, когда он попытался открыть дверь, она поддалась. Хорошей новостью был, однако, тот факт, что Феликсу скучать было не впервой. Это, и ещё, что он безумно устал — сотрясение почти прошло, и его наконец-то оставили одного, так что он мог поспать. В эту первую ночь — хотя, это скорее был день — он наверное проспал очень долго. Насколько именно долго, он не мог определить, но чувствовал, что выспался — чувство, почти ему не знакомое, с его работой по ночам и будильниками на семь утра. Однако его телефон остался на базе, а лампочки на потолке так и светили мягким желтоватым светом. Как только они поняли, что он не собирается выходить из комнаты, Чонин взял на себя заботу регулярно приносить ему еду. Он приходил утром и вечером, каждый раз с радостным: «Доброе утро» или «Добрый вечер», — по этим фразам Феликс и узнавал о времени суток, и проводил какое-то время в его камере, разговаривая с ним (больше с самим собой) и постепенно пытаясь выманить Феликса из его комнаты. Феликс не мог найти в себе силы просто сказать этому парнишке отъебаться от него. Более того, после четвёртого дня, когда Чонин пришёл к нему поговорить, он обнаружил, что на двери не было замка и он не мог просто запереться. Ту ночь он провёл, пялясь в потолок и пытаясь переосмыслить очень многое. И возможно, он так устал этой бессонной ночью, проведённой в размышлениях о том, когда же они придут и придушат его собственной подушкой, что Чонину всё-таки удалось убедить его выйти из комнаты. Для этого ему потребовалось всего лишь сказать: «Пойдём, я покажу тебе как работает кофе-машина,» – и Феликс последовал за ним, как потерявшийся щенок. Его комната находилась в самом конце длинного коридора, расчерченного другими дверями, закрытыми и неотличимыми друг от друга. На другом конце коридора находилась, по-видимому, гостиная. Чонин быстро провёл его сквозь это уютное даже на взгляд место, но Феликс успел заметить удобные диваны, расположенные вокруг небольшого телевизора и книжные полки от пола до потолка. На другом конце этой комнаты через арку был виден другой, более короткий, коридор, упирающийся во входную дверь (по крайней мере выглядела эта дверь как входная). Справа была кухня, а слева — столовая. Запоминать незнакомые планы помещений стало уже второй привычкой, и обычно он проводил время, прокручивая их в голове. Однако как только он получил свою чашку кофе и уселся рядом с Чонином за маленькой кухонной стойкой, он только и мог, что смотреть в окно на город под ними.