Lonely Reaper // Одинокий жнец

Я жнец. (Эохо!) Все колосья овса срезаны. Но перевязать их у меня не хватает сил.

И я голодаю. Одно зёрнышко я сгрыз, но безвкусное оно.

В моём горле пересохло…

– Мне вот кое-что интересно, – громко сказал Джисон. Они, как обычно, собрались в гостиной после ужина и теперь или игнорировали повтор шоу «Где они теперь» (в этом эпизоде рассказывалось о Майли Сайрус и её отце) или были погружены в книгу. Технически, Феликс смотрел, как Майли выгуливает свою собаку на улицах какого-то города в Калифорнии, пока голос за кадром рассказывал о том, что она взяла её из приюта — это была маленькая собачонка, как и большинство остальных собак знаменитостей, у неё были грустные глазки и висячие ушки — но мысли его были где-то далеко. – М-м? – вопросительно промычал Чан, который сидел на стуле с высокой спинкой в дальнем углу комнаты. Он не совсем следил за тем, что происходило в комнате, уставившись вместо этого в книжку, которую вытянул с книжной полки. Все были полумёртвые после очередной тренировки внизу, вот почему они смотрели «Где они теперь», а не занимались чем-то более приятным. Но Чан был слишком добрым для своего же блага и ему нравилось поддерживать своих подчинённых. – Ну типа, чисто гипотетически, как можно работать на организацию, которая делает всякие нехорошие вещи, при том, что ты знаешь, что они делают все эти нехорошие вещи, потому что ты сам делаешь эти нехорошие вещи, тут как бы не знать невозможно… Феликс поджал губы и зарылся поглубже в диван, не отрывая глаз от улыбающегося лица Майли. Она отрезала волосы под маллет с прямой чёлкой и покрасилась в яркий блонд, что было довольно необычно, почти на грани приемлемого стандарта, но когда интервьюер пошутил о том, что она теперь немного похожа на свою собаку, она добродушно рассмеялась и, приподняв своего щеночка, сказала: «Правда похоже?» – Джисон, – предостерегающе сказал ему Чан, – не будь мудаком. – Это просто вопрос, – запротестовал Джисон. – Чисто гипотетически. – Ага, конечно, – фыркнул Чанбин. – Если у тебя есть какая-то проблема, не держи в себе, а то твоя головёнка просто лопнет. На экране телевизора в тёмных местах отражались кусочки комнаты, и Феликс увидел, как Джисон показал Чанбину язык. – Нет, серьёзно, как можно работать на организацию, которая уничтожила всё искусство в мире? Это же просто бездушно, ну. Феликс поморщился. – О чём ты? Искусство всё ещё существует. И все семеро парней разом уставились на него. – Погодите-ка, я передумал. Какого хрена? Ты о чём? – сказал Чанбин. Чан отложил книгу, а Чонин убавил звук телевизора, оставив лишь едва слышное бормотание на фоне. – Ух, не могу дождаться услышать об этом, – Джисон откинулся на спинку стула и потёр руки. – Вы на самом деле будете слушать, если я объясню? – спросил Феликс, не рассчитывая, впрочем, на многое. – Ну разумеется, – ответил Джисон. Минхо швырнул в него декоративную подушку. – Прекрати ёрничать. – Нет, я серьёзно! – возмутился Джисон. – Я правда хочу это услышать. Какого чёрта, чувак? – Ладно, – сказал Феликс. – Иди принеси сюда свой шампунь. – Чего? – Я серьёзно, – сказал Феликс. На скептический взгляд Джисона он только поднял брови. – Я объясню, когда ты принесёшь мне свою бутылку шампуня. Не говоря ни слова больше, Джисон поднялся и вышел из комнаты. Оставшиеся шестеро парней тоже особо не говорили, но их приглушённое бормотание звучало недоверчиво. Чонин спросил у него, что он собирается сделать, но Феликс промолчал. Джисон вернулся через минуту и протянул Феликсу бутылёк шампуня. – Мне правда безумно интересно, что ты собираешься с ним делать. Феликс внимательно изучил его, поднявшись с места и пройдя туда, откуда было видно всех в гостиной. Бутылёк был ярко оранжевым, прямоугольным, с слегка закруглёнными углами, чуть короче его предплечья и с чёрной крышкой. Спереди была также большая этикетка, на которой значилось, что он состоит из натуральных ингредиентов и не содержит парабены. Очевидно, он должен был помочь волосам сохранить объём и пах грейпфрутом и каким-то видом мяты. Информация располагалась в аккуратных квадратиках с пастельными границами, а шрифт было легко разобрать. На заднем плане были акварельные изображения, выглядывающие между кусочками текста. Целые и разрезанные грейпфруты и маленькие листочки мяты, окружённые разноцветными брызгами. Феликс бы дал этому четвёртую степень стилизации, но он не был экспертом. В целом, это был хороший бутылёк, и потому он превосходно подходил для объяснения. – Итак, – все глаза уже были обращены на него, так что Феликс поставил баночку на ладонь, прикрыл её второй рукой и продемонстрировал аудитории. – Вот это произведение искусства. – Я уже это говорил, но не могу не повториться, – сказал Чанбин. – Какого хрена? Ты о чём? – Прежде чем Дистрикты начали набирать мощь, было много споров о том, что следует считать искусством, и что не достойно такого статуса, – начал Феликс. – Эти споры длились десятилетиями и даже веками. Верите или нет, но я довольно много изучал историю. Существовало огромное множество мнений, но в конце концов, я полагаю, мнение Дистриктов стало решающим. Картины, эскизы, скульптуры… и с другой стороны проза, поэзия, драма — всё это широко известно как искусство, не так ли? Мы все знаем, что у них есть художественная ценность, которая способна вызывать эмоции… и Дистрикты считают это неестественным. – Но это не неестественно, – сказал Сынмин. – То есть, я не думаю, что мы бы стали испытывать чувства к чему-то, с чем у нас нет глубокой связи. Невозможно вызвать фальшивую связь с произведением искусства. – Разумеется, – согласился Феликс. – Просто Дистрикты считают так, и это важно, потому что они хотят чтобы все так думали. По крайней мере до тех пор, пока не исчезнет память об искусстве у человечества. – Нет, но это так грустно, – вмешался Минхо. – Память об искусстве… Ух, я сейчас буду злиться. – Пожалуйста, не бесись, мне правда хочется дослушать до конца, – сказал Чонин. – Тебе хочется услышать эту чушь? – пробурчал Хёнджин с небольшого двухместного диванчика, куда они с Джисоном втиснулись снова. Это было что-то вроде их местечка, насколько Феликс понял, наблюдая за привычками ребят. – Знай своего врага или как там говорится. – Ну так вот, – громко сказал Феликс, прерывая начинающуюся перепалку. – Послушайте. Всё, что не дано природой — создано искусственно. Так ведь? А у всего, что создано искусственно есть потенциал быть искусством. – Но это же не означает, что всё вокруг является искусством, – возразил Хёнджин. – Ну типа, мусорные баки, например, не были посланы нам богами свыше, но это не значит, что мы должны выставлять их в Лувре или там в музее современного искусства. – Естественно, есть нюансы, – сказал Феликс. – И в настоящее время нюансы, касающиеся искусства, внимательно выделены и тщательно контролируются экспертами. Я дойду до этого буквально через минуту, но сначала позвольте объяснить, что я имею в виду, называя эту вещь искусством, – и он вновь показал баночку с шампунем. – Что касается этого конкретно бутылька, кто-то должен был придумать какой он будет формы, какого цвета и с каким запахом будет его содержимое, и всё-всё, что будет на этикетках: и на передней, и на задней. Кто-то нарисовал эти грейпфруты и эти листочки мяты. Кто-то сфотографировал брызги воды и поместил их вокруг грейпфрутов и мяты. Кто-то придумал текст, что будет написан на этикетке. Кто-то придумал как именно этот текст будет на ней расположен. Кто-то придумал шрифт, которым будет написан этот текст, то есть форму каждой буквы. Кто-то придумал логотип компании, которая выпустила эту бутылочку. Ни одно из этих действий не произошло случайно, ничего в этой бутылочке не было просто дано компании, которая произвела её, и она не случайно оказалось в вашей ванной. Понимаете? – Но это же просто бутылёк с шампунем, – сказал Джисон. – Тут не настолько всё серьёзно. – Нет, вообще-то в этом есть смысл, – задумчиво произнёс Минхо. – Это просто бутылёк с шампунем. – Ага, бутылёк с шампунем, над созданием которого трудились несколько художников и дизайнеров. То, что ты не задумываешься об этом каждый раз, когда на него смотришь, не означает, что это не искусство. Это как если бы у нас в ванных висела «Мона Лиза» — мы бы тоже перестали её замечать, – сказал Чан. – Но он не оказывает никакого эмоционального воздействия, – возразил Джисон. – Разумеется, оказывает, – вклинился Чанбин. – Сам посуди, ты ведь заметил его, не так ли? И тебе он понравился больше, чем остальные бутыльки с шампунем, которые были в том магазине. – Но… – Боже, Джисон, просто признай, что ты не прав, – простонал Минхо. – Нет, в каком-то смысле он прав, – сказал Феликс. – Эмоциональное воздействие от дизайна баночки с шампунем крайне мало. Она должна цеплять глаз и выглядеть достаточно привлекательно, но не более. Да, в её создание было вложено много работы, но в конце концов это всего лишь баночка с шампунем. – Погоди, ты разве не должен быть на стороне того, что это искусство? – спросил Сынмин. – Не хочу идти против большинства, но… – начал было Джисон, но остальные просто заглушили его просьбами замолчать, включая даже Хёнджина, который заткнул его подушкой. – Есть причина, почему оно выглядит так, а не иначе, понимаете, – продолжил Феликс, решив про себя игнорировать их выходки. Ему хотелось бы думать, что сделал он это весьма элегантно. – Как я уже говорил до этого, сейчас нюансы искусства строго контролируются и выверяются Советом уполномоченных по контролю Искусства. Они разработали систему контроля художественности и стилизации… а у вас есть доска? Чан моргнул: – Что? – Обычно я объясняю это с помощью маркерной доски. Разумеется, без ворчания и кислых лиц не обошлось, но Чан и Чанбин отправились на другой этаж, чтобы принести оттуда доску. Этот перерыв Феликс использовал чтобы убедиться, что он всё правильно помнит, и налить себе стакан воды. Когда-то он помогал вести занятия по функциональному и историческому творчеству, но его карьера преподавателя была невероятно короткой (хотя и очень приятной, по его собственному мнению), поскольку Дистрикты решили, что его навыки не приносили такой пользы в стенах университета, какую могли бы принести за их пределами. Но знания по предмету Феликс всё ещё не растерял, и они ему периодически пригождались. Чан вернулся весь в пыли и саже с белой доской и двумя маркерами в придачу. Он многозначительно помахал этим добром перед Феликсом и сказал с плохо сдерживаемым раздражением: – Если это вдруг того не оправдает, я за себя не ручаюсь. Феликс поставил доску перед телевизором, по которому всё ещё шло «Где они теперь», и нарисовал там пару простых табличек из двух колонок. На одной он написал «Степени стилизации», а на другой «Степени творческого замысла». – Итак. Совет уполномоченных по контролю искусства оценивает большую часть произведений искусства, создаваемых в наше время, по этим двум категориям — относительно степени стилизации и по намерению творца произведения. Степени стилизации - простые фигуры и цвета - базовые элементы мультипликации - искусство в стиле импрессионизма - относится к искусству, но отражает реальную жизнь и копирует её до фотореализма - не отличается от реальной жизни, гиперреализм – Я, конечно, не специалист, и у этих степеней есть официальные определения, но суть примерно такая, – сказал Феликс. – Вопросы, если есть? Чонин поднял руку: – Почему фигуры и цвета и базовые элементы мультипликации находятся на разных уровнях? А если взять сложные элементы мультипликации, как, например, в комиксах ДиСи? – Ну, если ты нарисуешь оранжевый круг, это будет первая степень. А если добавить туда хвостик, немного точек и наложить тени, чтобы он выглядел больше похожим на апельсин, это будет уже вторая степень. Графические романы и комиксы обычно относят к второй или третьей степени, это зависит от художника. Иногда их также относят и к четвёртой степени, но это скорее исключение. – У меня вопрос, – подал голос Хёнджин. – А если снять с шампуня Джисона этикетки и убрать содержимое, куда эту бутылочку можно будет отнести? Феликс задумчиво хмыкнул и сказал: – Скорее всего это первая степень, но в этом конкретном примере есть ещё одна деталь… если у вас больше нет вопросов, то это как раз следующий пункт моего рассказа. – Дерзай, – махнул на доску рукой Чан. – Хорошо, – Феликс открыл маркер и быстро заполнил вторую таблицу. Степени творческого замысла - созданное без дальнейшего умысла - заложенное небольшое сообщение - умышленно заложенное сообщение или придание вещи ненужной красоты - придание привлекательности необходимой вещи - функреативность – Итак, перед вами степени творческого замысла, – продолжил Феликс. – Возвращаясь к твоему вопросу, Хёнджин, получается, если у нас будет просто пустая бутылочка из-под шампуня без всяких ярлыков, она попадёт под пятую или четвёртую степень. – Что за нахер… я даже не буду пытаться произнести это, – прищурившись на доску возмутился Чанбин. – Пункы… неа. Нет. – Функреативность, – произнёс Феликс. – Повтори-ка ещё раз. – Функреативность. Чанбин швырнул в него подушку. Феликс позволил ей себя ударить и проводил взглядом, когда она плюхнулась на пол. – Приятель, даже я не смогу это выговорить, – на английском заявил ему Чан. – Это не так уж и сложно, – возразил Феликс. – Функреативность. Попробуй. – Если я произнесу это слово, вещи взлетят в воздух, – буркнул Минхо. – Окей, а что это вообще значит? – спросил Чонин. – Я ни разу в жизни такого не слышал. Мне оно не нравится и я ему не доверяю. Это выглядит как… самое ужасное слово, которое когда-либо придумывали. – Это словослияние. Оно произошло от функциональной креативности, – объяснил Феликс. – Это всё, что… сейчас. Под таблицей он написал крупными буквами ФУНКРЕАТИВНОСТЬ и подписал рядом определение. – Я даю вам очень ускоренный курс. На самом деле это сложная система, на изучение которой большинство людей тратят очень много времени.

ФУНКРЕАТИВНОСТЬ

*всё, что не было дано природой и нужно нам в повседневной жизни*

– Когда я преподавал этот курс, и всё это мы объясняли двенадцать недель. – Но тебе же буквально лет пять, – разинул рот Сынмин. – Когда у тебя вообще было время преподавать? – Это был не самый ключевой момент в моей карьере. Чонин поднял руку: – Я всё ещё не понимаю. Что эта… штука значит? – Всё вокруг, – развёл руками Феликс. Но видя в глазах остальных непонимание, он объяснил подробнее: – Как бы это объяснить…? Вот эта комната, всё, что в ней находится, и всё, что находится вокруг — я могу продолжать список бесконечно, но давайте я вернусь к этому чуть попозже. Всё, что создано — придумано кем-то, то есть создано актом творения. Разумеется, в основном, Дистрикты порицают любые акты творения. Но они признают, что некоторые формы искусства необходимы, чтобы люди жили в комфорте. – В идеологии Дистриктов так много дыр, – проворчал Минхо. – Они даже не могут придерживаться своей же главной цели. Ну что за лицемеры. – О, конечно, – сказал Феликс. – Если приглядеться повнимательнее, можно увидеть кучу исключений из правил. У ООН была программа защиты культурных практик, которые были на грани вымирания, и они до сих пор спорят с Советом уполномоченных по контролю искусства насчёт того, чтобы добавить в список новые практики. Вроде бы, недавно в список внесли персидские ковры, сейчас в Иране таким почти не занимаются, но культурное и историческое значение этого ремесла просто огромно. Несколько лет назад Совет добавил ещё один критерий оценки, и если возникает такой прецедент, то спор разрешает ЮНЕСКО. Между таблицами со степенями он написал «Культурное/Историческое значение?», под вопросом поместилось «Да/Нет», и ещё ниже — «3 балла» и «0 баллов». – Что за баллы? – тут же поинтересовался Сынмин. – Это система оценки, – ответил ему Феликс. – Сейчас я дойду до неё, а пока давайте вернёмся к нашей теме. Итак, существуют некоторое формы творчества, которые Дистрикты не могут отрицать. Обычно, когда я объясняю эту тему студентам, я прошу их самих придумать некоторые примеры, но… – Да уж, слегка отличается от твоего обычного занятия, а? – поддразнил его Чан, но в его голосе не было насмешки. – Очень отличается, я бы сказал. Я не могу в должной степени удивить вас тем, насколько сильно творчество окружает вас. Прямо сейчас, в этот вот самый момент, нас окружает множество слоёв творчества, наложенных друг на друга. Мы находимся в комнате, в библиотеке или гостиной, в которой находятся книги и люди. Эта комната находится в квартире, которая находится в здании, которое является частью района, который является частью огромного города — в Сеуле живут почти десять миллионов человек. Это просто поразительно. Ведь расположить эти самые десять миллионов людей так, чтобы им было комфортно и чтобы они не жили друг у друга на головах и не передавили друг друга — очень сложно. Поверить не могу, что мы нашли друг друга в такой толпе… ну да ладно. Десять миллионов людей сами по себе не организуются, нужны планировщики города, архитекторы, ландшафтные дизайнеры и все те люди, которые придумали чёртову систему общественного транспорта. Я знаю, что вам это здание отдал какой-то меценат. Но даже так, это здание кто-то построил, спроектировал, приложил некоторое количество творческих усилий, чтобы создать удобный дом и базу для ваших действий. Кто-то сделал ваши инструменты, книги и мебель. Вашу одежду, косметику… бутылочки для шампуня, – некоторые ребята рассмеялись, услышав это. – Как я уже говорил ранее, ничего из этого не было просто даровано человечеству божественной силой. Мир так не работает. И Дистрикты безумно ненавидят это, но они бессильны, и вынуждены просто принять этот факт.

ФУНКРЕАТИВНОСТЬ

*всё, что не было дано природой и нужно нам в повседневной жизни*

- информативная (учебники, фотожурналистика, документалки, дизайн/украшение продуктов) - относящаяся к науке/технологиям (модели, схемы растений, анатомические схемы) - религиозная (иконография, места для молитв) - крупномасштабная (архитектура, планировка городов, ландшафтный дизайн, зелёные насаждения, общественный транспорт) - качества жизни на микроуровне (текстиль, мебель, телешоу) – Но это же дохрена исключений. Зачем? – удивился Сынмин. – И что, вам серьёзно надо держать всё это в голове? – К сожалению, – пробурчал Феликс, стараясь не сильно выдавать недовольство. Чонин снова поднял руку: – Ты упоминал религиозные строения… Это, типа, церкви? – Или, типа, Вестминстерское аббатство? Нотр-Дам? Храм Святого Семейства? – встрял Хёнджин. – Храм, вроде, до сих пор строят, по крайней мере так было, когда я в последний раз проверял. Если они, конечно, не перестали и не оставили его недостроенным. – Для каждого храма всё по разному, – ответил Феликс. – В основном это зависит от времени постройки. Не уверен, что Храм Святого Семейства ещё строят, кстати. Хотя возможно и строят, если католическая церковь и ещё, наверное, Барселона продолжают бороться за то, чтобы его закончили. А вот насчёт остальных… Я не знаю точно, когда они были построены, но я почти на сто процентов уверен, что они всё ещё стоят, даже если и покрытые. – Покрытые? – ужаснулся Хёнджин. – Ты имеешь в виду, что они просто стоят в центре города, и накрыты чем-то сверху? – Десять человек из десяти прокрались бы, чтобы заглянуть внутрь, – тихонько сказал Джисон. – Прихожан пускают в некоторые священные дни, – объяснил Феликс. – Рождество, Пасха и так далее. Священники могут проходить туда почаще. Однако, чтобы тебя допустили, нужно долго тренировать нечувствительность, равно как и если хочешь изучать гуманитарные науки в университете. – В смысле «университет»? – вмешался Чанбин. – Послушайте, Дистрикты, конечно, очень могущественные и всё такое. Но учёные голыми руками оторвут головы тем, кто попытается отобрать у них их драгоценные фолианты. Мы не трогаем их, и они спокойно изучают свои книги, а они не трогают нас, и все счастливы, – кто-то рассмеялся, а Феликс сделал глоток воды, чтобы смочить горло. – Мне интересно, что ты подразумевал, когда сказал, что всё зависит от периода времени, когда храмы были построены, – раздался голос Чана. Он молчал почти всё время, и Феликс решил, что он, должно быть, уже всё это знает. Однако сейчас он наклонился вперёд и внимательно изучал написанное на доске. – Почему это важно? – Хороший вопрос, – Чан даже расцвёл от похвалы. – Искусство можно разделить на большие периоды времени, верно? Точно как мы делим историю. От древнейших времён до ренессанса, модернизма, пост-модернизма и прочих небольших направлений, которые появились не так давно. Чем древнее объект, тем более аккуратно и почтительно мы должны воспринимать его. Мы не избавились от руин в Риме и Афинах, даже Дистрикты не настолько глупы, чтобы уничтожить что-то, что существовало так долго. Давайте я попробую написать это тут.

Историческая значимость

- древнейшее (4000 до н.э. — 400 н.э.): строения доступны историкам и учёным; тексты/пр. искусства отданы в институты/музеи на хранение или накрыты, если слишком хрупкие - средние века (500 — 1400): строения накрыты; тексты/пр. искусства на хранении ренессанс (1400 — 1600): строения накрыты, если очень важны, или снесены и перестроены; тексты/пр. искусства отданы в институты на хранение - неоклассицизм-модернизм (1600 — 1850): фасады строений перестроены, используются по назначению; тексты/пр. искусства на хранении - современное (1900 — наше время) фасады строений перестроены, используются по назначению – Это, конечно, сильно упрощено, но по большому счёту, как-то так, – сказал Феликс, закончив писать. – И да, я знаю, что по большей части это западная классификация, и в разных местах разные периоды истории искусства, но Дистрикты попытались объединить примерно похожие периоды искусства по всему миру. – Тексты и произведения искусства отданы на хранение? Что это значит? – спросил Чонин. – И что случилось в современном периоде? – Да, тут же целых полвека не хватает, – заметил Хёнджин. – Э-э, вам не понравится то, что я скажу, – поморщился Феликс. – Так и есть, старые книги отданы на хранение в институты, чтобы их там изучали и всё такое, но большую часть творчества двадцатого века просто уничтожили. Всё, что было создано раньше 1850 года, вроде книг или картин и так далее, не представляет особую ценность для Дистриктов. Люди вынуждены сражаться за каждый предмет, если они хотят сохранить его. Иногда у них получается, иногда нет. В комнате повисла гробовая тишина. – Это… просто ужасно, – наконец выдохнул Джисон. – Мы предполагали, что что-то такое происходит, – сказал Чан. – Но узнать, что это происходит на самом деле… очень больно. Удивительно, но Феликс подумал, что понимает это чувство. Он бывал в корпусах сжигания и видел, как уничтожают многие предметы искусства — сжигать книги удовольствия не доставляло, и у каждого пробегала мысль, что это неправильно, что что-то тут не так. Когда он в первый раз посетил корпус сжигания, ему было девять, и даже тогда он почувствовал это сомнение. В таких местах была большая текучка кадров, работники не задерживались надолго. Это не было воспоминание, которое определило его как личность, но поскольку они заговорили об этом, Феликсу вспомнился первый опыт посещения сожжения. Вообще, сожжения происходили ежедневно и ежечасно, и в корпусе были бесконечные завалы книг, ожидающих своей очереди быть поглощёнными жадным пламенем. Тут были книги в твёрдых обложках, книги в мягких обложках и даже комиксы. Он изумлённо смотрел на них, но их тренеры никогда не подпускали его и других детей близко к этим кучам — в конце концов, они всё ещё были маленькими, а Дистрикты внимательно следили за тем, чтобы у них не было ни единого шанса сбиться с пути истинного. Но в корпусе появилась картина, написанная маслом — или, возможно, даже не одна — её забрали у одного частного коллекционера из Сиднея, и они хотели показать Феликсу и остальным детям с его курса кое-что крутое, поэтому их увели до того, как их тренеры успели сказать хоть слово. Конечно, им было интересно, что там за картина, никто из них раньше не видел ничего подобного. Феликс запомнил, что это был портрет красивой леди, одетой в синее платье, у неё было молочно бледное лицо, и нежно-розовые щёки; она, казалось, сияла на тёмном фоне. Им даже разрешили потрогать её — почему нет, картины всё равно потом сожгут — и Феликс помнит, что картина была очень гладкой и ровной, немного шелушащейся, и он тогда удивился, что лицо леди на ощупь не отличалось от её платья и от темноты на заднем фоне. А потом, разумеется, картину бросили в огонь. Так и должно было быть. Феликс вспомнил, что он очень расстроился тогда, и что он точно знал, что никто вокруг не должен был понять, насколько сильно его это потрясло и огорчило на самом деле. Достать портрет из огня было нельзя, невозможно. Скорее всего именно тогда он наконец осознал, что значит «навсегда» и что у действий всегда были последствия. Он заставил себя смотреть — от него ведь хотели именно этого, ну конечно, от него хотели, чтобы он смотрел очень внимательно. И он смотрел. Феликс тряхнул головой и отбросил это воспоминание. Это было не важно. – В общем, где-то тут в игру и вступает система оценки, – сказал он, прерывая обсуждение ублюдочности Дистриктов и привлекая внимание ребят обратно к доске. – Совет уполномоченных по контролю искусства использует её для оценки объектов, попадающих на рассмотрение. Институты могут отделаться низкими баллами, но если этот предмет хотят оставить в поле зрения общественности, оно должно набрать довольно высокий балл. Естественно, система гораздо сложнее, чем то, что я тут написал, так что я не могу привести более подходящий пример. Но если вы представите шкалу от одного до десяти, объект должен оказаться где-то на семнадцати и выше. В самом низу доски он написал: «чем выше балл, тем вероятнее проект одобрит С.У.К.И.» Он вдруг замер и ещё раз посмотрел на надпись. – Что-то тут не так, – пробормотал он себе под нос. Джисон тоже заметил. – О, – задохнулся он, – боже МОЙ!.. Остальные тоже начали догонять, когда Джисон оглушающе расхохотался, и Феликс даже не пытался их успокоить, пока они все начали завывать от смеха. – КАК, – пытался выдавить связное предложение между приступами хохота Джисон, – ты мог работать с организацией, которая буквально называется СУКИ!? – Я никогда не задумывался, – выкрикнул Феликс. Он упал на колени и прикрыл лицо руками, сдаваясь и не сдерживая беспомощный смешок, пока в комнате вокруг творился настоящий хаос. – Боже мой, почему я никогда не задумывался об этом… – А теперь верни мне мой бутылёк шампуня, чёрт побери!

***

Хёнджина и Чанбина не было дома уже несколько часов, и никто не сказал Феликсу, где они. Он было подумал, что они ушли на официальную миссию, но быстро сообразил, что тогда остальные были бы более взволнованными, или тоже участвовали бы в ней, если рассуждать логически. В конце концов они вернулись, потные до невозможности. Минхо моментально их отчитал, что они тут заливают пол своим потом, и отправил в душ. А все остальные просто продолжили заниматься своими делами, не обращая никакого внимания на недоумение Феликса, разрастающееся чуть не в геометрической прогрессии. Первым из душа вернулся Чанбин, довольно улыбаясь и встряхивая мокрыми волосами. Место на диване рядом с Феликсом было свободно, и Чанбин не раздумывая плюхнулся туда. – Где вы были? – спросил Феликс. – Никто мне не хочет говорить. Чанбин приоткрыл глаз и устало взглянул на Феликса. – Серьёзно? Это вообще-то не секрет. – Вы ребята в принципе очень много чего делаете просто для драмы. – Это точно, – вздохнул Чанбин. Он с ворчанием потянулся и повернулся так, чтобы сидеть лицом к Феликсу. – Теперь мне даже как-то неловко говорить это. Это не стрёмно, ничего такого, но не оправдывает ожиданий. – Пожалуйста, просто скажи мне, – попросил Феликс, позволяя себе немного надуть губы. Краем глаза он заметил, как нескольких ребят в комнате аж передёрнуло. Он не думал, что они тоже слушают, хотя чего он, собственно, ожидал. – Что ж, на самом деле Хёнджин, я и Минхо-хён встретились, потому что мы любим танцевать. Это было до того, как мы оказались тут, или, вполне возможно, это и есть причина, почему мы тут оказались, я не знаю. Мы очень обрадовались, когда узнали, что здесь есть настоящая танцевальная студия, и практикуемся, когда есть время. Феликс выпрямился и уставился на Чанбина: – У вас есть танцевальная студия? Этого хватило. Чанбин быстренько провел его на подземный этаж в комнату с зеркальными стенами и гладким деревянным полом. Остальные просто пошли с ними за компанию, даже Хёнджин, который ещё не успел толком высушить волосы, когда выходил из квартиры. Всемером они столпились вокруг звуковой системы, споря о том, какую музыку включить, а Феликс в это время просто стоял, позволяя себе погрузиться в атмосферу этого места. В последний раз он был в танцевальной студии — в настоящей танцевальной студии, не переделанной под что-нибудь другое — когда ему было двенадцать. Наряду с смешанными боевыми искусствами с главным фокусом на тхэквондо его в детстве обучали ещё и балету. Потом балет прекратился, и остались только боевые искусства. Это произошло примерно в то время, когда Дистрикты пришли к власти и раскрылось истинное предназначение Феликса. Но даже несмотря на то, что прошло уже довольно много времени, он был уверен, что может вспомнить движения, вызубренные давным-давно. – Я знаю, как танцевать, кстати, – сказал им Феликс. Все семь голов моментально повернулись к нему. – Что? – изумлённо переспросил Минхо. – Ты ни разу не слышал истории, но умеешь танцевать? – Ну да, – кивнул Феликс и мягко провёл ногой по полу. – Когда я был ребёнком, меня учили балету. Это помогает обрести контроль над телом. – Покажи. Он не отметил, кто именно сказал эти слова. Это не имело значения, они все жадно следили за ним. Глубоко вздохнув, Феликс сбросил кофту, оставшись в спортивных штанах и футболке. Он вытянул руки над головой, а потом согнул их мягким полукругом, прогнулся в талии и вытянул правую ногу в сторону, одновременно присев на левой, взмахнул руками и сделал небольшой прыжок и закончил вращением. Это был маленький и аккуратный элемент, но даже так он, очевидно, произвёл на парней впечатление, судя по их возгласам и аплодисментам. – А знаете, что это значит? – в глазах Минхо блеснуло что-то опасное. – О нет, – в притворном ужасе воскликнул Хёнджин, выдавая себя, однако, лёгкой ухмылкой. – Минхо, ты же растопчешь его. – О да, – ему в тон ответил Минхо. Он сделал шаг от звуковой системы к Феликсу и раскрыл руки, как будто представлял что-то или просил обнять его. – Дэнс батл. Ты и я. Феликс нахмурился: – Но ты же говорил, что не хочешь сражаться со мной. Они рассмеялись, услышав это, и Минхо хохотал громче всех. Феликс прикусил губу и подождал, пока кто-нибудь объяснит. – Это просто для забавы, – наконец сжалился над ним Чан, заметив его непонимающий взгляд. – Вы двое просто потанцуете друг перед другом, а мы посмотрим, кто из вас лучше. – Звучит тупо, – буркнул Феликс, и Чан снова рассмеялся. – Пожелания по музыке? – спросил Сынмин. Очевидно, он сейчас отвечал за звук, а остальные прислонились к стене и наблюдали за Минхо, который принялся растягиваться. Феликс подумал, что он, наверное, и был судьёй этого дэнс батла, и вмешается, если что-то пойдёт не по плану. – Феликс, ты можешь выбирать, раз уж тебе бросили вызов. – Мне без разницы, – пожал плечами Феликс, поворачиваясь к зеркалу и тоже начиная растяжку. – Ты же знаешь, что я не знаю много песен. – А, точно, – отозвался Сынмин, пролистывая музыку в телефоне. – Минхо-хён? И вдруг у него промелькнула неожиданная мысль. Воздух в лёгких как будто внезапно закончился. – Погоди, – выпалил он. – Секундочку. У тебя есть «Sunglasses at Night»? Сынмин моргнул и перевёл на него взгляд. – А? – Это очень старая песня, я не знаю с каких времён, – признался Феликс. – Там сначала… как это называется?.. синтезатор, а потом «не направляй лезвие на парня в тёмных очках, о нет…» – Я посмотрю, – со вздохом сказал Сынмин. – Синтезатор это что-то из восьмидесятых, а значит… – Он принялся копаться в телефонах ребят, особенно Чана, в поисках нужной песни. Феликс использовал это время, чтобы хорошенько растянуться. – Нашёл, – наконец объявил Сынмин, подсоединяя проигрыватель к звуковой системе с звучным щелчком. Феликс тут же прекратил растяжку и перевёл взгляд на Минхо, который тоже выпрямился и теперь смотрел на него. Не прерывая их зрительный контакт, Феликс скинул ботинки и пошевелил пальцами. – Я начну, поскольку ты не знаешь, что делать, – сказал ему Минхо. Его слова были встречены возгласами восхищения и улюлюканьем, хотя Феликс мог точно сказать, что это было сказано абсолютно искренне. – Ближе к концу песни мы будем танцевать вместе, если ты продержишься. – Хорошо, я согласен, – и Феликс взмахнул рукой, как бы приглашая Минхо начинать. – Начинай, когда будешь готов. Минхо ухмыльнулся и дёрнул головой в сторону Сынмина: – Поехали. В студии раздались первые резкие биты песни, и Минхо начал танцевать. Он двигал грудной клеткой на каждый бит, а его руки обхватывали его в подобии объятия, Феликс стоял и выжидал, пока Минхо подбирался к нему всё ближе. «Ночью я надеваю солнечные очки, – донеслись из колонок слова первого куплета, и Минхо принялся выполнять серию сложных движений, они были резкими и опасными, и он не сводил пристальный взгляд с Феликса. Он был близко — возможно, даже слишком близко — и вдруг поднял руки, закрыв ими своё лицо и продолжая смотреть на Феликса сквозь щель между ними. – Чтобы увидеть,.. как ты плетёшь и проживаешь свои истории…» Минхо отступил назад и мягко взмахнул руками над головой, а затем резко опустил их по бокам. Танцевальными движениями, как будто стряхивая что-то с ног при каждом шаге, он отошёл от Феликса, позволяя своему телу лениво двигаться в ритм песни, и вздёрнул подбородок, растянув губы в вызывающей ухмылке. Ребята поддержали его радостными возгласами, и Феликс сложил руки на груди, не понимая, чему они радуются. «Ночью я надеваю солнечные очки, и поэтому, поэтому я могу… следить за видениями перед глазами!..» Минхо наконец быстрым движением повернулся к нему спиной, согнулся, оставляя тело странно скрученным на бок, и поднял руку с полусогнутыми пальцами к груди, остановив её перед лицом. Феликс мог видеть лицо Минхо только сбоку, но даже так было понятно, что у Минхо был свирепый взгляд, почти звериный оскал, и он почувствовал, как невольно повторяет это выражение. «Когда она меня обманывает, подрывает мою безопасность? Неужели она обрела контроль надо мной? Я поворачиваюсь к ней и говорю…» Минхо отступил назад, его губы слегка дёрнулись в улыбке, и выбросил руки по диагонали, сначала одну, потом другую, а потом начался припев. «Не направляй лезвие на парня в тёмных очках, о нет! Не притворяйся рядом с ним, о нет! Поверить не могу, потому что у тебя получилось сделать это с парнем в тёмных очках, о нет…» Феликс наконец понял, почему это называлось битвой. Они не прикоснулись друг к другу, но Минхо нападал на него острыми линиями изгибов своего тела, казалось, что он бьёт его своим напряжённым взглядом и резкими движениями. Каждый аккорд гитары сопровождался оскалом и движением: Минхо контролировал каждый мускул; каждый взмах руками, прыжок, волна — всё было чётким, опасным. Всё это, чтобы показать Феликсу, что это — танец. Что это битва. Минхо остановился после припева, вызывающе дёрнув головой, его грудь тяжело вздымалась. Остальные поддерживали его, выкрикивали его имя и топали ногами, но Минхо не сводил с Феликса глаз. Он не двинулся с места, только произнёс: – Танцуй. Зазвучал проигрыш перед вторым куплетом. Феликс неосознанно напрягся, как будто сейчас кинется в настоящую битву, но потом, в последний момент, он напомнил себе, что это всего лишь танец. Просто танец. Он никогда раньше не танцевал балет под такую музыку. Он помнил много связок, и даже, наверное, смог бы станцевать их под этот ритм. Но в глубине души ему вдруг захотелось принять этот вызов и танцевать без плана. «Ночью я надеваю тёмные очки», – начался новый куплет и Феликс подтянулся и встал в подготовительную позицию. Он уже давно позабыл названия большей части движений, но помнил четвёртую позицию, поднять подбородок и сделать вид, что выполнить эти движения легче простого. Да, вот и всё, что нужно было для начала. А дальше всё пойдёт само собой. «Чтобы суметь, чтобы забыть своё имя, пока ты собираешь на меня иск…» Суть балета заключается в контроле. Без пуантов Феликсу было непросто с движениями на носочках, но он не подавал вида и двинулся вперёд, твёрдо удерживая руки изогнутыми в красивой арке над головой. Он прогнулся назад, обходя вокруг Минхо и глядя ему в глаза, а потом раскрыл руки и ногу в сторону и закрутился в повороте, легонько отпрыгнул назад и снова поднял руки над головой. «А я надеваю солнечные очки ночью, чтобы смотреть, чтобы смотреть на яркий свет перед глазами!» – прокричал последнюю строчку певец, и Феликс закружился с ним, поднимая и опуская ногу практически бессознательно. Минхо отступил назад, когда Феликс подобрался ближе и закончил вращение красивой позой с вытянутой вперёд рукой, которая зависла прямо у Минхо перед носом. Эти слова также напомнили ему о том времени, когда он в последний раз думал об этой песне, когда он впервые заметил Хван Хёнджина. Когда тот носил солнечные очки и они выслеживали друг друга в тёмных ночных переулках Муллэ-дона. Когда они были врагами. Или они всё ещё враги? Это битва, снова осознал Феликс. Возможно, тут не было настоящего победителя и проигравшего, но аудитория всё ещё выбирала сторону. И он был на одной, а все остальные на другой. Даже несмотря на то, что они показали ему эту танцевальную студию и позволили выбрать песню, доверились ему с этой битвой — даже несмотря на то, что они взяли его в свои ряды — он всё ещё был отдельно от них, как будто между ними была проведена чёткая граница. Песня продолжалась, а Феликс осознал всё это в один короткий миг, за который Минхо успел только удивлённо раскрыть глаза на такой наглый выпад. Он отскочил назад быстрым и резким как взмах ножа движением, а Феликс продолжил танцевать так, словно ему было нечего терять. Снова началась распевка перед припевом, и Феликс понял, что у него почти не осталось времени на атаку, прежде чем его часть закончится. Он не знал точно, что будет потом, Минхо говорил что-то про то, что они будут танцевать вместе, но он не понял, будет ли это во время песни или уже после. «Когда она меня обманывает, подрывает мою безопасность — неужели она обрела контроль надо мной?» – отчаянно пел исполнитель, и Феликс снова собрался в ожидании припева, выставляя ноги вперёд по очереди и подхватывая это движение руками. «Я поворачиваюсь к ней и говорю», – раздалось наконец из динамика, и Феликс поспешил к дальней стене, делая глубокий вздох и готовясь к сложной комбинации, которую он спланировал. «Не направляй лезвие на парня в тёмных очках, о нет!» Хип-хоперские прыжки Минхо были короткими, там важны были скорее стиль и резкость, а не собственно прыжок. В балетных же прыжках больше внимания уделялось форме и грации движения, и приземления должны быть очень мягкими. Инструкторы хвалили Феликса за его контроль, за те долгие секунды, на которые он мог зависать в воздухе. Прыжки Минхо были отрывистыми и чёткими. Прыжки в балете были долгими и широкими, и выталкивая себя в воздух, Феликс знал, что не приземлится до тех пор, пока певец не дотянет «лезвие» до конца. «Не притворяйся рядом с ним, о нет! Поверить не могу… Не пугайся же парня в тёмных очках, о нет! Тебе не сбежать, потому что у тебя получилось сделать это с парнем в тёмных очках, о нет!..» Для Феликса эта серия длинных прыжков и поворотов была яростной атакой; каждое её движение, тщательно выверенное и остротой соревнующееся с лезвием ножа, и каждое мягкое приземление его ног на деревянный пол было ударом в сторону противника. Свою атаку он завершил арабеском — вытянул ногу назад, оставив её натянутой на прохладном полу, а руку вперёд, кончиками пальцев касаясь куртки Минхо. Это было обращение, молчаливое приглашение, и хотя они оба тяжело дышали, Минхо с радостью принял его, делая шаг вперёд. «О нет! Я сказал… Ночью я надеваю тёмные очки…» Они двигались по кругу, нескромные широкие шаги Минхо против аккуратных переступаний на цыпочках Феликса, руки которого твёрдо замерли по бокам. Они не сводили глаз друг с друга, напряжённо следя за противником, словно за жертвой, замеченной сквозь высокую траву. Феликс не забывал, что это было нападение. «Ночью я надеваю тёмные очки…» В этот момент Феликс кинул ногу в шпагат стоя, а Минхо, ссутулившись, упал вниз, поднялся с волной и громко впечатал ногу в пол. И они снова принялись кружить с резкими и яростными движениями. Феликс прогнулся в спине, Минхо сжал в кулаках свою куртку и футболку на груди, а песня продолжала набирать мощь. «Ночью я надеваю тёмные очки…» Минхо упал вниз, когда Феликс выбросил ногу в его сторону, и сделал какую-то сложную связку, которую Феликс видел не полностью, потому что выполнял вращение. Он подпрыгнул вверх и прокрутился, убирая ноги в неуставном движении, а Минхо проскользнул под ним и снова вскочил на ноги. «Говорю тебе сейчас! Ночью я надеваю тёмные очки, ночью я надеваю тёмные очки, ночью я надеваю тёмные очки…» Но на этом их незапланированная слаженность окончилась. И хотя они продолжили кружить вокруг друг друга, но любое предложение игнорировалось, а попытки отвергались; они прыгали и вращались и выполняли сложные связки шагов, но что бы они не делали, песня неумолимо приближалась к концу. Постепенно стенающая гитара заглушила все слова. Феликс медленно довернулся под последние ноты и завершил танец элегантной позой, а Минхо доделал движения-вздохи грудью, замыкая тем самым танец в кольцо, и тоже остановился в позе, чем-то напоминающей объятие. Несколько секунд они так и стояли, замерев, во внезапно тихой танцевальной студии. Они оба тяжело дышали, грудь ходила вверх и вниз, и смотрели в глаза друг другу, не обращая внимания на пот, скопившийся на бровях и грозящий залить глаза. – Охренеть, – произнёс наконец кто-то. Это прорезало плотную тишину между ними, и тут же все остальные принялись кричать и аплодировать им двоим, облепив Минхо и хлопая его по спине. Феликс позволил себе расслабиться и выйти из финальной позы, отступая назад, подальше от торжествующей кучки, и закрыв лицо руками. Внезапно он не хотел слышать похвалы, которыми ребята осыпали Минхо. Это было просто невыносимо. «Ты и они, одинокий жнец».