Lonely Reaper // Одинокий жнец

Джихё со своими девочками заказали с дюжину пицц и обед перерос в незапланированную вечеринку, продлившуюся до поздней ночи. Группы, которые не проголосовали за него, ушли первые, вскоре после того, как закончилась официальная часть и началась неофициальная вечеринка. Дженни и Джухён не сказали ни ему, ни Чану ни единого лишнего слова, кроме обычных прощаний. А вот Джебом немного задержался. – Ничего личного, да? – немного нервно спросил он Феликса. – Эти люди идеалисты. Слишком сильно верят в идеалы для своего же блага. Ну, в конце концов они все были айдолами или трейни. – Он с какой-то грустью взглянул на Чана. – Мечтать не плохо, и искать хорошее в людях тоже не плохо. И я разделяю их мысли и причины. Просто пытаюсь быть чуть более реалистичным. Возвращать всех их с небес на землю бывает тяжело, но оно того стоит, если это позволит защитить их от непродуманных рисков и травм. Он окинул Феликса оценивающим взглядом и продолжил: – Я пока не знаю, насколько ты можешь быть таким непродуманным риском, я недостаточно знаком с тобой. Надеюсь, что это не так, но возможность всё равно есть. Вот почему я проголосовал против. Не потому, что ты мне не нравишься или что-нибудь ещё. Так что без обид, и докажи, что я ошибся, ладно? Феликс ничего не ответил, а Джебом собрал своих людей и ушёл. Но таки захватил кусочки пиццы по дороге. По большей части все просто общались друг с другом. Некоторые подходили к Феликсу, чтобы его поздравить, но уходили так быстро, что он в итоге за весь вечер едва ли сказал пять слов. Вечер постепенно переходил в ночь, тусовка затягивалась, и кто-то достал алкоголь. К тому времени почти все остальные уже ушли, или засобирались, как только появился алкоголь. Таким образом Stray Kids и Twice остались одни (никто, впрочем, не расстроился). Они уселись в круг на полу кухни (потому что только так можно было вместить круг из семнадцати человек в имеющееся пространство) и играли в какую-то алкогольную игру, где нужно было складывать карты в шаткую стопочку на бутылке вина. К ним было вышел Перчик и походил вокруг, но убежал, когда все принялись кричать друг другу выпить, если кто-то нарушал правила или карты падали с бутылки. А когда стопка стала такой большой, что казалось, её свалит даже лёгкий сквознячок, они уже кричали даже когда кто-то просто клал карту. Феликс старался не поддаваться всеобщему настроению, но это оказалось невозможно. Они кричали не от злости или отчаяния, это были крики радости и восторга, который был доступен только пьяным людям. В конце концов игра забылась, и Феликс просто лёг на пол, глядя на вращающийся потолок и терпеливо ожидая, пока его голова перестанет кружиться. Спустя несколько секунд кто-то лёг рядом с ним. Он оглянулся и увидел Цзыюй. За её спиной остальные тоже разбились на маленькие группки, играя в свои алкогольные игры или просто разговаривая. И как у них не заканчивались темы для разговора, подумал он. Они просто разговаривали и разговаривали… – Хэй, – сказала Цзыюй. – Хэй, – ответил Феликс. И потом спохватился: – Спасибо за воду. Я говорил очень много. – Это точно. – Я и не думал, что нужно будет столько обсудить. – Ну конечно нужно было обсудить много, – сказала Цзыюй. – Ты же такая горячая тема для обсуждений. Нам всем хотелось узнать как можно лучше тебя и как ты думаешь. У тебя… любопытные мысли. – Не такие уж и любопытные, – отмахнулся Феликс, вдруг ощутив, будто все вокруг были глупыми, раз они думали, что его мысли интересные. Не то чтобы он себя не уважал, но серьёзно, он не мог быть настолько интересен людям, чтобы они хотели узнать о нём всё. – Это просто мои мысли. Я не философ, и я не умею хорошо их выражать, чтобы это было связно и красиво, понимаешь? – Но за этими мыслями стоит твой опыт, и они побуждают тебя действовать, – возразила Цзыюй. – И мы хотели узнать именно об этом. И ещё будешь ли ты нам верен. Это тоже было важно. Не продавай нас теперь. – Не буду, – пробормотал Феликс. – Не надо. Они ещё какое-то время полежали рядом, просто слушая невнятные звуки вечеринки. – Знаешь, могло бы быть намного хуже, – внезапно сказала Цзыюй, напугав Феликса. – Этот мир мог бы быть намного хуже. Конечно, сейчас тоже не прикольно, но они хотя бы не нарушают миллион прав человека. Они так-то не жадные, насколько я заметила, не пытаются ограбить богачей или забрать себе всё искусство. Они придерживаются своих принципов и заботятся, чтобы нам было где жить и что есть. Типа, в каком-то смысле для многих людей жизнь стала лучше. Больше вакансий. Меньше бедных и безработных. По всему миру. Сначала мы не доверяли этой статистике, потому что, ну серьёзно, кто в здравом уме будет доверять государственной статистике? Этому государству или тем, что существовали до. Но потом мы провели собственное исследование, и оказалось, что в общем-то всё так и есть и качество жизни заметно улучшилось. Оно реально стало лучше. Проблема только в том, что они избавились от того, ради чего стоило жить. Феликс согласно хмыкнул и продолжил пялиться в потолок и размышлять. Просто размышлять.

***

На протяжении примерно недели ничего особенного не происходило. В основном, каждый день несколько парней уходили на маленькие миссии, а Феликс сидел дома со своей раной. К счастью, отдых позволил ей затянуться быстрее, и уже на выходных на прогулке с Минхо до пекарни с пончиками его сопровождали лишь короткие приступы резкой боли. Потом у них было ленивое воскресенье — прошлым вечером Минхо, Чонин и Сынмин ходили на миссию и вернулись слишком уставшими, чтобы делать что-нибудь ещё, кроме как валяться на диване и жаловаться. А все остальные просто с радостью последовали их примеру. Каким-то образом Феликс оказался за обеденным столом напротив Джисона. Их отношения стали… дружелюбнее, что ли, с тех пор, как Джисон осознал, что в своём противостоянии Феликсу (которое к тому же было абсолютно односторонним) он в совершеннейшем меньшинстве и что никто не воспринимает его всерьёз. Это означало, что он терпел присутствие Феликса, но подкалывал его при каждой удобной и неудобной возможности. Джисон чем-то занимался у себя в телефоне, а Феликс, задумавшись, смотрел на него. Он недавно подкрасил волосы, и теперь все отросшие корни снова были ярко-оранжевыми. – Почему ты осветлил волосы? – спросил Феликс, потянувшись через стол, чтобы потянуть за прядку. Джисон отодвинулся и злобно покосился на него. – Не трожь, – рыкнул он. – В смысле, почему я осветлил волосы? Уж точно не ради своего здоровья. – Я имею в виду, – Феликс положил подбородок на сцепленные замком руки, – почему тебе пришлось сделать это? – Ничего мне не приходилось делать, – объяснил Джисон. – Я подумал, что блонд мне пойдёт. И оказался прав, кстати говоря. А ты почему покрасил волосы? – Он тоже нагнулся через стол, чтобы потянуть Феликса за волосы, и Феликс позволил ему, недовольно скривив, правда, лицо. «Сделай это, трус, – всплыло воспоминание. – А если ты этого не сделаешь…» – Э-э… – Феликс попытался найти подходящие слова. – Я… сделал это под влиянием общественности. – Это какая такая общественность повлияла на тебя, чтобы ты покрасил волосы, твой босс-конформист, что ли? Ну-ка, расскажи-ка мне. – Это было для миссии. – «Ты не на все сто процентов с нами. А если ты не на все сто процентов с нами, значит ты совсем не с нами.» – Довольно давно. – Но они всё ещё покрашены. Или, скорее, осветлены. Феликс пытался однажды перекрасить волос обратно в чёрный. Едкий запах аммиака заполнил его маленькую ванную комнату и забил нос, руки в резиновых перчатках вспотели, и он едва смог стянуть через голову свою футболку, чтобы не заляпать её краской. В итоге он оставил только кондиционер, а остальное содержимое коробочки отправил томиться на дне мусорного ведра. – Не довелось покрасить их обратно. У меня была занятая жизнь. И потом, они же отрастут в конце концов. – Ну, теперь-то у тебя есть сколько хочешь времени, – цокнул Джисон. – Я могу позвонить сейчас Чхве Ынэ, и достать любой цвет, какой только захочешь. – Нет, – начал было Феликс, но Джисон его проигнорировал. – Просто скажи мне цвет, – сказал он, быстро набирая что-то в телефоне. – Как насчёт снова осветлить? У нас, вроде, ещё должен был остаться осветлитель в шкафчиках в ванной. – Не надо, пожалуйста, – прошептал Феликс, и, произнося эти слова, уже знал, что их не услышат. – Мне кажется, тебе бы подошёл лавандовый… или мы можем снова покрасить тебя в ярко-рыжий, тоже будет круто. Может быть оранжевый, если сделать оранжевый, то кончики можно будет покрасить в красный, добавить переход… О, точно! Джисон вдруг замер и тут же снова принялся яростно печатать. Феликс только и мог, что смотреть, задержав дыхание. – Класс, она сказала, что у неё есть, – с ухмылкой объявил Джисон. Он повернул телефон к Феликсу, и тот смог разглядеть фото коробочки с краской, но цвет разобрать не успел, потому что Джисон быстро отвернул телефон обратно. – Тебе подходит. Пойдём, надо тебя осветлить. Он вскочил на ноги и оглянулся на Феликса, когда тот не двинулся с места. – Ну что? Феликса будто приклеили к стулу. – Я… – Да что с тобой не так? Феликс нехотя поднялся. Он проследовал за Джисоном в его ванную — для этого им пришлось пройти через его спальню с незаправленной кроватью, задёрнутыми шторами и тяжёлым запахом чипсов, на полу которой тут и там неаккуратно валялись инструменты и листы с нотами, так что Феликс шёл очень аккуратно. И очень медленно. Он хотел отсрочить это дело насколько только возможно. Ванная комната была в таком же беспорядке, как и спальня. Около раковины на боку валялся лосьон после бритья, и с него натекла небольшая лужица. Возле двери валялась куча полотенец, а корзина с грязными вещами была заполнена под завязку. И штук пятьдесят различных баночек с одеколонами на полках. Джисон усадил его на закрытый унитаз и принялся шарить под раковиной в поисках отбеливателя. Феликс послушно сидел, сопротивляясь желанию убежать; он не заглядывал под раковину с Джисоном, опасаясь того, что может там обнаружить, но маячащие на краю зрения чистящие средства значительно развеяли его опасения. Если, конечно, Джисон не собирается вылить ему на голову отбеливающее средство. Это было… скажем так, он бы не стал сбрасывать это со счетов. – Нам повезло, у меня остался осветлитель с прошлого раза! – с широкой искренней улыбкой объявил Джисон, вынырнув из-под раковины. Феликс очень удивился его улыбке; должно быть Джисон считал, что это какое-то радостное или сближающее событие. Лично у Феликса в голове не было ни одной связной мысли. – Какой у тебя был цвет? – Просто блонд, – еле дыша выдавил из себя Феликс. Люди со светлыми волосами красились в тёмный, а темноволосые — в блонд. Так было тогда, это был один из многочисленных тестов. – Круто, тогда будет интересно посмотреть, как разные цвета будут оттенять твою кожу, – сказал Джисон, внимательно изучая лицо Феликса. – У тебя хороший цвет, мне кажется, тебе очень подойдут яркие волосы, вроде красного или синего, но и пастельные цвета тоже должны смотреться неплохо. Хм, – он потянул за прядку, – а ты хорошенько так сжёг их, когда осветлялся в последний раз. Они все тонкие и сухие. Нельзя держать больше сорока минут за раз, ага? Он снова полез под раковину и, покопавшись там, наконец вытащил и с торжественной улыбкой водрузил на заваленную тумбочку нужную коробочку. Феликс не мог оторвать от неё глаз, даже когда Джисон натянул полиэтиленовые перчатки и открыл пакетики для смеси. И как только в нос ему ударил запах осветлителя, он сорвался. Феликс стрелой кинулся прочь, из ванной и заваленной спальни, прочь от запаха, снеся по пути Джисона («Какого чёрта? Чувак!»), через коридор до своей собственной комнаты. Он слышал, как остальные кричат ему в спину вопросы, но не мог остановиться. Не мог даже думать. Он захлопнул дверь в комнату и подпёр её тумбочкой. Это, конечно, было не эффективно, может быть, только немного их задержит, но они были терпеливыми, они будут ждать и ждать, они были настойчивы, им это нравилось, они ведь раз за разом повторяли ему насколько полезным было терпение… Метнувшись в ванную, он судорожно потянулся к защёлке. Пальцы слегка дрожали, мокрые от пота ладони беспомощно скользили по металлу, но после нескольких неудачных попыток у него всё же получилось сдвинуть её. Кто-то постучал в закрытую дверь спальни. – Феликс? Ты тут? Что случилось? – это был голос Минхо, но он не мог пробиться через пелену воспоминаний в сознании Феликса — австралийские жаркие летние дни, бесконечные тесты на верность без всякого доверия взамен, невозможные сценарии и искажённая логика. Хриплый голос, рассказывающий о таком доверии, какого они никогда не знали. Из-за закрытой двери он мог слышать приглушённый спор, наверное, Джисон объясняет, что произошло. Феликс сам не смог бы описать это. В нём словно проснулся какой-то инстинкт, защитный механизм, стёрший любые другие мысли, кроме той, чтобы убежать и спрятаться за единственной доступной ему дверью с замком. Он думал, что уже перерос эту штуку с убеганием и прятками, если что-то пугало его. Очевидно, ещё не перерос. Он не мог перестать думать об этом. Тот первый раз, когда он покрасил волосы. Эта ситуация была совсем другой — во-первых, он был в помещении, а не в ветхом полуразвалившемся Сарае хрен знает где; во-вторых, осветлитель был в коробочке, а не в какой-то загадочной банке с мерзкой жижей, которую им выдали; в-третьих, они с Джисоном были только вдвоём, и тут не было толпы людей, которых ему надо было впечатлить. Те, у кого были светлые волосы, отделались быстро. Их тёмная краска впиталась за какие-то полчаса, и они были встречены с одобрением. Феликс был одним из троих людей с тёмными волосам, которые им нужно было обесцветить. У одного всё тоже получилось быстро, полчаса или чуть дольше, как и у других. А вот у Феликса и у ещё одной девушки (сейчас он и не вспомнит её имя) волосы были плотные и чёрные, и осветлитель не хотел работать. Через час их волосы стали только какого-то странного ржаво-оранжевого цвета, и им сказали смыть и нанести средство заново. Во второй раз жгло ещё сильнее. Девушка расплакалась, то ли от боли, то ли от того, что её мелкие кудряшки стали рассыпаться и выпадать клоками. Она смыла всё снова и ушла. После этого Феликс ещё только раз видел её, прежде чем она исчезла. Феликс же ждал ещё полчаса, пока наконец их не устроил результат. До того дня он не особенно много думал о своих волосах. Они просто были на его голове, и он жил с ними, ничего необычного. Однако… Тошнотворный запах осветлителя потом сопровождал его неделями. Они поставили банку с этой мерзкой смесью где-то около его кровати — «на сохранение» — если бы он нашёл эту банку, он бы не раздумывая выбросил её далеко в пустыню, чтобы она осталась навсегда в мёртвой земле и испарилась под палящим солнцем. Интересно, знали ли они и об этом тоже? Казалось, они знали про него всё. Они проникли в его сознание. Его волосы были сильно повреждены. Они стали тонкими и ломкими и выпадали клоками каждый раз при мытье головы. Его заставляли осветлять корни, когда они отрастали слишком сильно, но уже вскоре он выдал их Дистриктам и убил их всех, пока они спали, так что. Это должно было случиться, пока они спали. У него бы ничего не получилось, если бы он пришёл за ними днём. Это было трусливо и нечестно, но Феликс был уже сыт по горло, когда убивал их. Волосы потихоньку отрастали, снова крепкие и здоровые у корней. И он попытался покрасить сожжённую часть обратно в чёрный, но в тот раз запах повлиял на него точно так же, как и сейчас. Его начальство, разумеется, не обрадовалось, но заставлять они его не стали. Просто не смогли. – Феликс, – раздался голос за дверью. Сынмин. Феликс глубоко вздохнул и сконцентрировался на его голосе. Это другой человек, другой язык, другая жизнь теперь для него… ему надо перестать, отпустить всё, что было раньше, и сфокусироваться на настоящем. – Ты тут? – Сынмин, – его голос прозвучал как-то слабо. – Я… извините. – Не извиняйся, не надо, – с явным облегчением в голосе ответил Сынмин. – Ты как? Мы испугались. – Я в порядке, – сказал ему Феликс, и попытался заставить себя соответствовать этому утверждению. Но он всё ещё был потрясён, руки дрожали, а в животе сворачивался неприятный ком. – Я выйду. Мне просто нужна ещё минутка. – Конечно, выходи, когда будешь готов, – согласился Сынмин. Феликс взглянул на себя в зеркало. С той миссии прошли месяцы, но его волосы всё ещё были наполовину уродливыми, тонкими, ломкими и странными. Чёткая линия разделяла некрасивое и новое. Потом он оторвал взгляд от зеркала и открыл дверь.

***

Они усадили его за обеденный стол и уставились на него с нечитаемыми выражениями лиц. Феликс сидел прямо и пытался сделать вид, будто это не у него сейчас случился срыв. – Ты же знаешь, что у тебя сильная травма, – сказал кто-то. Феликс опустил взгляд в стол. – Откуда бы у меня взялась травма? – это был по большей части абсолютно искренний вопрос — не то чтобы он не считал, что в той жизни, которую он вёл, не было травмирующего опыта, но даже с учётом всех нюансов он думал, что в порядке. Остальные, однако, похоже так не считали. Посмотрев на каждого, Феликс наткнулся на их осторожные и недоверчивые лица. Кто-то казался более обеспокоенным, чем другие, но все были в одинаковом недоумении. Самым ужасным было выражение лица Чана — на нём читалась только глубокая жалость. Феликс снова отвёл глаза и выпрямил спину. – Ты говорил, что ты был их солдатом с тех пор, как они захватили власть, – мягким голосом начал Чан. – Это было семь лет назад. Тебе должно было быть всего тринадцать. Да даже если бы ты был старше… никакой ребёнок не должен быть в таком положении. – Он четыре года был известным асом, – добавил Хёнджин. – Четыре года назад тебе было шестнадцать. – Это несправедливо, – запротестовал Феликс. – В программе были и другие дети — кто-то был даже младше меня. Они тренировали много детей. – И всё же знаем мы только о тебе, – вмешался Минхо. – Где теперь все остальные? Что с ними случилось? Феликс подумал о том, что дядя рассказал ему, о тех детях, что возвращались к родителям спустя многие годы. И о самой большой трагедии — он помнил. Тишину вместо звука, шок и неверие, медленно наваливающиеся на него, и вину, которая не отпустила его даже спустя столько лет. Он не мог ответить. – Ну вот, – высокий голос Минхо внезапно прервал его мысли до того, как он успел всё обдумать и разложить по полочкам. – Видишь? Ты просто… ушёл в себя на минутку. Это не нормально. Феликс, расскажи мне, что с ними случилось? – Они ушли, – ответил он, на секунду встречаясь взглядом с Минхо и снова опуская глаза в стол. – Их… нет. Одна мертва. Я убил её. К концу этого короткого и очень невнятного объяснения у него уже не осталось воздуха в лёгких, чтобы продолжать говорить. Ребята, которые сидели на другом конце стола — дальше Джисона слева и Сынмина справа, то есть все, кроме Чана и Минхо, в общем-то — наклонились ближе, но судя по тому, как они обменялись вопросительными взглядами, всё равно не услышали. – Ты… – выдохнул Чан и несмотря на то, что ему и самому не хватило воздуха, повторил слова Феликса для остальных. Их лица моментально стали шокированными и огорчёнными. Он не очень понимал, почему они так удивились. Они же знали, что он был убийцей, что значила ещё одна жизнь для них? Они ведь даже не знали её. Она была для них никем. – Что произошло? Как она умерла? – требовательно спросил Минхо. На него зашикали, и он злобно огрызнулся: – Да что? Разве мы тут не для ответов собрались? Нам нужно узнать, что случилось! – Это правда так необходимо? – сказал Сынмин. – Не хочу показаться бездушным, но она лишь одна из многих. Я не понимаю, что в ней такого особенного. – Она, должно быть, была первой, – подчеркнул Хёнджин. – Так что это наверняка было особенным, я так думаю. Особенно учитывая, что он был тогда ещё совсем ребёнком. – Это… – Феликс замолчал, пытаясь подобрать нужные слова. Он не особо хотел слушать их спор, в чём бы его суть не заключалась. К счастью, как только он заговорил, остальные притихли и снова уселись на свои места. – Я не знал, но это была не случайность, по крайней мере, Дистрикты точно имели к этому отношение. Мы с ней были последними курсантами. Всех остальных отправили домой за череду провалов. И… Мы думали, что они будут работать с нами обоими, мы ждали именно этого, но… Мы… тренировались… и я думал, это были шарики с краской. Я не знаю, что думала она. Раньше это всегда были шарики с краской… – Ладно, – мягко прервал его Чан. Он потянулся и положил свою руку на руку Феликса. – Спасибо, что рассказал нам, Феликс. Мне очень жаль. Это так ужасно. – Это было много лет назад, – не в силах взглянуть ему в глаза пробормотал Феликс. – Я… – Не надо, – перебил его Чонин. – Как ты… и после этого ты говоришь, что у тебя нет травмы? – Его голос звучал напряжённо и заполнял всю комнату каким-то нервным, беспокойным чувством, из-за чего некоторые ребята привстали со стульев. Феликс же оцепенел, чувства как будто притупились. Он словно был вне своего тела и сознания, скорее безмолвный наблюдатель, чем активный участник. Он и раньше бывал таким отстранённым, не чувствующим ничего долгое время. В таком состоянии ему было легче отвечать, если у него что-то спрашивали. И если от него ничего не требовали, он просто молча сидел. – Я занимаюсь этим — сколько? — даже года ещё не прошло, – продолжал тем временем Чонин. – Я не делал ничего настолько плохого, что наверняка делал ты, и я просыпаюсь с криками от кошмаров почти каждую ночь! Это не та вещь, которую можно так просто игнорировать, оно всегда будет накапливаться и накапливаться в тебе. Я лучше многих знаю, как сильно такая жизнь может разрушить тебя! Она почти разрушила меня, как ты можешь говорить, что она на тебя не повлияла? Взгляни на себя! – Не важно, что случилось со мной, – проговорил Феликс. Слова сами собой срывались с языка. Он словно и произносил их сам, и наблюдал, как он их произносит, точно так же как это бывало уже много раз до этого. – Важно лишь то, что я могу сделать для дела. – Господи, – сказал Минхо, – да ты шутишь что ли? Ты что правда только что сказал эти вот самые слова? Это был ты или это тот, кем ты был раньше? Потому что тот Феликс, которого я знаю, не настолько глуп, чтобы сказать вот такое в нашем присутствии, – продолжил он сжатым и разочарованным голосом. – У тебя не просто травма, ты ещё и скорбишь. И тебя заставили игнорировать эти чувства до тех пор, пока ты не сломаешься от того, сколько в тебе накопится этого отрицания и подавления. Ты сломаешься, Феликс, если будешь продолжать делать всё это. Ты просто не сможешь. – Минхо, – одёрнул его Чан. – Ты не можешь говорить ему, что он чувствует. Ты не психотерапевт или хоть сколько-нибудь квалифицирован, чтобы рассказывать ему, что с ним по твоему мнению не так. – Мне и не нужно быть квалифицированным, – огрызнулся Минхо. – Любой может заметить, что с ним не так. Просто взгляни на него! Ты разве не слышал, что он только что сказал? – Чани-хён, я знаю, насколько ужасно иметь ПТСР и как оно может съесть тебя заживо, если с ним ничего не сделать, – уставившись на Чана сказал Чонин. Они и ещё несколько человек поднялись со стульев и теперь стояли вокруг стола. – И я согласен с Минхо-хёном. Феликс как минимум не осознал своё горе, не прожил его правильно, если у него вообще была эта возможность. – Ну слушайте, нас всех преследуют жуткие вещи, которые мы делали или которые с нами произошли, – сказал Джисон. – Чонин, те события, из-за которых у тебя ПТСР, были ужасными. Я бы хотел, чтобы с тобой никогда не случалось то, что случилось, и я бы хотел быть там с тобой, чтобы помочь тебе. И теперь я буду тебе помогать. Я обещал, и ты знаешь, что я держу своё обещание. Но тот факт, что у тебя теперь есть такая травма, не означает, что ты можешь проецировать свои проблемы на другого человека. Которого ты даже почти не знаешь, если уж быть честным. – По крайней мере, ему стоит поговорить об этом с психотерапевтом, прежде чем мы начнём ставить ему диагнозы, – вмешался Чанбин, тоже поднимаясь с места и отталкивая их друг от друга. Даже несмотря на стол между ними, Джисон и Чонин наклонились друг к другу так близко, как только смогли. Чанбин помог им успокоиться и потом продолжил: – У нас нет никакой квалификации, чтобы рассказывать ему что-то о его сознании. – У кого-то вообще ещё осталась такая квалификация? – подал голос Сынмин. В отличие от остальных он остался сидеть на месте и не встал на ноги. – Последний психотерапевт, которого мы знали, пропал несколько месяцев назад. У нас сто лет уйдёт, чтобы просмотреть старые реестры и найти кого-то ещё с нужной квалификацией. – Вот именно, – кивнул Хёнджин. – Мы могли бы помогать ему уже сейчас, как мы помогаем Чонину. Если мы понаблюдаем за ним, мы сможем определить его триггеры и поработать с ними. Успокаивать, если вдруг захлестнут воспоминания, быть мягче, если он ответит на что-то, что связано с его травмой. В самом крайнем случае, мы можем просто быть рядом, если ему нужно будет выговориться. – Никто из нас не может сделать это правильно, – возразил ему Джисон. – То, что мы знаем, как обращаться с Чонином, не означает, что это же самое поможет Феликсу. Мы вообще можем больше навредить, чем помочь. Или даже кто-то из нас может оказаться в опасности. Он испытал настоящие ужасы, я не спорю, но он также и совершал ужасные вещи; так сможем ли мы отбросить наши личные предубеждения и не позволить им помешать объективной и справедливой оценке его ментального состояния? А если он расскажет нам что-то действительно жуткое, сможем ли мы удержаться от соответствующей реакции? Честно говоря, я не думаю, что кто-то из нас на самом деле готов притронуться даже к верхушке этого айсберга, что представляет из себя Ли Ёнбок. У него в голове там заперто двадцать лет кошмаров, травм и насилия. Это как пытаться пластиковыми ложечками перекидать бесконечную кучу дерьма. – Но это не значит, что мы ничего не изменим, – сказал Минхо. – Это не значит, что мы не должны хотя бы попытаться помочь. Феликс заслуживает помощи, как и любой из нас. Он теперь один из нас, и мы должны относиться к нему соответствующе. Ты просто… если честно, я думаю, ты просто не хочешь ему помогать, Джисон. – Так, а вот это уже слишком, – начал было Чан, но его не послушали. – А знаешь что, – с покрасневшим лицом воскликнул Джисон, – Я и не хочу! И мне плевать, что все остальные проголосовали за то, чтобы добавить этого выродка в нашу маленькую и счастливую семью, мне плевать, что вы все любите его теперь. Вы что забыли? Вы правда так быстро забыли всё? Хёнджин, он разрезал тебе ногу — ты едва мог двигаться! Чанбин, он ударил тебя ножом в плечо — ещё несколько сантиметров, и ты бы больше не смог двигать рукой вообще! Он выстрелил мне в бок! Как вы могли забыть? Как? Все эти травмы — всё, что он когда-либо делал — это потому, что он зло! Он убил так много людей — больше, чем мы можем сосчитать! Так что ты прав, хён, – прошипел Джисон, – мне действительно плевать. Он может продолжать хранить это в себе, пусть оно там хоть сгниёт, мне насрать! Он заслуживает все кошмары на свете! На несколько секунд над столом повисла тишина. Слова Джисона звоном отдавались в воздухе, Хёнджин и Чанбин дотронулись до тех мест, где у них были раны. Феликс мельком вспомнил о шраме на своём лице. А потом Чонин разочарованно застонал и крикнул: – Никто не заслуживает такой жизни! И мне всё равно, что он делал. Мне всё равно, что он зло! Это вообще не важно! Как ты можешь просто посмотреть на человека, который испытывает столько боли, и сказать, что он не заслуживает твоей помощи? – Он тот, кто он есть, – холодно ответил Джисон. – И поэтому я не могу ему помочь. Я не хочу. Мне плевать, что вы все будете делать. Просто не вмешивайте в это меня. Феликс был уверен, что они абсолютно забыли, что он вообще-то всё ещё сидел с ними за столом. Как послушный солдатик, просто сидел и слушал всё, что они говорили — это было похоже на оценку работы, словно ему снова было десять и он слушал, как какие-то незнакомые взрослые обсуждают все его мельчайшие действия и мысли. Разве что чуть более… неорганизованно, но по ощущениям было точно так же. Однако. Ему вдруг пришла мысль, что он может просто уйти. Он не был обязан слушать это всё — теперь он был старше и настолько свободен от влияния Дистриктов, как вообще когда-либо был. Ребята не будут настаивать, чтобы он остался. Поэтому он тихонько поднялся со стула и выскользнул из людной столовой. Он пошёл в библиотеку, где с балкона был виден город. Здесь, снаружи, было блаженно тихо. От остального дома его отделяла стеклянная дверь и штора, и он был на высоте нескольких этажей над улицей. Над машинами, над людьми. Их здание стояло на углу квартала, выше, чем остальные здания вокруг и к тому же на холме. Ночной ветерок нежно трепал его волосы, пока он смотрел на мерцающие огни города под ним. Он не долго был один. За его спиной дверь открылась с тихим щелчком, выпуская из квартиры звуки продолжающегося спора, и снова с щелчком закрылась. Феликс не оглянулся посмотреть, как Чанбин присоединился к нему, и они вдвоём просто… стояли и смотрели на сверкающие огни города. – Красиво, – тихо и мягко произнёс Чанбин. – Этот вид никогда не надоедает. – Спустя мгновение, когда стало понятно, что Феликс отвечать не собирается, Чанбин продолжил: – Я сделаю что угодно для этого города. Всё, что я когда-либо знал или любил, всё это было в Сеуле. И я хочу только чтобы этот город был снова полон искусства и музыки, как и раньше. – …а ты помнишь? – спросил Феликс. И сам удивился, каким глухим и сдавленным прозвучал его голос. – Как это было? – Помню, – ответил Чанбин. – Это было так красиво, Феликс. Хотел бы я, чтобы ты видел это. – Расскажи мне. Пожалуйста. Чанбин сделал глубокий вдох и начал говорить, осторожно взвешивая слова: – Оно… оно было повсюду. Искусство было частью города — статуи, граффити, старинные здания. Музыка играла отовсюду, даже если просто идти по улицам, на улицах выступали уличные музыканты и иногда даже айдолы. Сейчас, когда я вспоминаю, как оно было раньше… Было сложно поверить, что это всё можно будет вот так отнять у нас. Но… однажды я проснулся, а все граффити закрасили, все памятники снесли, все старинные исторические здания закрыли и внутрь больше никого не пускали… Компаниям в индустрии развлечений пришлось закрыться, а все их артисты и музыкальные группы распались в одночасье. Всего за неделю всё, что раскрашивало Сеул яркими красками, просто… исчезло. Мне тогда было лет четырнадцать или пятнадцать. Людей, которые продолжали петь и танцевать — не только профессионалов, но и обычных людей, любителей — арестовывали и уводили прямо перед толпой, которые собрались посмотреть на их выступление. И потом они говорили людям, что они собирались сделать с артистами. – Языки, – пробормотал Феликс. Чанбин согласно хмыкнул. В воцарившейся тишине он пошарил в тайнике на балконе и вытянул оттуда пачку сигарет и зажигалку. Прикурил, осторожно прикрывая ладонями от ветра огонёк. Он предложил и Феликсу, но тот отказался. – Многие из тех, кого ты встретил на прошлой неделе, были айдолами, – сказал Чанбин. – Или трейни. Особенно Сонми и Тэмин, но мы, вроде, уже говорили тебе об этом, не помню точно. Они были достаточно умны, чтобы не высовываться слишком сильно в первое время, изящно ушли из индустрии развлечений, нацепив красивую маску для этого идиотского шоу «Где они теперь». И как только широкая публика о них подзабыла, они связались с теми людьми из индустрии, кого знали раньше — в основном с Джихё и Чаном, которые тоже были трейни. И когда у них собралась крепкая группа, они организовали Девятый Дистрикт. И посмотри, где мы теперь. – Он глубоко затянулся. – Когда-то я тоже мечтал о том, чтобы стать айдолом. Я всё ещё думаю об этом иногда. Но… не знаю. Если искусство когда-нибудь вернётся в нашу жизнь, я бы хотел попробовать. Быть танцором или музыкантом, что-то в этом роде. Я уже не буду так молод, но мир поймёт, что мои лучшие годы были уничтожены Дистриктами, я уверен. Феликс не знал, что на это ответить. Может быть когда-нибудь. Они ещё немного постояли в комфортной тишине, наблюдая за улицей внизу и за городом вдалеке. А потом Чанбин спросил: – Как её звали? Феликс сжал руки на перилах. – Кого? – Ту девочку, которую тебе пришлось убить, – подтверждая внутренние подозрения Феликса, сказал Чанбин. – Ту, с которой вы вместе тренировались. – А-а. Её… Мэллори, – наконец выдавил он. Феликс не произносил её имени с тех пор… оно напомнило ему как он зажимал рану на её груди, как болело его горло, когда он почти сорвал голос и осознал, что это не поможет. – Она была… хорошей. Мы здорово работали вместе. – Тебе, наверное, её не хватает. – Да, – согласился Феликс. – Всегда. Но… я не скучаю по тому времени… Она была последней, кто знал, как оно было. Я тогда понял, что теперь остался совсем один. Что вся моя жизнь будет вот такой, и я всегда буду один. Они снова стояли молча, слушая случайные звуки, которые иногда приносил с собой ветер. Чанбин выбил из пачки ещё одну сигарету и протянул её Феликсу, и на этот раз тот её принял. Он зажал сигарету губами, Чанбин поджёг её, и они вместе выпустили дым в ночное небо. Эта привычка у него появилась ещё тогда, в Сарае. Время от времени это помогало ему расслабиться, хотя он не курил часто. Однако сейчас, вспоминая каким он был молодым и одиноким, он подумал, что тогда это было не так уж и бесполезно. – Ты куришь? – удивлённо спросил Чанбин. Он отметил, как изящно и привычно Феликс выдохнул дым уголком рта. – Вообще, нет, – ответил ему Феликс, осознавая, что выглядит он совершенно противоположно своему утверждению. – Только иногда. Дистрикты курить не запрещали, а в моей жизни достаточно стресса. – Да уж, мягко сказано, – иронично хмыкнул Чанбин и снова затянулся. – Ёбанный свет, твоя жизнь это просто пиздец нахуй. Феликс сухо фыркнул от смеха, выдыхая клуб дыма, который медленно поплыл в сторону города. Он отвернулся от Чанбина, чтобы скрыть свою полуулыбку. Конечно же, ему это не удалось, Чанбин немедленно эту улыбку заметил и поддразнивал его, пока они не спеша докуривали свои сигареты. После этого ему стало легче. Как-то спокойнее. Может из-за сигареты, но скорее всего из-за того, что кто-то с ним там побыл.

***

Через неделю, в пятницу, Чану и Джисону пришли чеки на тысячу денежных единиц. У них где-то в городе был почтовый ящик, Феликс даже пытался отследить его, но безрезультатно. Его схватили раньше, чем он успел отправить им бомбу с блёстками или жучок. Чан фыркнул, когда понял, что это такое. Они с Минхо и Феликсом сидели за кухонной стойкой, поедая пончики и разбирая почту. Феликс заинтересованно проследил за отброшенным в сторону конвертом. – Что это такое? – Государственная пенсия, которая приходит раз в два месяца, – ответил Чан. – Целевой фонд для нуждающихся артистов, – вставил Минхо. – Но без «артистов». Феликс не особо понял, но не стал заострять на этом внимание. На кухню за завтраком подтянулись все остальные, в том числе Джисон; Чан отдал ему его конверт, и они обменялись многозначительными взглядами, после чего Джисон снова ушёл. Феликс проследил, как он исчезает в своей комнате. Этот обмен почему-то тоже ощущался каким-то особенным. Но он выкинул это из головы. Этот день они провели, планируя следующую большую миссию — для этого они спустились на второй этаж, где раньше располагалось какое-то офисное помещение (это было гораздо заметнее, чем то, что теперь было их квартирой), которое теперь Девятый Дистрикт приспособил под свои нужды, и устроили мозговой штурм на тему того, что они могли сделать, чтобы ослабить Дистрикты. Они не хотели хоть как-то вредить гражданским, так что они не могли ограбить банк или отключить электроэнергию по всему городу, например, хотя Феликс лично думал, что это слишком невыполнимое условие, если они собирались оказать действительно серьёзное влияние. И не то чтобы и у Дистриктов никогда не было никаких бредовых проектов за кулисами; разумеется, некоторые их программы были сомнительными с точки зрения этики — взять того же Феликса, например, — но по большей части они были обеспокоены тем, чтобы их правление было спокойным и чтобы люди были счастливы и в безопасности. Так что у них было не особо много вариантов, где они могли навести беспорядок. Феликс знал о парочке операций, которые не были известны Девятому Дистрикту, или по крайней мере не их официальные названия, но пользы им это не принесло. – Ты знаешь хотя бы как пробраться на их базы? – спросил Чонин, истощённый и раздражённый после целого дня бесплодных обсуждений. – Электронные пропуска, – резко ответил ему Феликс, который был расстроен не меньше него. – Что ты вообще тут делаешь, если «электронные пропуска» это всё, что ты можешь ответить, – буркнул Хёнджин. Феликс только бросил на него сердитый взгляд. – А что, если ты забыл пропуск в комнате? – Мы не забываем наши пропуска в комнатах. – А если всё-таки забыл, – настаивал Хёнджин. – Я не знаю, – ответил Феликс. – Для каждой двери по-разному. Иногда они не закрываются как надо, иногда там есть кнопочная панель, иногда можно вставить что-то в дверную раму. Иногда приходится ждать кого-нибудь, кто не забыл свой пропуск, иногда там есть охранники, особенно на входе, которые тебя знают и могут впустить. Двери не одинаковые, их не выпускают серийно. Они отличаются даже на разных базах. – Вау, супер полезная информация, – фыркнул Чонин. Чан взглядом показал ему замолчать. – Это не имеет значения. Мы не особенно заинтересованы в том, чтобы проникать на военные базы за городом; давайте лучше сосредоточимся на всякой бюрократической херне, которую мы сможем достать в черте города. – Да мы уже миллион раз это обсудили, и это только за сегодня, – возмутился Джисон, хотя и в его голосе тоже чувствовалась скорее усталость, чем ярость. – Управление уголовного и местного правосудия, торговли и финансов, общественного транспорта, образования и научных исследований, продовольствия и сельского хозяйства, здравоохранения и безопасности, развития местного самоуправления, равенства и инвалидности, и социальной защиты. Вот. Всё. Мы всё знаем. – Ещё жильё, – сказал Феликс. Он указал на карте место, где располагалось главное здание. – Ты забыл ещё Управление жилья и личных дел. Джисон кисло глянул на него. – Да кому вообще нужно Управление жилья и личных дел? Там просто всякие мелкие претензии и, ну, жильё. Ничего особенного, к тому же общественные интересы, так что мы не будем трогать его. – Ты шутишь что ли? – удивлённо взглянул на него Феликс. – Это управление, с которым я работал больше всего. Оно отвечает за Систему персональных интересов. Оно бесценно. Остальные только глазами хлопали. – Объясни, – потребовал Чан. – Вы что не знаете, что такое СПИ? – Очевидно же, что нет. Расскажи нам, Бокки, – пропел Минхо. Феликс хмуро посмотрел на него. – Я именно так и узнал, кто вы такие, мы именно так узнали, что вы активные повстанцы. Грубо говоря, это такая система, в которой есть данные о всех. Она отслеживает всех людей, кто хоть как-то взаимодействует с государством — получает удостоверение личности, использует кредитку или свой банковский счёт, обращается к врачу, ходит в школу, пользуется общественным транспортом, даже банально выносит мусор… За всеми этими действиями следят, чтобы сделать жизнь людей комфортнее, но также чтобы удостовериться, что граждане обращаются в правильные официальные структуры. Существует программа, которая следит за тем, чтобы люди периодически взаимодействовали с окружением и государством, и если кто-то начинает выпадать из жизни — например, не обновляет удостоверение, не посещает школу, не пользуется общественным транспортом, не ходит к терапевту, стоматологу или не проходит ежегодный медосмотр, или даже не выбрасывает мусор так, как положено, — таких людей отмечают и проверяют потом. Понятное дело, таких людей много. Ну то есть, во-первых, люди умирают; во-вторых, всегда есть вероятность того, что система просто ошиблась. И кроме того, есть люди с ментальными расстройствами или те, кто страдает от бедности; и тогда мы можем их найти и предоставить помощь. Но иногда — и это правда крайне редкие случаи — мы натыкаемся на таких, как вы. Вы не живёте по месту прописки, не используете свои банковские счета. Но мы видим вас на камерах, вы меняете одежду, используете наличные и карты, которые мы не можем отследить, мы видим вас с травмами, с которыми вы не обращались в государственные клиники… И если достаточно долго следить, мы можем понять, что к чему и чем вы на самом деле занимаетесь. СПИ собирает всю информацию о вас, которую только может, и потом передаёт её мне. И вот он я. И Феликс развёл руками перед восхищённой аудиторией. – Вот чёрт, – протянул Минхо. – И всё это находится в Управлении жилья и личных дел? – Это самый простой способ следить за гражданами, так что да, – кивнул Феликс. – Хотя СПИ ещё и получает данные от всех остальных управлений. – Это только… это только по Сеулу, или только по Южной Корее, или только по Азии, или…? – Чанбин неопределённо помахал рукой. Феликс поморщился. – Там всё очень запутанно… Есть подразделения, которые потом объединяются в более крупную сеть, так что можно рассмотреть и маленький район — как например, Каннам или Мапо — и территорию покрупнее, типа… вся Корея, Япония, Китай или там Россия, в таком роде… Ну и, наверное, можно охватить и глобальные закономерности. Так что она… по всему миру. Ребята выглядели слегка напуганными такой перспективой. Посмотрев на это с их точки зрения, Феликс обнаружил, что он преуменьшил значение системы, когда объяснял им её. – Ну что ж, – объявил Чан. – Мне кажется, нам точно стоит снести огромную шпионскую сеть ИИ, которая следит за каждым человеком на этой планете. Как вы считаете? – У нас раньше никогда не было повода сходить в управление жилья и личных дел, – с любопытством разглядывая карту произнёс Сынмин. – Я слышал, что оно наполовину располагается в старинном дворце. – А вторая половина в очень модном ресторане, – подтвердил Чонин. – Я был там, когда выпустился из старшей школы. – Отлично, – твёрдо постановил Чан. – Давайте тогда составим план.

***

Тем вечером Сынмин прочитал им шестую главу «Хоббита». Они уже довольно далеко продвинулись, хотя до середины было ещё очень далеко, но Феликс цеплялся за каждое слово, и там очень много всего произошло. – Гномы же утверждали, что вообще не надо было брать его с собой, и возмущались, почему он потерялся, а не держался около них, и зачем Гэндальф не выбрал кого-нибудь посообразительнее. «Пока от него больше хлопот, чем пользы, — сказал кто-то. — Коли еще идти обратно искать его в темных туннелях, так плевать я на него хотел!» Но глава закончилась на хорошей ноте; Бильбо и его компания успешно спаслись от гоблинов Туманных гор в когтях орлов, все вместе в целости и безопасности. – Свернувшись на жестких камнях, он уснул и спал крепче, чем когда-либо на перине у себя дома. Бильбо снилось, что дома он ходит из комнаты в комнату и ищет что-то такое, чего он никогда не видел, или не мог вспомнить, как выглядит эта вещь. На этом Сынмин прочистил горло и отложил книгу. Пристальная сосредоточенность остальных на нём постепенно рассеялась, и они принялись переговариваться между собой, как оно обычно и бывало перед сном. Такие моменты были тихими и комфортными. Ещё слишком рано, чтобы идти спать, но все дневные дела уже были завершены. Обычно Феликс сидел с Чонином. Чонин всё пытался заставить его выбрать ещё одну книгу для самостоятельного чтения, но Феликсу и одной истории за глаза хватало. В «Хоббите» и без того происходило столько всего, что Феликс не хотел даже пытаться загружать свои непривычные мозги какой-то другой книгой. Кроме того, в их жизни тоже было достаточно всего, о чём можно было поразмышлять. – Слушай, – тихо прервал вдохновенную речь Чонина о «Гордости и предубеждении» Феликс. – А ты знаешь, что это за чеки, которые сегодня пришли Чан-хёну и Джисону? – А? – отозвался Чонин. Феликс будто напрямую наблюдал, как его шестерёнки останавливаются и потом начинают работать в другом направлении. – О. Уже сегодня? – Полагаю так? – Ага, – теперь Чонин больше понимал о чём разговор. – Ну, на самом деле, это тебе не я должен рассказывать. – Мне просто интересно, за что вообще они получают эти чеки, – выделил Феликс. – Я спросил, но они мне не ответили. – Ну понимаешь… – Чонин вздохнул, явно не горя желанием объяснять. – Ладно, ты же знаешь, что Чани-хён раньше был трейни в компании? И что музыка, танцы и актёрство не переходят в э-э… функреативность, как те же изобразительное искусство и графический дизайн… И поэтому людям, которые посвятили свою жизнь такой вот непереходной творческой деятельности, нужно было найти способ заработка. Но государство посчитало, что они не смогут развить у себя какие-то другие полезные навыки, наверное? Поэтому они начали раз в два месяца выплачивать пособие бывшим художникам и студентам направлений искусства. Изначально предполагалось, что это должно помочь им какое-то время, пока они не встанут на ноги, но получилось так, что это создало замкнутый круг, и артисты продолжают заниматься, чем занимались, но теперь скрытно, и с дополнительной государственной помощью, которой не было да этого. Чан-хён и Джисон-хён оба… эм. Оба получают эти выплаты. Феликс помолчал, укладывая в голове новую информацию и собирая разбежавшиеся мысли в кучу, пока в центре не образовался комок мыслей и чувств. В нём тихой волной поднялось удивление и презрение, и он наклонился вперёд, поставив локти на колени. В таком положении он смотрел на Чонина, устроившегося в таком же кресле напротив, слегка снизу вверх. Какое-то время он не мог найти подходящих слов. От кучи любопытных эмоций горло сжалось, а язык будто распух, и речь казалась невозможной, хотя ему определённо было что сказать. – Получается, – осторожно выбирая слова, начал Феликс, – если знать это всё, я полагаю, тут же возникает один вопрос … Чонин приподнял брови. – Э-э, хм, какой? – Эта организация, Девятый Дистрикт… то есть, вы говорили, конечно, но теперь я не уверен. Так это всё ради искусства? Это всё действительно ради искусства? – Что ты имеешь в виду? Феликс потёр под глазом. Теперь их слушали ещё несколько человек, словно их разговор был самым интересным в этой комнате. Возможно, так оно и было. – Не знаю. Кажется, я вдруг перестал вас понимать… – Так, а что изменилось? – …Вы все так стремитесь бороться за искусство, целостность художников, неотъемлемую ценность музыки и картин и всё такое. Но, если честно, вы как-то халявите, несерьёзно это всё делаете. Не хотите причинять больших неудобств, даже если это принесёт те самые изменения, ради которых это всё, собственно, и затеивается. Вы делаете это ради общества, но в то же время никак не сообщаете обычным людям о том, что делаете. То есть вы прибегаете к разным уловкам, охраняете свою организацию и т.д и т.п. Но это само по себе сплошное противоречие — вы не распространяете свою позицию, хотя и хотите, чтобы ваше послание было услышано. Но суть не в этом. Чан прочистил горло. Разумеется, он слушал, ему очень нравилось слушать Феликса. – Это ради нашей и их безопасности. Чем меньше людей знают о подпольных концертах и музее, тем меньше будет тех, кому отрежут языки, понимаешь? – Это справедливо, – согласился Феликс. – Но ещё раз, я вообще не о том хотел сказать. Я просто… жизнь стала лучше. Честно. Для очень многих! Неужели вы хотите разрушить систему, которая помогает огромному количеству людей по всему миру? Если вы так сильно заботитесь о людях, как вы можете посвящать свою жизнь, чтобы сломать то, что помогает им и поддерживает их? Ничего не бывает совершенным и не будет никогда, но по крайней мере вот это хорошо! – Феликс… – начал было Минхо, но Феликса продолжало нести, он уже не сильно следил за словами. – Даже для вас, для бывших артистов. Даже вы получаете помощь от этого государства! Они прикладывают все возможные усилия, чтобы ваша жизнь была стабильной, и вы могли снова подняться на ноги и продолжать существовать в этом новом обществе. Они ведь не выкинули всех с образованием в области искусства на улицу…! Внезапно его ударили по лицу, и он свалился со стула на пол. Некоторые ребята тревожно вскрикнули, но Феликс отключил их голоса, поднимая голову на того, кто ударил его. Над ним стоял Джисон с рукой, замершей в воздухе где-то в стороне, словно он не подумал вернуть её поближе к телу. Интересно, жгло ли её так же, как горело сейчас лицо Феликса. – Не рассуждай о том, чего ты не понимаешь, – произнёс Джисон. Его голос был тихим, но Феликс услышал его несмотря на жуткую какофонию голосов остальных ребят где-то на заднем плане. Он собрался и выпрямился. – Если тебе есть, что сказать, то говори. Раньше у тебя не возникало никаких проблем с тем, чтобы сказать мне, где я неправ. Рука Джисона, всё ещё отведённая в сторону после пощёчины, задрожала. Интересно, удерживается ли он сейчас от того, чтобы ударить его ещё раз, подумал Феликс и испытал какое-то тёмное удовольствие от мысли о том, чтобы поддразнить его. – Если ты говоришь, что я не понимаю, тогда расскажи мне то, что знаешь ты, – продолжил Феликс. – Не возмущайся, что я не знаю чего-то, о чём ты не хочешь мне рассказывать! Лицо Джисона исказил гнев, но он не ударил Феликса ещё раз, как тот ожидал. Вместо этого он обеими руками схватил Феликса за воротник, и впечатал его спиной в ближайшую стену — до неё было несколько шагов и Феликс, запинаясь о свои ноги, пятился назад, вынужденный вцепиться в крепкие предплечья Джисона, чтобы не упасть. Его затылок ударился о стену, и он задержал дыхание, пытаясь побороть стремление оттолкнуть Джисона. – Чеки, которые я получаю, не для меня, – прорычал Джисон в считанных сантиметрах от лица Феликса. Было бы так просто сорваться и наорать на него, но Джисон говорил тихим и низким голосом, словно он не хотел, чтобы кто-то ещё услышал. – Они для моего отца. – …О чём ты? – заколебавшись от удивления произнёс Феликс. – Ты что, думаешь, это я был артистом, когда весь мир полетел к чертям? Мы с тобой одногодки, придурок, я был просто ребёнком, – сказал ему Джисон. – Так же, как и ты. – Так же, как и я. – На обоим пришлось повзрослеть слишком рано, – пробормотал Джисон, и его хватка ослабла, так что Феликс мог вывернуться, но он решил остаться и встретить ту волну эмоций, которую Джисон собирался обрушить на него. Ему хотелось спросить: «Так ты поэтому никогда не проявлял ко мне ни капли симпатии? Потому что то, что случилось с тобой, было слишком похоже на то, что случилось со мной?» – но промолчал, ожидая, что Джисон продолжит. – Он был музыкантом, – прошептал Джисон, и его руки безвольно упали с воротника Феликса. – Рок-звездой… Я думал, что он самый крутой на всём белом свете. – С мокрым задушенным смешком Джисон опустил голову, утыкаясь лбом в ключицу Феликса. Феликс позволил ему — он не мог не. – И теперь он мёртв. Из-за таких, как ты. – Он пихнул сжатым кулаком в грудь Феликса, не удар, а что-то слабое и отчаянное. – Мой папа совершил самоубийство из-за того, что вы сделали с миром, и я ненавижу вас за это! Джисон ударил его ещё несколько раз, так же слабо и не стремясь причинить настоящий вред, скорее для вида. Феликс не знал, что ему сделать — Джисон не двигался, и остальные ребята тоже не стремились прийти ему на помощь, вместо этого они один за одним тихонько выходили из комнаты, пока с ними не остался только Чан. Они все проигнорировали панику во глазах Феликса, когда Джисон поднял руки и прижался к нему плотнее. «Обними его», – беззвучно сказал Чан в ответ на беспомощный взгляд Феликса. Феликс, совсем запутавшийся и испуганный, неловко поднял руки и неуверенно обнял Джисона, поглаживая его сгорбленную спину так, как смог. Джисон в его руках дрожал от сдерживаемых рыданий, но как только он почувствовал руки Феликса на своей спине, он начал всхлипывать, и его слёзы намочили футболку Феликса. – Мне жаль, – пробормотал Феликс, опуская взгляд на трясущегося в его руках Джисона. Он не был близко к его уху, но подумал, что тот в конце концов услышит его слова. – Я не знал. Извини. – Полагаю, это не твоя вина, раз ты не знал, – всхлипывая ответил Джисон. – Но предполагать не следовало. – То, что случилось с твоим отцом, неправильно. Он не заслужил, чтобы его жизнь вот так оторвали, и ты не заслужил того, что потерял его… мне жаль, – сказал Феликс. Он знал, что повторяется, но больше ему было нечего сказать. Спустя ещё несколько минут, которые Феликс вот так молча держал Джисона, тот наконец отстранился, вытирая лицо и отказываясь смотреть Феликсу в глаза. – Извини, – сказал Джисон, – что я замочил тебе слезами рубашку. И… и за то, что вёл себя, как мудак, когда ты этого не заслужил. Хотя, если честно, немного ты всё равно заслужил. И я не извиняюсь за то, что не доверяю тебе и что ты мне не нравишься — но я не хотел взрослеть так быстро, как и ты, наверное, и мы оба оказались в этой ситуации не по собственному желанию, так что я рад, что мы можем быть тут и вместе пытаться сделать мир чуточку лучше. С этими словами он твёрдо кивнул, поднял на Феликса решительный взгляд слегка покрасневших глаз, развернулся и ушёл. Феликс, замерший посреди гостиной, ощущал себя так, словно он пережил ураган. Сейчас, узнав его историю, он не мог винить Джисона за то, что тот был с ним таким холодным. Если бы он был храбрее, он бы тоже возненавидел Дистрикты за то, что они с ним сделали, и за то, что они сделали с людьми, которых он знал. За то, что они сделали с людьми, которых он узнал теперь. Было ли это неправильно? Ненавидеть что-то, что честно приносило добро огромному количеству людей, за то, что оно причинило боль той небольшой группе людей, которых ему довелось узнать? Это казалось как-то эгоистично. – Он отдаёт эти деньги на благотворительность, – прозвучал в образовавшейся тишине голос Чана, от чего Феликс даже подпрыгнул. – Организациям, занимающимся поддержкой ментального здоровья. Он говорит, что его папа бы так сделал, и я не могу его осуждать. – Его лицо, которое было отстранённым и задумчивым, расплылось в улыбке, когда он посмотрел на Феликса. – Ну что ж! Это был довольно эмоциональный денёк, а? Пойдём спать. На следующей неделе нам предстоит много работы. И Феликс пошёл готовиться ко сну, записал то, что он сегодня узнал в свой дневник, и выключил свет. Он долго, очень долго не мог уснуть. А когда наконец заснул, ему снились странные бессвязные сны о том, как он бродит между зданий на старой базе Дистриктов в Австралии, и вокруг его лодыжек шуршат кусты и вьётся горячий пустынный ветер, пока он бродит туда-сюда, ожидая прийти наконец куда-то, куда он идёт.