Фрагменты

Он останавливается на полушаге, поворачивается на одной ноге, как балерина в музыкальной шкатулке, невероятное па над бархатным пространством, темно-красным, немного шершавым наощупь, если провести по нему слабеющей рукой. Провести в обратную сторону, конечно, наперекор тактильному онанизму – вельветовые пиджаки, гладкая шерсть, старые джинсы, неуловимый запах лаванды от этих крошечных матерчатых мешочков с белыми пришитыми тесемками, которые его мать вкладывала в ящики с одеждой и называла загадочным словом саше. Отгоняя навязчивое воспоминание об «et tous nos amours», Паша на автомате продолжает застегивать рукав, но перламутровая пуговичка проскальзывает, пальцы вздрагивают и выпускают ее, промахнувшись мимо аккуратно, вручную обшитой петли. Серый свет пасмурного утра входит из незанавешенного окна непрерывным, влажноватым потоком, озаряет картину над кроватью, Паша давно перестал замечать это уродище два метра на сорок сантиметров, графика, изломанный ландшафт, что-то острое, колючее и шипастое, как хвост миллион лет назад вымершего пещерного ящера с пастью, полной острых клыков. Свет из окна касается поверхности осторожно, стекает ниже, обрисовывает вмятые подушки, складки на простыни, барханы и долины, наконец, сосредотачивается на белой коже ступни. Пальцы поджаты – беззащитно. На мизинце – натертая шишечка. Сквозь прозрачную кожу видны зелено-голубые венки и жилки. В городе утро, над городом – сырое небо с темными мазками осенних туч, ветер гудит в проводах, машины расплескивают воду в лужах, расплескивают это небо, в радиоэфире – попсовая песня про Лизу, в новостях – бесконечная война. Белый подоконник отсвечивает бликом, на стекле – застывшие капли дождя, прозрачные бусины, крупные, неподвижные, все – декорация к фильму в стиле нуар: вот частный детектив просыпается в отеле, пепельница на столике полна окурков, в Париже – черно-белая осень, в постели – труп. Блондинки. Голой. Твою дивизию, за что? Но Тиша на труп непохож, хотя, как капли на стекле, абсолютно неподвижен. Сидит с неестественно прямой спиной, стыдливым греком завернутый в тогу простыни. Волосы скрывают лицо, густая, косыми прядками остриженная волна, из шелка торчит только треугольник подбородка. Плечо – худенькое, острое, дуга ключицы, дальше серебристый край-складка простыни. Он – белый. Белый мел, белый алебастр, негашенная известь, дорожка кокаина, баночка с гуашью, крайняя в картонной коробке, растущие на горизонте в июньский полдень облака. Совершенная модель из мрамора под резцом влюбленного в нее скульптора, дрочившего в перерывах между «ваянием», похоже, до потери пульса. Мокрый свет из окна, свет рассеянный и обволакивающий влажной ватой, касается видения наискось, отражается от тонкой руки размытым мерцанием, детская угловатость, немыслимая прозрачность, всё сразу бьет по глазам, записывается в мозг. Губы у Паши пересыхают. Перед ним – болезненное искушение Гумберта Гумбольта. Лолита нервно курит. По сравнению с этим, она – косоглазая уродина с прыщами и веснушками на носу. И поза, поворот головы, очертания полусогнутых ног под простыней – порочные, жертвенные и картинно-блядские. Диорама галереи Уффици в отдельно взятом замкнутом пространстве со всеми шедеврами Боттичелли. На шедевры, кстати, мгновенно и упрямо встает. Кончики пальцев пересекает едва ли не щиплющей болью. Хочется одного: подойти, зачарованно провести большим пальцем по губам, медленно поцеловать, растягивая ощущения от прикосновения к искусству, бросить это растягивание, перевернуть, втиснуть плечами в простынь, зажать рот ладонью и… трахать, грязно трахать. Паша забывает выдохнуть. Сейчас закончится кислород. Этот мальчишка просто создан для того, чтобы его… И сразу, нарезкой кадров из кино для взрослых: короткие стоны, сорванное дыхание, след от зубов на губах, прогнувшаяся спина, бедра в каком-то бешеном ритме навстречу, холмики позвонков, когда Паша перевернул, пальцы, стягивающие простыню, ночью было не слабее. Они катались по кровати. Продолжали на полу. Во всех позах. Но… Откуда-то дует сырой сквозняк. Что там было, простите? Детская угловатость? Голос после выпивки и дряни Геши охрипший, сиплый: - Сколько тебе лет? Вопрос на миллион. И, главное, своевременный. Настал тот час. После того, как раз десять орально, раз десять анально. Молодец, Павлик, что все-таки спросил. Дай пять. Статуя отмирает – блядь, она – живая! – Тиша еще плотнее закутывается в простыню, ему не холодно в рассеянном свете хмурого утра, ему – стыдливо. Он поправляет складку своей импровизированной тоги на плече и поджимает ноги с какой-то насилующей пашин мозг застенчивостью. Детский сад «Теремок», фаянсовые горшки в пестрый рисованный цветочек, тихий час, воспитательницы в белых халатах и страшное чудовище, что приходит к заснувшим деткам и устраивает им порево, пока песочницы пустуют, и в комнате второй группы игрушки отдыхают на ковре. - Ты не глухой, я знаю. – Спокойно, почти спокойно, размеренно, почти размеренно: - Сколько тебе лет? - Двадцать. Ответ уверенный и наглый, не робкий, не заданный вопросом, но ад на глазах у Паши начинает замерзать, покрывается коркой сверкающего льда. Если этому олененку Бэмби двадцать, то самому Паше – под восемьдесят и у него глубокий старческий маразм. Как вариант, двадцать правнуков и Альцгеймер. Раковая опухоль съеденного болезнью мозга? Нет, мозг у него опух вчера ночью, когда он подцепил эти ясли, привез в студию и… ну, давай, скажи вслух, выдохни, прошепчи, подумай: отъебал. Зубы сводит. В десну с размаха всаживают длинную, блестящую иглу. Хочется схватиться за щеку, сесть на пол, раскачиваясь болванчиком, звать зубную фею, маленькую юркую мышку: хвостиком махнет - боль унесет. - По-настоящему сколько? Тиша вскидывает голову, волосы осыпаются назад, неприступный ответ: - Восемнадцать. - Да? – вместо «Да ты что? Правда?». - Да. Кино-нуар превращается в фильм ужасов. Вместо трупа блондинки в постели – расчлененный труп ребенка. Может, не расчлененный, но бездыханный, точно. Что с педофилами делают в тюрьме? Загадка для писательницы Поппи Брайт. Тиша не умеет лгать. На освобожденных от волос скулах – персиковое, яркое и нежное, сладкая корочка на выпеченном домашнем пироге. Так трогательно. Так умилительно, что Паше хочется что-нибудь расколотить. Шаг к постели, в полосу серого света, на сцену. Паша хватает узкое запястье, дергает олененка на себя, тянет, сжимает руку, выворачивая ее растопыренными пальцами вверх, на такой идеально-белой коже останутся лиловые синяки: - Восемнадцать? В матовой глубине зрачков страх. Он как ласточка на потоке шквального ветра, мечется, бедная, но ветер сбивает ее прочь. - Семнадцать. - Хуета. - Шестнадцать. Но почти семнадцать. - Почти? Ты издеваешься? - Будет в январе! Пальцы разжимаются. На этот раз он не врет, но Пашу все равно окатывает холодной волной. Возраст согласия, по желанию обеих сторон, но всё слишком относительно В темном закоулке его жестоко бьют под дых. Кажется, восставший из мертвых Брюс Ли. Кажется, ногами. И все, что выдыхается, вырывается в ответ – хриплое: - Пиздец. Сигарета. Ему нужна сигарета. Поджечь. Скурить половину за один затяг. Блядь. Что же это за утро такое? Павлик, ты дурак. Соберись, покури уже, успокой нервы. Голос члена – голос разума? Никогда не факт. Что же ты, братишка? Отпускает. Паша делает шаг обратно в студию, к планшету, туда, где лежит, дразня, раскрытая пачка начатого вчера «шейпа». Девятнадцать тоненьких проституток, девятнадцать фильтрованных солдатиков смерти выплясывают перед глазами красивый канкан. Запить дым глотком холодной водки из горла. Пасть так низко… Проблема не в этом. Кто не летал, тот не падал. Паша ржет, ржет хрипло, смех рвется из груди глухим рычанием: улетели они ночью неплохо, под дробящий сознание, гипнотический транс, он, кажется, даже попадал в ритм, этот… ребенок? Тиша придвигается к краю, растирает запястье. В его глазах нет обиды, в черных зрачках – спокойная уверенность, что-то вне рамок понимания, что-то глубинное. И на все его шестнадцать по-прежнему стоит так, что гул реактивных самолетов в ушах. А вот это уже проблема. Паша не доходит до сигарет, охлопывает карманы брюк, потребность куда сильнее злостного стояка, ему нужен дефибриллятор, шоковый разряд, переливание крови и мягкая, понимающая забота. Неотложка. Неотложка у него одна. С тринадцати лет – всегда приходит на помощь, делает местную анестезию. Лихорадочные поиски по карманам ни к чему не приводят. В джинсах. Ушлепок, ты был вчера в джинсах. Тиша смелеет, осторожно опускает ноги на пол, Ной сходит с ковчега, в лице патриарха – ни страха, ни смущения. Перед отступившей водой, утром новой жизни, а жизнь для него, действительно, новая, там только тревога. - Паша? Робко. - Исчезни, кролик. – Паша отмахивается, джинсы лежат на полу, телефон в кармане, привычно насмехается «Разблокируйте». - Я не кролик. – Суммарно обиженное, но, возможно, справедливое. И поразительно спокойное. Он – не кролик. Голос у Миши сонный. Миша протирает глаза, в темноте спальни щурится на кислотно-зеленые цифры часов, стонет: - Паш, восемь утра, воскресенье, ты озверел меня будить? Хули ему. Трезвенник-язвенник, что вообще с ним может случиться, кроме очередного сватовства у мамы? Он же правильный. Он же умница. Он же всегда паспорт проверяет. Глухо, честно, зло: - Миш, я выебал ребенка. - Я не ребенок! Через плечо, с нарастающей ненавистью: - Исчезни! Нет тебя! – В трубку: - Я – долбоеб. Миша смеется. Тихо-тихо. Потягивается в постели, переворачивается на бок, теплый, сонный, не удивленный, хочется к нему под крыло, чтобы он лежал щекой на животе и улыбался, глядя в глаза. - Дай хоть одеться. Я приеду через час, - всегда. Ничего другого и не нужно. Паша ждет, когда он отключится, остается одно маленькое дело: повернуться, взять Бэмби за шкирку и вышвырнуть прочь. Тиша стоит, прислонившись плечом к косяку двери. Тога сползает с плеча. Край простыни метет пол. Во взгляде – встревоженное, вместо земли обетованной Ной видит пустыню. О, Господи. На что ты так разозлился, Павлик? - Так, Бэмби, слушай сюда… Нужно прочитать нотацию, обратить внимание подрастающего поколения на то, что нельзя уезжать с дядечками, нельзя им доверять, иначе у Поппи Брайт могут появиться еще более занимательные сюжеты. Из реалий, между прочим. Но Тиша поднимает глаза. Смотрит. Странное ощущение связанности, того, что звуки выключаются, цвета блекнут, у него это было в первый раз, сомнений нет, невидимые руки раскладывают карты, время пахнет лавандой, балерина из музыкальной шкатулки не поворачивается на круг, она замирает навсегда, и все, что может сказать Паша вместо суровой отповеди (сам виноват, какая отповедь?) неуверенное, бегущее: - …я вызову тебе такси.