Фрагменты

Он сидит в углу дивана, закованный в плотную тишину молчащего дома, погруженный в нее всем телом, словно белый утопленник в глыбу прозрачного черного льда. Мокрый свет ненастного утра растрепанной нищенкой льнет к холодным стеклам высоких окон, разделяет гостиную с пустыми вазами и абстрактными картинами на две части. Полутень. Полумрак. Сад за окнами – неуютный, разворошенный, с гнилой сырой листвой на бетонных дорожках. Небо – грязное, туманное, с рваной ватой низких белесых туч. На шахматной клетке пола – красный полумесяц тусклого отблеска, сфокусированный от матовых витражей. Там, за закрытыми дверями кабинета, «его» библиотека, темные шеренги книг по праву за матовыми стеклами тяжелых шкафов. Тонкий ноутбук оставлен на столе. Свитер машинной вязки, тот, в котором под старые, потертые джинсы он ходит дома, - на спинке кресла. Чистота – идеальная, идеализированная, с его педантичной аккуратностью возведенная в квадрат. Укоренная тяжелым взглядом Наталья Николаевна никогда не оставляет грязные тарелки после ужина. Тиша, не признаваясь себе в этом, часто просто стыдится развести в своей комнате «бардак». В этом доме не может быть никаких лишних вещей. Все на месте. Все в жизни Сергея Александровича на месте. Распланировано по минутам, вбито в органайзер, обведено прямоугольной рамкой, красными чернилами дважды аккуратно подчеркнуто в календаре. От ужаса, морозной водой подкатившего к горлу, Тиша напрочь забывает, что кеды – снял, что они – подмышкой, тушки двух мертвых серокрылых чаек с понуро повисшими лапками оранжевых шнурков. Сергей Александрович не поднимается навстречу, не поводит острой бровью – с укоризной, только внимательно смотрит из полумрака – неподвижная статуя из ледяного мрамора, посаженная современным скульптором на низкий сафьяновый диван. С кистью, расслабленно лежащей на черном дереве подлокотника, и эта кисть такая белая, что выделяется на фоне светло-голубой манжеты контрастом – лишенный жизни камень с синими прожилками и золотой дугой тонкого обручального кольца. На коленях у статуи – принесенный из спальни клетчатый плед. В гостиной – нет, не холодно. Тушканчик-дизайнер по ветреной весне бегал ошпаренно, блеял восторженно: «дуб», «новая европейская технология», «всегда теплые полы». Плед укрывает колени не потому, что за высокими окнами – хмурое утро ненастной осени, сыро, простуженно, а потому, что Сергей Александрович в углу дивана сидит с полуночи. Тиша с не меньшим ужасом замечает: синий пиджак – на другом подлокотнике, рубашка всё та же, вчерашняя, из-под края царственных складок пледа торчит зеркальный носок оксфордской туфли. И без уточнений понятно: не раздевался. Отец не раздевался. Не ложился. Так и просидел всю ночь до самого рассвета. Смотрит на Тишу из мертвенной темноты. За плечами у него картина в манере Кандинского, кислотная, поломанная, на стене в кабинете – Владимирская, черная и скорбная, два полюса его мира, между которыми часовые пояса пустоты. В пять утра – подъем, в шесть – тосты с малиновым джемом, пробки на въезде в Москву, Леша душится галстуком, выжимает газ, выжимает тормоз, матерится шепотом, Сергей Александрович с ним никогда не разговаривает, читает договора с планшета, просматривает новости на ленте, всегда бегло, всегда только важное, не глядит на церковный город, до десяти живет в башне из бетона и голубого стекла. Там его Медная Гора. Там его малахитовое царство с самоцветами и драгоценными камнями. Неправда, что пишет Эллис про яппи в своих романах: у отца нет времени ни на светскую «тусовку», ни на женщин, ни на жизнь. Первое желание Тиши продиктовано паникой – бежать. Сломя голову, обратно, к воротам. В промокших носках по скользкой листве аллейки. Он предполагает и даже искренне верит, что существуют и семьи, в которых детей бьют. Семьи, в которых детям «прилетает». Где-нибудь в фильмах про «русскую чернуху». Представить, чтобы Сергей Александрович замахнулся… повысил голос… Паника не от страха физической расправы. Паника от того, что даже в полумраке заметно: под глазами у отца черное, вдавленное, провалившиеся круги. На столике перед укрытыми пледом коленями – плашка телефона, непонятно откуда вытащенная пепельница и белая пачка «Кента Восемь» с неизменной траурной рамкой. Не поспоришь – «Smoking kills». Четыре криво смятых окурка выглядят несчастными сиротинушками. Ужас в груди у Тиши расширяется осьминогом, выпускает стрекочущие щупальца с присосками, парализует сердце. Сергей Александрович не курит. По крайней мере, при Тише – никогда. Он знает, что дурной пример заразителен. Не дурны лыжи, велик и олимпийский бассейн. «Я в порядке, спасибо зарядке». Мог бы понять, что терминатора из Тиши не вырастет. Выше головы все равно не прыгнешь. С этими узкими запястьями было бы еще в кого расти. Тиша проглатывает прилипший к языку ментоловый холод. Удобный момент для бегства упущен. Да и бежать… как-то не по-мужски. Но что делать дальше – не понятно. Гордым инфантом прошествовать мимо, волоча по клетке пола воображаемую мантию и посылая приветственные поцелуи ликующей у ступеней толпе, не получится. И дело не в том, что толпы нет. Под ложечкой – сосущая воронка, в животе – муторно, коленки – ватные, пол гостиной – прогибается, шахматный узор закручивается в водоворот. Кони наскакивают на слонов, слоны сминают ферзей, в игре – полная сумятица, на ратном поле остается только черный король. Светлые глаза у него в полумраке кажутся прозрачными. Рука по-прежнему неподвижно лежит на подлокотнике. В доме так тихо, что можно услышать, как за стеклами высоких окон гостиной плывут по рыхлой пудре неба лохматые облака. Тиша набирает в сжатые легкие побольше воздуха, выговаривает почти смелое, почти решительное и даже веселое: - Привет. Сергей Александрович не отвечает. Только переставляет ногу. Это движение туфли по клетке «всегда теплого» пола не таит в себе угрозы, не скрывает намерения «подняться, взять и уебать», но живот у Тиши болезненно скручивает, там мгновенно поселяется тревожное нытье. Руки слабеют стремительно. Кеды вот-вот с глухим стуком шмякнутся на пол. За спиной закрытая дверь. До ступенек лестницы нужно пройти целую гостиную. Под этим взглядом прозрачных глаз. С этой нацеленной на Тишу туфлей. - Ты чего здесь сидишь? – Получается с веселым фырком в нос, охуеть, какая неожиданность, но получается посредственно и слабенько. Осьминог в груди, склизкий и противный, давяще изворачивается, тошнота опутывает все зелеными нитями водорослей. - Где ты был? В голосе Сергея Александровича нет ни злости, ни гнева, ни раздражения. Нет ничего. Голос, как полумесяц на полу, тусклый, усталый. Но это и есть самое страшное. Нытье в животе влажно лопается напичканным острыми иголками шариком. Разрывается в ошметки. Лучше бы отец заорал. Лучше бы он схватил за шкирку, отлупил, как нашкодившего котенка, сделал бы хоть что-нибудь, что позволило бы убежать, зареветь, закрыться в комнате, выкрикивая в дверь обидные слова. Кары нет страшней, чем чувствовать себя виноватым. Кары нет страшней этого липкого стыда. Губы у Тиши пересыхают. Кажется, что они лопнут – так выгорают изнутри. Горло сжимает невидимая петля. Спазм столь сильный, что становится нечем дышать. Тиша втягивает воздух мелкими глотками. Выговаривает первое, что приходит в голову, с виду небрежное, но стоящее ему дороже всех сокровищ мира: - У Отто. Белая рука соскальзывает с подлокотника, пальцы рассеянно касаются виска. По столбу позвоночника у Тиши льется, наперекор закону притяжения – льется вверх, жаркая, горячая волна. Это движение – неосознанное, бесконтрольное, страшнее бесцветного голоса. Первое преступление – трусость. Второе – ложь. Губы Сергея Александровича не слушаются, он говорит медленно, делая веские паузы между словами: - Алексей ездил в Перово. Вчера. В десять вечера. Сейчас. Девять утра. Где ты был? Что случится, если он узнает… правду? Нехорошее слово «правда». Эта правда – не хорошая. Для него – вообще не вариант. Он не сможет себе ее даже представить. Фантастический сюжет: пьяный смех, блики неоновой лампы на загорелых плечах, голое, веселое, «эээ… да ну, нафиг», «не кончай, еще нет, это приказ». Боль, эйфория, цепь созвездий, спящий Паша, его легкое дыхание, стыд, молочно-белый, радость, ярко-красная. Всё, что случилось этой ночью, - сон. Большой блестящий шар из сиреневого стекла на еловой ветке. Хрупкий-хрупкий. Упадет на пол, разлетится вдребезги, так легко. «Папа, я поехал в клуб, я встретил там парня, он – лучше всех, я не знаю, что это, мы поехали к нему, подожди, не перебивай, мы… это не рассказать словами, для такого совсем не бывает слов, ты не сердишься, правда?». - Я гулял. Поехал на Якиманку. Выпил кофе. Вот чек, - Тиша изгибается, лезет в задний карман джинсов, кеды падают, отскакивают – жертва смятой, надорванной бумажке в руке. Первое преступление – трусость, второе – ложь… Сергей Александрович закрывает глаза. Тишина, текучая, вязкая, разливается по гостиной чернилами. Давит кипящим напряжением. Минута перед первым зигзагом раскаленной молнии. Дальше ватное небо расколет свирепый гром. Правда – вот она, отражается в стеклянном шаре: отец никогда не поймет. Не сможет принять, что кто-то, пусть даже самый лучший, Ганди, Будда, Иисус Христос, всаживал в его сына свой член всю ночь. И главное, что его сын этого хотел. Принять такое невозможно. Точка в конце строки. Выбор сделан. Если нужно бороться, врать, предавать ради Паши, то Тиша – будет. Знает, что будет. Всегда. Не оглядываясь назад. Сжигая под собой мосты. Тишина в гостиной давит, устанавливается бетонным саркофагом, но Сергей Александрович не поднимается. Еще не открывая глаз, манит рукой. - Подойди ко мне. Этот жест слабый. Слабый, как голос. Ветер разрывает черные грозовые тучи, открывает взгляду звездное небо с белой лентой далекого Млечного Пути. Шторма не случится. Ничего не случится. Осьминог в груди неуютно сворачивается, вкус стыда больше не похож на чилийский перец, теперь он терпкий, медный, словно Тиша нечаянно прикусил себе язык. - Ой, да ну, пап. - Подойди. Сядь рядом. Тиша садится рядом со знакомым, густым запахом туалетной воды. Так пахнут все рубашки Сергея Александровича, его комната, его кабинет. Так пахнет вся его жизнь, размеренная, распланированная, вписанная в ежедневник, разбитая на часы необходимых встреч. - Босиком почему? – Отец смотрит с боку, еще пытается быть строгим, но рука тянется, заправляет Тише челку за ухо, в уголках белых губ тень улыбки, можно поверить, что он сам (сам!) звонил Отто, Отто врал, иначе, зачем бы Леше в Перово, потом сидел в темноте с пледом на коленях и глядел на дверь. - Кеды скрипят по полу. Не хотел тебя будить. – Тиша просовывает руки под коленки. Боль в прикушенном языке усиливается. Лучше бы Сергей Александрович заорал. Но он только смотрит. Спрашивает: - Курил? - Кто бы говорил. - Значит, курил. - Одну сигарету всего. - Одну сигарету с травой? - Без. - Значит, с травой. Пил? - Это допрос? - Допрос, - Сергей Александрович кивает, но в голосе от строгости ничего не остается. - Я протестую. - Это против чего? - Против допросов. У меня есть право на личную жизнь. И я уже не ребенок, – Тиша крадется взглядом по плечу, по светло-голубому воротничку рубашки, заглядывает в лицо. В прозрачных глазах – улыбка. А еще – грустное, мучительное, такое, от чего боль в языке становится несносной. Отец не отводит глаз. - Для меня ты всегда ребенок. – Он молчит, просит главное, самое главное: - Не делай так больше. Никогда.