Эскапизм

— Меня всё ещё радует, что мне удалось спастись, но тем не менее, на месте Рэйвен должна была быть я. Однотипные коробки из поблекшего рыжеватого кирпича с окнами пятьдесят на пятьдесят сантиметров, возвышающиеся к небу острые крыши часовен с громкими колоколами, заглушающими рёв моторов, отзеркаливающие бледное солнце панели новейших построек, верхние этажи которых скрыты за низкими серыми облаками. Каждое здание имеет катастрофически разные координаты. Никакой последовательности, чёткости, порядка, органичности, организованности, эстетичности. Из окна кабинета Ганнибала Лектера виднелся самый хаотичных образ Балтимора, пытающегося намешать в себе все эпохи, архитектурные направления и возможности. — Вайона, вы слышали что-нибудь о теории квантового бессмертия? — раздался голос психиатра. Я оторвала взгляд от приевшегося Балтимора, отодвигаясь от окна и разворачиваясь к лечащему врачу. В идеально выглаженном костюме-тройке в бордовую клетку, в белоснежной рубашке и с платком в кармане того же цвета, с шёлковым туго затянутом галстуком с крупными цветами, он утопал в низком кресле, отчего острые колени длинных ног выделялись из-под брюк. Вместо блокнота в его руках был объёмный стакан из тончайшего, прозрачнейшего стекла, едва ли наполненный виски. Конечно, я была наслышана об этой теории. Её понимание в своё время впечатлило Андерсона, которого интересовало всё, что осязаемо, доказано, оговорено или же нет. Я объяснила ему теорию о судьбоносной развилке на весьма мрачном примере: кошке, пролежавшей в закрытой коробке три дня. Каждый день до тех пор, пока мы не откроем коробку, мы будем считать, что она и мертва, и жива. Мы бы не могли знать этого наверняка, поэтому подопытная кошка пребывала бы сразу в двух возможных состояниях. По крайней мере, что-то подобное гласил мысленный эксперимент Шрёдингера. — Если верить теории квантового бессмертия, должно быть, за последний месяц я умерла минимум три раза, — усмехнулась я, медленно возвращаясь в своё кресло и точно также утопая. Последний месяц выдался воистину опасным, полным шансов безвозвратно покинуть этот мир. Но в каждый из предложенных разов, опять же, согласно недоказанной теории квантового бессмертия, я попадала в то направление развилки, где жизнь моя сохранна. — Вы счастливы от того, что судьба каждый раз предопределяла вам именно те расколы, в которых вы оказались? — Вы завуалированно спрашиваете, рада ли я тому, что жива? Не думала, что отвечу столь однозначно, но да, рада. Я рада, что жизнь досталась мне, — улыбнулась уголками губ я, поглаживая кожаные подлокотники. — Первое время после потери двойняшки я думала, что часть меня исчезла, ведь почему-то подобное мнение распространено. Такое было, но вскоре прошло. Это чувство оказалось весьма эфемерным. Оказывается, что в моём случае всё сработало с точностью наоборот: чужая, навязанная мне часть себя собой заменилась более полезной. Я открыла некое свободное пространство, куда беспроблемно помещаются реальность, люди и вещи, которые я хочу видеть в этой реальности. — Чувствуете ли вы себя на своём месте? — Спорно. Но я знаю, что это место есть, и оно достижимо. — Что ж, ваша жизнь и её восприятие явно в каком-то роде налаживаются. И я говорю именно о вас, а не о каких-либо внешних факторах, возникающих и несущихся против ветра — вас, — произнёс Ганнибал, довольно разводя руками и отпивая маленький глоток из стакана. — Как дела с галлюцинациями? Если говорить о собственных желаниях, то прямо сейчас мне хотелось сделать вид, будто бы я внезапно, беспричинно, потеряла слух и просто не могла узнать или же считать с губ, о чём меня спросил доктор Лектер. Последняя галлюцинация оказалась для меня неожиданной, ранящей и жестокой. Слишком давно вес реальности не обрушивался на меня, не ударял ледяным потоком воздуха по лицу, не увеличивал громкость давящей тишины, когда тишина — следствие одиночества. Галлюцинация заставила меня задуматься о том, насколько потайными от своих обладателей могут быть мысли, желания, вероятности развития событий. Сама реальность и люди в ней породили эту галлюцинацию, а Уилл Грэм стал её центром. — Мне казалось, что у меня просто нет на них времени, но вчера я видела нечто необычное, — призналась я. — Скажем так, собственный разум показал мне что-то, о чём я ни разу открыто не думала, не размышляла, не фантазировала; будто бы сон, сгенерированный сам по себе. Я думаю, эти галлюцинации воспроизводят со страшной реалистичностью самые далёкие мысли, может, желания, не знаю. — Что именно вы видели во время галлюцинации? Уилла. Уилла, который олицетворял грубость в сочетании с блаженством посреди моей кухни. — Я не могу этого сказать, — твёрдо заявила я, разминая спину и выпрямляя её. — Хорошо, — лояльно отнёсся к этому Ганнибал, кивая головой. — Тогда что вы чувствовали? — Физически — небывалую остроту, будто бы повышенную чувствительность. Ментально — полный хаос, сумбур и сбитость с толку. Когда всё закончилось, я ощутила настоящую растерянность. Почему-то мне показалось, что я очень глупа и наивна, раз приняла это за чистую монету, а не больную игру воображения. Ганнибал всмотрелся в мои глаза, бесстрашно смотрящие в его. Психиатр будто бы что-то выискивал, за что-то цеплялся, и, наконец, смог сделать это. — Могу допустить, что это некоторая своеобразная форма осознания собственных чувств и эмоций, которые действительно существуют. Это возможно, в особенности в вашем случае, мисс Блэк. Просто ваш мозг наконец выдвинул на передний план определённую мысль, которую бережно вынашивал и хранил до лучших времён. Что бы то ни было, это может быть знаком, напутствием становления на определённый путь. Если это так, то я буду окончательно сбита с толку. По какой причине я, в день посещения места преступления и избиения Логана, нашла Уилла привлекательным? Конечно, бесспорно, в нём было нечто поразительно уникальное, необычное и индивидуальное, чего я ни в ком ещё не видела, но можно ли утверждать, что агент Грэм симпатичен мне в том плане, на который намекают галлюцинации? Наверное, в связи с событиями вчерашнего дня, барьер между сознанием и внешнем миром слегка ослаб, раз допустил подобное. — Вчера у нас был ужин с доктором Блум, где она упомянула, что вы с Уиллом Грэмом наткнулись на место преступления и нашли следы Чесапикского Потрошителя. Это действительно так? — спросил Лектер. От подобной смены темы мне стало немного не по себе. Слишком неправильным казалось упоминание Уилла сразу после того, как я отдалённо поделилась галлюцинацией, тесно связанной с ним. Порой Ганнибал так умело подбрасывал темы для разговора, что мне начинало казаться, будто он умеет читать мысли. Я бы очень не хотела, чтобы это было так. — Да, — кратко ответила я, понимая, что не существует такого сеанса, где имя Грэма никак не фигурирует. — Вы нашли их на озере Торо вчера утром, верно? — Верно. — Что вы и Уилл Грэм делали на озере Торо утром, Вайона? Формулировка предельно точно повторяла те, что использовали агенты ФБР и следователи. — Просто гуляли. Нужно было проветрить мозги, — объяснила я, осознавая, что в нашем разговоре возрастает количество лжи или же упущений. Нечто неведомое подсказывало мне, что рассказ о приступе спец. агента, обвинениях меня в преступлении, ночи в одной постели и избиении отца, на нашем сеансе некстати. Ганнибалу Лектеру, так сильно заинтересованному в жизни Уилла и наших с ним взаимодействиях. Возможно, одной из причин этому были мои сомнения в его товарищеской компетенции. Что бы там до меня не было, он не отдал результаты обследования Уилла ему, уверяя, что всё в порядке, когда я собственными глазами видела, что это не так. — Это замечательно. Что вы чувствовали во время прогулки? Что я в нужном месте, с нужным человеком, близким мне по духу практически на том же уровне, что была Рэйвен. — Свободу и холод. — А что вы чувствовали, когда увидели след, оставленный Потрошителем? Что безупречное утро, когда мы были предельно откровенны друг с другом, перетянуто жёлтыми лентами ФБР, будто бы неверный ответ красным маркером. — Нужду в перекуре. — И всё? Разумеется, нет! Я безвозвратно упустила тот момент, не в силах понять всех эмоций и настроений, которые тоже могли стать причиной множества вещей, происходящих после. — Да. Ганнибал удовлетворённо кивнул, поднимаясь из кресла, обхватывая опустевший стакан утончёнными, музыкальными пальцами обеих рук. Мужчина отошёл к своему рабочему столу, беззвучно оставляя на нём стакан и с едва уловимым шуршанием записывая что-то грифельным карандашом в блокнот. Разогнувшись, он снова смерил меня взглядом, о чём-то задумываясь. — Мне стоит ещё раз предложить вам выпить? — Нет, ведь мой ответ останется тем же. — Хорошо, — кивнул Лектер, поправляя воротник белоснежной рубашки и возвращаясь на место. — Через несколько дней назначено первое заседание суда по делу Мэтта Делонга. Вы готовы к этому? — Абсолютно точно, — кивнула я. Это действительно было так. Миниатюрная эпоха лжи подошла к концу и теперь я снова могла быть откровенна. Уже достаточно давно я заметила, что на открытости и откровенности строятся действительно нужные и информативные сеансы. Ганнибал прекрасно чуял правду и истину, из-за чего мог изрекать актуальные умозаключения. — Это означает, что вы снова увидите Мэтта. Вы хотите этого? — Да, хочу. Я не боюсь его вида и не боялась. Мне было бы даже приятно посмотреть на него, прежде чем он попадёт в заключение. А он абсолютно точно попадёт. — Вы ощущаете ненависть по отношению к нему? — Всенепременно. — А справедливость и досказанность? — Однозначно. — Это очень хорошо, Вайона, я действительно рад это слышать. В любом случае, если в вашей позиции или отношении что-то поменяется, я буду в зале суда как ваш лечащий врач и в некотором роде свидетель. Возможно, мне даже предоставят слово. Главное, что вы сможете меня положиться, будьте уверены. — Благодарю, Ганнибал. Это достойный поступок как лечащего врача, так и друга, — произнесла я, получая довольную, польщённую улыбку. Я знала, что должна сказать именно так не потому, что полностью так считала, а потому что знала, что получу такую доверительную реакцию. Не знаю, зачем это было нужно. Я слепо действовала, чтобы сохранить хрупкое доверие, вызванной обилием сегодняшней лжи. — Наш сеанс подходит к концу. Жаль заканчивать этот приятный диалог, — произнёс Лектер, глядя на часы и складывая руки в замок перед собой. — В следующий раз, в стенах кабинета, мы встретимся уже после суда. До новой встречи здесь. Я кивнула, поднимаясь с кресла и снимая со спинки свою куртку. — До новой встречи, доктор Лектер. Дверь, отведённая исключительно для выхода пациентов, захлопнулась за моей спиной. Я надела куртку, не застёгивая её и отправилась на поезд. Сегодня Логан был на работе, у Ганнибала были пациенты после меня, а Уилл вряд ли появится у меня на пути, решая изменить направление и подвезти. Даже если бы это случилось, сесть в машину было бы своеобразным вызовом. Поезд до Вулф-Трап шёл немногим больше часа, на приличной скорости, но с остановками даже в самых маленьких населённых пунктах. Из слегка запотевшего окна, покрытого мелкими каплями мороси, можно было разглядеть природу, насыщенную тёплыми цветами, бегущих или же летящих вдоль дороги уток и селезней, колышущиеся камыши в вязких, болотистых водоёмах, частные и многоквартирные дома, высотки, ранчо и производства. Природа Вулф-Трапа наконец показалась для меня узнаваемой, по-своему родной. Несмотря на все невзгоды, это место постепенно становилось моим домом, и я узнавала его бледные низкие дома, вечно мокрый потрескавшийся асфальт, многочисленные национальные парки и блёклые вывески магазинов. Температура в городе была немного ниже, нежели в Балтиморе. Когда я приехала, уже смеркалось, а когда дошла до своего дома, стемнело окончательно. Как и ожидалось, дом пустовал. Пикап стоял в гараже, свет в окнах отсутствовал. Не было ни запаха еды, ни выпивки, ни стирки — ничего. Протерев глаза, я прошла на кухню и зажгла свет. Возможно, некоторое время наедине с собой пошло бы мне на пользу. Я достала картонную коробку ледяного молока, от которого похолодело в горле. Взгляд упал на, казалось бы, ничем не провинившуюся столешницу, но её вид навеял словно настоящие воспоминания. Я спешно покинула кухню, включая на фон телевизор, чтобы этот шум удерживал меня здесь, в доме, а не уносил в какое-то другое место. Разум цеплялся за разные слова, но тем не менее, мысли мои были заняты иным. Присев на диван, расположенный под комнатой Андерсона, которому придётся рано или поздно вернуться домой, я понимала, что должна наконец-то вернуться в свою, ещё недавно нашу с Рэйвен комнату. Я изредка заходила в неё за одеждой или же за вещами, базируясь в комнате Андерсона. Может скорбь и горе не были в моей власти, но животный ужас преследовал практически каждый день, сопровождая, как верный компаньон. Каждый раз заходя внутрь, я вонзалась взглядом в место, где нашла её осквернённое, лишённое жизни тело. После смотрела на кровать, представляя, как она лежала на ней, переписываясь с друзьями из разных городов и предвкушая поездку в университет. Она проводила этот вечер также, как и тысячи других, не зная, что сообщник Чесапикского Потрошителя вылезает из подвала, взбирается по скрипящей лестнице и подбирается к ней сзади, совершая акт мести, даже ничего о ней не зная. Ни о жизни, ни о планах, ни о мечтах. Тем не менее, я должна была вернуться в свою комнату, что бы в ней не произошло. Нельзя до конца своих дней бежать от уже пережитого ужаса, внешних напоминаний о котором не осталось — только лишь память стен. Уже давно там было убрано, всё вернулось на свои места и выглядело, как в день нашего переезда. Точнее, в день, когда Рэйвен соизволила разобрать коробки и обжиться. В спальне не осталось ничего губительного — только мысли в моей черепной коробке, связанные с ней. Просидев на жестковатом диване несколько минут, я отставила коробку молока и направилась в комнату. Просто осмотреть её целиком, просканировать каждый угол, всмотреться в мелочи, а не пройтись с опущенными глазами и онемевшими конечностями, хватая вещи из заранее обдуманного списка. Оказавшись напротив двери, я немедля открыла её и прежде чем войти внутрь, зажгла свет. Ровно на долю секунды мою голову посетила мысль, что я увижу перед собой что-то, чего здесь раньше не было или же чего просто не должно быть. Но этого не произошло. Две кровати, книги, большое зеркало, вход в гардеробную, побывавший в химчистке ковёр, мягкий ворс которого заставлял тонуть. Это место требовало перестановки, избавления от вещей Рэйвен и её мебели, которую никто не осмеливался трогать. Я пообещала себе, что сама разберу её вещи, соберу по коробкам, продам или же сожгу. Хранения разного рода мелочей могло быть губительным для оставшихся Блэков. Я сглотнула вязкую слюну, аккуратно ступая по полу и осматривая всё так, будто бы попала сюда впервые. Теперь всё действительно казалось немного иным. Покинутым, страшным, грешным. Это нужно было исправлять, а не усугублять. Немного помедлив, я села на кровать Рэйвен, сталкиваясь с мягкостью и холодом. Проведя ладонями по пледу, слегка сжала его, прикрывая глаза. Сестра была здесь слишком недолго, но я чувствовала, что она была. Была, но должна была окончательно уйти. Я позволила себе некоторый риск: прикрыв глаза, представила, как она лежит на этой кровати, а в наушниках играет попсовая, но вполне сносная музыка. Она, закусив губу, листает ленту в телефоне, экран которого освещает её лицо голубым. Какое-то время Рэйвен лежит здесь, прямо за моей спиной, но потом вытаскивает наушники из ушей, лениво переворачиваясь на спину, а после садясь на собственной постели. Этот самый плед сминается под ней, и она аккуратно разглаживает складки, поднимаясь на ноги. Рэйвен собирается уходить отсюда, ничего никому не сказав и ничего с собой не взяв. Сестра подходит к зеркалу, поправляя волосы и одежду, игнорируя моё нахождение здесь и пританцовывая, движется к двери. Её рука крепко сжимает холодную ручку. Прежде чем выйти, Рэйвен останавливается и оглядывается. Взгляд её ярко-зелёных, будто бы первая трава, глаз направлен ровно на то место, где было оставлено её тело. Она грустно улыбается и выходит, закрывая дверь и слегка хлопая ею. Как и всегда. Я открываю глаза. Знаю, что всё ещё в реальности, но мне уже легче, ведь я «от» и «до» представила, как она покидает эту комнату, осознавая, что больше не вернётся. Глупо, но при представлении этой картины действительно стало легче. Не то чтобы весь осадок испарился, будто бы и не бывало, но я с уверенностью решила, что эту ночь проведу в уже своей комнате. Поднявшись с кровати, направилась в спальню Андерсона, собирать перенесённые вещи. Ночь на моей улице не могла длиться вечно. Я включила свет ещё в одной комнате — теперь уже у Андерсона. Внизу послышалось щёлканье ключей в замочной скважине, означающее, что отец вернулся домой. Лампочки в люстре затрещали, мигая, но вскоре свет наладился. Я знала, что если они перестанут работать вовсе, то можно попробовать покрутить их, чтобы наладить контакт с электропроводами. В любом случае, после посещения своей комнаты это показалось мне слегка нагнетающем. Снизу не донеслось будничного, уже привычного «я дома». Возможно, Логан считал, что раз здесь только я, приветствия или некого объявления о присутствии больше не требуется. Подобное отношение заставляло чувствовать себя глупо оскорблённой. Я достала из-под кровати картонную коробку, сбрасывая туда вещи, висящие на стуле и стоящие на половине письменного стола. Мне показалось, будто бы на макушку что-то капнуло, но я благополучно проигнорировала это. Лёгкие щекотания, кажущиеся капли и прочие вещи вроде этих всего лишь означали, что человек жив и всё ещё чувствует. Поднявшись на ноги, я ощутила, как что-то снова капает, но в этот раз на руку. Крыша этого старого дома могла потечь, но дождя сегодня удивительным образом не ожидалось. Я нервно выдохнула, поднимая взгляд и замечая огромное багровое, кровавое пятно на белоснежном потолке. — Дерьмо! — воскликнула я, спешно опуская коробку и вытирая руки от капающей крови. Если под потолком было упрятано ещё чьё-нибудь тело, то я к чертям собачьим покину этот дом, никогда больше не возвращаясь. Это даже не было жутко. Скорее невыносимо и провокационно. Я поспешила в коридор, где был люк и лестница, ведущие наверх, но как только моя рука коснулась палки с крючком, чтобы зацепить люк, с неё на руку бросились ползти ошеломлённые пауки. Вскрикнув, я отшвырнула палку, пытаясь смахнуть с себя многоногих тварей, но я чувствовала, как они разбегаются по руке, норовя проникнуть под свитер. Голову пронзила боль, а я ударила рукой по стене, надеясь раздавить пауков. Эти мелкие резвые твари так и скакали по мне, заставляя сбросить с себя свитер и начать царапать кожу, надеясь наткнуться на них. Много вероятно, что в этом мире не было ничего, чего я могла бы бояться сильнее, чем их. Желание лезть на чердак попросту исчезло. Лестница заскрипела и, видимо, Логана привлекло моё шумное поведение. Я поспешила в собственную комнату, легко толкая дверь и включая свет. Сделав шаг через порог, я замерла. Дыхание перехватило. Стоило мне попрощаться с Рэйвен, как она снова была здесь. Мёртвая, нанизанная, бледная и страдающая даже после смерти. На люстре, прямо над телом сестры, за волосы было привязано несколько женских голов, с которых капала кровь. Их рты, открытые и замершие в крике ужаса, были переполнены белыми личинками, которые, подобно рвоте, вываливались на пол, извиваясь. Почувствовав головокружение, я опёрлась на дверь, выходя обратно. Дверной проём, комната и коридор шли перед глазами кругом. Казалось, словно я иду то по полу, то по стенам, то по влажному от крови потолку. Наваждение прошло, и я услышала спешные шаги отца сзади. Представляю, как всё это выглядело со стороны, но то, во что за считанные минуты превратился мой дом, сводило с ума. Я обернулась, всё ещё опираясь на стены — они снова были на своих местах — чтобы двинуться навстречу к Логану. — Пап, иди назад, здесь кто-то есть, — предупредила его я, тяжело дыша. — Иди обратно, нам нужно позвонить в полицию и выйти отсюда. Пап? Я подняла глаза, замечая, что навстречу мне идёт Мэтт. Он выбрался из заключения и был готов снова мстить. — Сукам вроде тебе не суждено всё время выживать, — рыкнул он, доставая руку с молотком из-за спины. На мгновение меня сковало. Мною овладело полное бездействие. Всё это не могло быть правдой, реальностью, настоящим осенним вечером. На лицо падали капли крови, стекающие по щекам к подбородку, по рукам продолжали ползти мелкие пауки, с перевязанным носом на меня шагал Мэтт Делонг. Он вновь воспользовался тем, что дома никого нет и устроил мне весёлую жизнь. Я бросилась в свою комнату, зная, что придётся игнорировать гнилые головы неизвестных девушек и выкопанное тело собственной сестры. Из-за спины доносились ускоряющиеся шаги, свидетельствующие о том, что Мэтт не собирается отставать. Этот психопат гнался за мной, желая завершить начатое, но я никак не могла ему это позволить. Вбежав, я пронеслась мимо подготовленных им сюрпризов, впиваясь руками в раму зеркала и опрокидывая его. С оглушительным звоном оно разбилось, разлетаясь на сотни маленьких и небольших осколков. Достаточно острых для самообороны, в которой я сейчас нуждалась. Я наклонилась, хватая крупный треугольный осколок и выставляя одним из углов вперёд. Второй же вонзился мне в руку, оставляя глубокий жгучий порез. Сегодня на сеансе я сказала доктору Лектеру, что я больше не боюсь Мэтта. Что я хочу его увидеть и желаю справедливости. Пора было начинать отвечать за свои слова, а не носиться по дому. Пускай я была наедине с серийным убийцей, но нельзя было всё время бежать, дрожать. Нужно было показать, что я не боюсь ни его самого, ни его мести. Увидев осколок в моей руке, Мэтт остановился возле тела Рэйвен, которое становилось всё бледнее и прозрачнее. Я была в полной уверенности, что начинаю сходить с ума. Теперь это не лёгкие отклонения от нормы, а настоящая проблема. Не игра воображения, а приукрашенная реальность. — Только попробуй подойти, Мэтт, — рыкнула я, делая шаг к нему и вытягивая руку с осколком зеркала. — Тебе уже известно, чем это чревато. Новые увечья, новый арест, заключение. Ты всё пытаешься победить в этой игре, но каждый раз терпишь поражение. Мэтт усмехнулся, качая головой. Он подкинул молоток вверх, ловя его за рукоятку. — За моей спиной Чесапикский Потрошитель. Тот, кого невозможно определить, найти, поймать и понять, — напомнил Делонг, наклоняя голову вбок. — За моей спиной ФБР, — парировала я. — Обзавелась тут друзьями и думаешь, что теперь тебе ничего не страшно. Бойся каждую ночь, грёбанная стукачка. Твоё ФБР ловит меня точно также, как и упускает. Не теряя времени, Мэтт сократил расстояние между нами, замахиваясь молотком. Я отклонилась, пытаясь вонзить осколок ему в шею или хотя бы в плечо, но он перехватил мою руку, сжимая до онемения. Я была уверена, что теперь там будет не только порез от зеркала, но и сине-фиолетовый браслет. — Такая уверенная! — воскликнул он, тряся меня за плечи. — Приди в себя! — Рискни ударить, давай, — с вызовом произнесла я, вырываясь. — Приди в себя! Мэтт продолжал трясти меня до головокружения. Его силуэт размылся, при этом идя лёгкой рябью. Крепкие пальцы до боли сжимали мои плечи. Молотка уже не было. В голове что-то запищало. Я зажмурила глаза, чувствуя, как теряю контроль над телом и обмякаю. — Давай, это я! Приди в себя, Вайона! — кричал уже другой голос прямо на ухо. Я тряхнула головой, пытаясь сосредоточиться. Открыв глаза, я увидела перед собой отца, глаза которого бегали по мне, обеспокоенно осматривая. Снова пощёчина пустоты, укол издевательства и полное бессилие. Моя рука жгла и истекала кровью, волосы и одежда были влажными от пота, разбитое зеркало разлетелось по всей комнате, в которой не было ни Рэйвен, ни гниющих голов. На теле не было свитера, только серая майка. И ни одного паука. Снова галлюцинация. Снова шутка сознания, пульс от которой зашкаливал, а сердце до боли билось о грудную клетку. Увидев перед собой папу, обхватывающего меня и удерживающего в руках, я должна была ощутить облегчение и безопасность, но меня одолевала нечеловеческая усталость от того, как всё менялось каждую минуту. Собственный разум подшучивал надо мной, как только я оставалась наедине с собой. В бездумии, в звенящем одиночестве, с глазу на глаз с собственными отражениями. Теперь это не вредило мне исключительно морально. Собственная болезнь господствовала, оставляя увечья на моём теле и уповаясь властью. Я подняла взгляд на отца, глядя в его тёмные глаза. Мои губы дрожали. Покачав головой, я поняла, что больше нет сил стоять и колени начинают подгибаться. — Не могу…пап, больше не могу, — прошептала я, оседая, а он вслед за мной, прижимая к себе. Создавалось впечатление, будто бы голова сейчас взорвётся, разлетаясь на тысячи кусочков окровавленной плоти. — Я пытаюсь избавиться от этого. Говорю, игнорирую, борюсь, а оно возвращается. — Ничего. Ничего, Вайона, это исправимо. Я знаю, ты пытаешься. — Но ничего не меняется, и я не знаю, что делать. Я не могу ничего с собой сделать, пока это делает что-то со мной. Логан ничего не ответил, молча поглаживая спутанные волосы и выслушивая бессмысленный поток речи, который я изрекала в попытках оправдать происходящее. Он слушал, пока я не замолчала и не согласилась сесть на кровать. После наговорённого бреда о том, что борьба бессмысленна и невозможна, что лечения — уж тем более спасения — моего мозга нет, мне не хотелось говорить вовсе. Только я избавилась от подавленности, как она навалилась на плечи, давя многотонным весом. Отец вышел из комнаты, уходя за водой и успокоительным. Я зажала ладони между ног, опуская голову и вслушиваясь в каждый шорох с первого этажа, будто бы это могло помочь избавиться от всего, что я увидела и ощутила в новом приступе. По глазам Логана было видно, как он напуган, оно и понятно, ведь я приняла его за Мэтта, разгромила при нём комнату и угрожала треклятым жалким осколком зеркала, бросаясь на него. Он был немного пьян, но меньше обычного. Впрочем, мне было более чем плевать на его состояние, когда своё собственное душило, затягивая петлю на шее всё туже и туже. Логан вернулся, давая мне таблетку и дожидаясь, когда я осушу стакан холодной воды из-под крана. Стало немного легче и свежее, но в голове продолжила пульсировать тупая боль. — Я увидела в тебе Мэтта Делонга, — сухо сообщила я, ощущая горький привкус имени на языке. — Мне позвонить доктору Лектеру? — спросил через какое-то время папа. Я покачала головой. Уже было слишком поздно для звонков; наверняка у него разгар ужина с гостями или без. Ганнибал был крайне доволен нашим прогрессом и в той части нашего диалога не было ни капли вранья. То, что случилось сегодня, было ошибкой, допустимой погрешностью. — Психиатрия — полезная вещь и она действенна, я знаю это, потому что наблюдаю, но, Вайона, боюсь, этим всё не ограничится, — с напряжением в голосе произнёс Логан, садясь на кровать, возле меня. — Доктор Лектер отличный специалист, но у него всего одна область. Завтра я запишу тебя к неврологу. Прочитал, что обследование у него может быть полезно в…твоём случае. И я по любому позвоню доктору Лектеру, даже не сомневайся в этом. Родная, мы должны не противиться этому, а использовать все возможности, пока это тебя не загубило. Я не могу потерять последнюю девушку своей семьи, это слишком чудовищно. Пойдём в ванную, нужно замотать тебе руку. Я устало прикрыла глаза, шумно набирая воздух в лёгкие. Папа был прав и, наверное, мне это не нравилось. Сказать Ганнибалу о значительном ухудшении значило вернуться в начало, пойти к другим специалистам — признать себя по-настоящему свихнувшийся. Но выбора не было, если я не хотела оказаться по ту сторону вселенной, вместе с мамой и Рэйвен. Я поняла, что снова ошибалась в своих суждениях. Тьма на моей улице могла быть вечной.