принцип неопределенности

      Иногда кажется, что ты словно сигнальный огонь — чужие прикосновения, прошенные и не очень, горят на коже клеймом, тут, тут и тут, а еще здесь, а вот эти под одеждой уже не видно...       Но некоторые прикосновения значительнее других. Есть те, что ощущаются, точно поцелуи солнца, мягкие и нежные, а есть те, что жгутся острее самого адского пламени.       И их ты тоже помнишь.       К сожалению.       Малышка чувствует, как в этот момент время словно замедляется, друг, л у ч ш и й друг, протягивает стакан с очередным мерзким пойлом, что-то между дешёвым виски с колой и водкой с лимонадом, он смотрит отчего-то взглядом побитой собаки, но в этот момент так плевать — она смеется, залпом глотая алкоголь, закусывая одной сигаретой на двоих. И глаза слезятся не от дыма, а от эйфорической радости.       Ей хорошо, ей весело, и только в такие моменты она ч у в с т в у е т — вдох — время останавливается, капли пота лениво скользят по спине, и друг прочерчивает их путь, составляя свою собственную контурную карту — выдох — его ладонь неожиданно скользит ниже.       Обычно прикосновений она избегает, собственное тело отвратительно, от-вра-ти-тель-но, высечь вдоль ключиц, она делает очередной вдох, но воздух кажется слишком тяжелым, слишком твердым, он входит четкими порциями, растягиваясь, точно мятная жвачка.       Малышка чувствует, как ладонь скользит за пояс юбки, аккуратно очерчивает край, и контурная карта полнится новой меткой. Эти руки, они точно везде, им она доверяла, только из них была готова принять любое пойло.       Перед глазами пляшут пестрые пятна, она танцуют свой хоровод, и она всматривается в них до одури, до рези в глазах, смаргивает слезы, движения медленные, мир немножко подвисает, прогружаясь с задержкой — надо сменить интернет-провайдера.       Она слышит над ухом почти ласковый смешок, почти насмешливый — парень, чьего имени она не помнит, почти ласково стягивает с ее ног колготки. Она чувствует, как гладкий капрон неприятно скользит по ногам, закрепляя это ощущение в воспоминаниях навсегда. Они отмечают на карте очередной крестик.       Малышка чувствует, как сердце бьется где-то в глотке, столь медленно и едва слышно, что его как будто бы и вовсе нет. Она уже давно прлумертвая, но эта жалкая мышца всегда выдавала ее с потрохами, больно бившись о клетку из ребер. Но не в это раз.       Пальцы л у ч ш е г о друга цепляют ткань свитера, настойчиво утягивая его вверх, больно давят на грудную клетку. Она не ест ничего уже несколько недель, и любые прикосновения оставляют за собой синяки. Но ей не нужны метки, чтобы запомнить эти — тошнота подкатывает к горлу, она слышит, кажется, весь мир слышит, как она сглатывает.       Руки и ноги слишком тяжёлые, неповоротливые, их покалывают сотни и тысячи маленьких иголочек, словно она их отлежала, они будто искрятся фейерверками, и малышка думает — это красиво.       Чужие пальцы касаются нежной кожи, трут соски, словно проверяя чувствительность, и малышка думает — это отвратительно.       В копилку отправляется очередной крест.       Но на кону далеко не сокровища.       Паника заставляет окончательно забыть, как дышать, она не понимает, что нужно делать, чтобы эта жалкая и наглая мышца внутри заработала, чтобы легкие наконец сдвинулись с места.       Паника пригвождает к месту, накалывая ее, точно бабочку, на спицы, иголочки, что почти фейерверки, превращаются в настоящие кинжалы, а в разодранном от немого крика горле горит само адское пламя.       Малышка фиксирует взор на лампе над головой, она сияет фиолетовым неоном, и весь мир в нем тонет.       Воздух прорывается в горло с трудом, чужие пальцы — она уже не разбирает, чьи — скользят огненными саламандрами под ткань белья, и тот самый необходимый кислород вырывается изо рта со свистом.       На физике говорили, что без кислорода реакция горения невозможна — если она избавится от него в своих легких, все это прекратится.       Время окончательно замедляет свой ход, а вокруг оглушающая тишина — сердце останавливается.       Ее одновременно захлестывает эйфорией — она может рассмотреть в воздухе каждую пылинку, а свет лампы, на которую она смотрит, раскладывается в спектр, от чего перед глазами пляшут сиреневые и синие пятна, точно синяки.       И одновременно ей хочется брыкаться, выть, кричать, но воздух вязок и неподатлив, он медом скользит по коже, когда как навязчивые пальцы — хуже яда.       К горлу подступает желчь — движение вперед.       Живот напрягается непроизвольно, воздух лижет обнаженную кожу — движение назад.       Малышку разрывает от противоречивых чувств. Малышка ли она еще?..       И вдруг мир вокруг взрывается, точно фейерверк, наполняясь звуками и цветами, собирается, точно конструктор, по кусочкам, и она чувствует ее — боль в мышцах.       Она чувствует.       Картинку перед глазами размывает наконец приходящими слезами. Успокаивающий шепот в плечо, чужие широкие зрачки, словно бездны, навсегда отпечатываются в сознании.       Вперед — желудок сжимается в приступе тошноты, и она на пробу стискивает в пальцах ткань, которой обшит диван.       Воздух из тягучего плавно переходит в текучий, он шелком скользит сквозь пальцы, но от этого почему-то не легче.       Назад — уже другие пальцы проходятся по ребрам, пересчитывая их, впечатываясь синяками по бледной коже.       Она впервые всхлипывает и дёргается на пробу.       Отросшие ногти впиваются в широкую спину, она хочет причинить все то, что разрывает ее изнутри, она наконец кричит сломанной куклой, и в воздухе еще долго звенит этот крик.       — Придурки, вы посмотрите, что сделали! — слышит она вскрик, а потом взгляд наконец сталкивается с таким знакомым, шоколадным с золотистыми прожилками, впрочем, радужки почти и не видно. Этот взгляд — он и знакомый, и до отвратительного чужой.       Горечь вновь подкатывает к горлу, она буквально слышит, как колотится ее сердце пойманной птицей, наконец восстанавливая свой ход.       — М-мне казалось, те-тебе нравится, — неуверенно шепчет л у ч ш и й друг, глядя на слезы в ее глазах.       Все лучшее, что у них было, он разрушил этим вечером.       Малышка наконец пробует пошевелить рукой и резко выбрасывает ее вперёд, до крови впиваясь ногтями в чужое плечо — так, вот так нравится?..       В зубы со звоном толкается стакан, в этот раз она воротит головой в сторону, пытается что-то сказать, но выходить только тихий скулеж — и наконец глотает что-то между дешёвым виски с колой и водкой с лимонадом.       Мир вновь рассыпается на искры, воздух застывает, и она проваливается в него, как глупая мошка в янтарь, застывая навеки. Ей снова легко и спокойно, малышка чувствует, как капли пота лениво скользят по спине, как прохлада омывает практически голое тело и — засыпает.       Утро встречает ее синяками на ребрах, обломанными ногтями и искусанными губами. Она не вспоминает. Никто не вспоминает. Не сразу.       Но потом — потом эти метки теряют необходимость. Чужие прикосновения, прошенные и не очень, горят на коже клеймом, тут, тут и тут, а еще здесь, а вот эти под одеждой уже не видно...       Но некоторые прикосновения значительнее других. Есть те, что ощущаются, точно поцелуи солнца, мягкие и нежные, а есть те, что жгутся острее самого адского пламени.       И их ты тоже помнишь.       К сожалению.       Малышка помнит, будет помнить — эти воспоминания выжжены у нее на внутренней стороне век, и когда становится совсем плохо и тяжело, она с головой окунается в те моменты беспомощности и отвратительного страха, чтобы просто по-чув-ство-вать — если больно, значит ты еще живой.       Она живая. Вроде бы.