О червях и нечестивцах

Мама на мгновение возникла в его жизни лет пять назад, приехала навестить их аккурат после смерти деда. Он как раз достиг тогда того возраста, когда детям уже знакомо чувство отчаяния; они прикасаются к материнским вещам и трепетно подносят их к лицу. Он так часто предавался меланхолии, что уже и не смыслил жизнь иначе как под навесом глубокой грусти. Никто этого не знал, но мать его понимала, более того, она знала, что затянет узел у него в груди еще туже своим приездом, однако она была еще очень молода и, само собой, эгоистична. Когда она увидела его (он боязливо вышел к ней из своей спальни в коридор — дальше она заходить не осмеливалась), у нее внутри все сжалось, и она не знала, куда себя девать. Как несправедливо обошлась с ней жизнь, как несправедливо она поступила, когда родила этого ребенка. Дети в его возрасте хранят в себе возвышенное, бессловесное чувство к своей матери (она и сама такой была), какая тоска, и как мало она может дать взамен. — Ой, и слоники сохранились, — она действительно не знала, что ей говорить, и надеялась на беспечность детской мысли, цепляющейся за все подряд. Так, ей казалось, можно разговорить любого ребенка, однако он отрезал эту мысль, сказав: «слоников трогать нельзя». Мама усмехнулась, она оставила какие-либо надежды о том, что все у них, возможно, сложилось бы на расстоянии, и он бы смог без обиняков назвать такое чудовище матерью. — К сожалению, их никогда нельзя было трогать. Опомнившись, она опустила на пол дворового щенка, которого все это время держала на руках, — «Это тебе». Мальчик сел на колени и впервые за весь день улыбнулся, подзывая ладошкой щенка. Ей бы хотелось взять его за руку или пригладить ему волосы, она сжала ладони в кулак, насколько это позволяли кожаные перчатки. Наверное, он считает меня безумной — летом в перчатках ходить. Пусть так, пусть думает, что безумна. Он с бабушкой с утра разучивал стих. В нем было целых пять четверостиший, и спустя полчаса ему уже казалось, что это занятие — вздор; он запомнил первые четыре строчки, затем вторые, а как дело дошло до третьего четверостишия, понял, что уже позабыл первое. Кто и зачем эти стихи насочинял, думал мальчик, уж, наверное, чтобы насолить ему. Бабушка выходила из себя и тыкала пальцем в строку, кем-то несколько раз подчеркнутую карандашом. Наверное, тот, кто ее подчеркнул, тоже не мог понять смысла и уложить ее в голове. «Читай все с самого начала», — велела бабушка, однако в ту же минуту из коридора донесся скрип открывающейся двери, они прислушались, и тут с книжной полки рухнул ни с того ни с сего тяжелый том. Бабушка подняла книгу и перевернула ее, он весь заледенел от страха, это оказалась библия. «Пришла, кого не ждали», — проворчала бабушка, — «твоя мать явилась». Сейчас он и думать забыл про упавшую с полки библию, она была ему совершенно безразлична, ведь перед ним живьем стояла его мать, и казалось, ему в этой жизни не нужно больше ничего. Тайна его рождения и всего его бытия до сих пор существовала подобно химере, однако с этой минуты он стал понимать, кто он и что он, теперь ему достаточно было стать продолжением своей матери, плотью от чьей-то плоти. Зачем он заикнулся об этих слониках? Чтобы только что-нибудь сказать. Мама видит его впервые за долгое время, она принесла ему щеночка, а он оказался таким жадиной. Мол, слоники наши не про вас тут стоят такие притягательные словно сахарные леденчики. Но ведь он никакой не жадина, это все бабушкины правила. Это она говорила, что слоники не переживут нового мира, потому что они никогда и не слыхали ни о каком капитализме. Мать достала из сумки маленькую деревянную коробочку и вложила ее ему в руки. Он аккуратно поднял крышку; внутри лежали разные вещицы: бусины, ракушки, сухоцветы, медное колечко, куски цветного пластика и крошечная стеклянная рыбка. «Это секретики», — сказала она. Он недоуменно посмотрел на маму, она вся светилась, будто передает ему самую главную свою тайну. «Это очень просто — выкапываешь небольшую ямку, кладешь туда секретик и накрываешь стеклом». Услышав бабушкину тяжелую поступь, мама отпрянула от него, словно нашкодивший ребенок. — Уже все цветы завяли из-за тебя, долго еще ты собираешься здесь околачиваться? — нахмурившись процедила бабушка. Она не могла остаться, она знала это. И он тоже знал, потому что вяли цветы, потому что с полки падала библия, потому что бабушка держалась за сердце и прикрывала глаза ладонью. Мое проклятое лоно. Спустя пять лет он поймет, что она просто не могла снять перчатки и прикоснуться к нему, но в тот момент, когда мама вышла из дома, он поднял щенка на руки, припал к окну и смотрел, как она скрывается из виду и из его жизни. А потом он зарыдал, опустился на пол, крепко сжал коробочку с секретиками, гладил и целовал собаку. — Что ты разнылся? Вот сейчас тоже сяду и буду выть вместе с тобой. Он плакал, а бабушка лишь шутливо подвывала ему. От этого хотелось плакать только больше. Ей не было ни сколько грустно, а как только мама ушла, она принялась за цветы; срезала с них засохшие листочки, поливала их и горько вздыхала, если какое-то растение нельзя было спасти. А чего его жалеть? Он-то поди не цветочек, ни в армии, ни на войне поливать никто не будет.