Попаданцы 3. Русальная.

В этот вечер у Вакуленко маслятовка оказалась особо забористой. После часового возлияния, у друзей развилось весёлое настроение, что говорило о первой фазе опьянения. Все друг друга не просто любили, обожали! В ход пошли анекдоты со скабрезной составляющей и прозрачными намёками. Мужчины хохотали, а русалочки смущённо краснели и хихикали. Надо заметить, что к компании присоединился Бинх, которому надоело дуться в одиночестве. Но и он не знал, куда же делся Николя? — Ничего страшного! — резюмировал, как самый образованный среди всех, доктор Блумберг. — Николя не женат, значит, если с русалкой того-этого, она его в омут не утащит. — Он развернулся к русалкам, расплескав из стакана маслятовку, которую ему, в это время, наливал Бинх. — Верно? — Да-а… — мечтательно протянула сидевшая с ним рядом дивчина. — Мы холостых не трогаем. — Во! — эскулап поднял палец вверх. — А что я говорю? Тут опасность исходит только для… — его мутный взор уставился на князя Тагавора и его галаткого приятеля. — Вас! Вам грешить нельзя. Во-первых — жёны, во вторых — утопят ведь эти… Тагавор пьяненько хихикнул. — Если моя жена узнает, что меня топят… Не завидую я русалочкам. Со дна достанет и хвосты оторвёт! — И твой хвост заодно отшибёт, — мрачно резюмировал Аминтас. — Или я не знаю Катраминэ. Тагавор было открыл рот, чтобы подколоть друга о его похождениях с последствиями, но зычный рёв над ухом заставил его подскочить на месте. — По французской стороне, на чужой планете, — не запел, а завопил Леопольд Леопольдыч. — Предстоит учиться мне в университетеее! Из другого угла раздались другие вопли. Придвинувшись друг к другу плечами, Вакуленко и Бинх выводили: — Чёрный ворон, что ты вьёшься, — фальцетом верещал, стараясь переорать кузнеца, Александр Христофорович. — Над моею головооой. Ты добычи не дождёшься, чёрный ворон яяяя не твооой! — Біля Оксаніна ганку кінь зупинився! — басил Вакуленко. Толкнув его под локоть, Аминтас поинтересовался: — Оксана, это кто? Оказалось, Оксана самая колоритная после Кракена личность в Диканьке. Она очень красивая, к тому же могучий кузнец воспылал к ней страстью, но красавица не захотела слушать воспевающие её речи Вакуленко о прекрасных глазах, устах и прочих соблазнах её гарной фигуры, а только пользовалась им и периодически насмехалась, особенно при посторонних людях. — Эх, ты, святая простота! — хлопнув ладонью по спине кузнеца, усмехнулся Аминтас. — Не понравилось ей о красоте, так сказал бы, что у неё кривые ноги. — Думаешь, её этим проймёшь? — Не знаю, был ли бы ты целован, а ручка её по твоей физиономии прошла бы наверняка. Зато, какое внимание! Вакуленко не понял, то ли Аминтас насмехался над ним, то ли давал дельный совет, как привлечь внимание насмешницы Оксаны, как князь Тагавор, выпив стопарик маслятовки, присоединился к песнопениям: — Арго! Разве путь твой ближе, чем дорога млечнааяя! Друг, подпевай! — подмигнул он Аминтасу. Галатянин тут же подхватил: — Арго! О каких потерях плачет птица встречная! Парус над тобой, поднятый Судьбой, — это флаг разлуки, странствий знамя вечное! Остальные певцы умолкли, с любопытством слушая пение пришельцев. Уроки греческой школы для обоих прошли недаром. Тагавор и Аминтас оказались голосистыми певцами и дружно, в два голоса, выводили: — Арго! Да пошлет нам небо путь с луной и звездами! Арго! Если сникнет парус, мы ударим веслами. Что ж, в конце концов, путь — вся цель гребцов. Вот, что нам открыли зимы с веснами. Напевая, они пустились в пляс. Тут же к ним присоединились остальные компаньоны, и дружно выводя «Лалалалалааа…лалалалалааа…» старательно повторяли ногами движения греческого танца «Сиртаки». Это было не трудно, потому как качание и шатание танца вполне соответствовало петлянию их ног. Вокруг них, визжа от восхищения и аплодируя, прыгали русалки. Оставляя мокрые следы, они неуклюже шлёпали по полу босыми ножками. Таких развесёлых кавалеров у речных девиц никогда не было.

***

Прижимая к бокам и скрывая под плащами тяжеловесные предметы, две фигуры в чёрном, брели наугад по улицам Диканьки. Они долго кружили на одном месте возле странного деревянного, высокого здания, с крестом на высоком куполе крыши. Потом сворачивали то налево, то направо и в итоге выходили на ту же улицу с непонятным строением, где недавно были. Наконец, прибрели к неширокой речке, с тёмным омутом посередине в виде озерка. — Куда дальше? — тихо прошелестел голос из-под капюшона одной из фигур. — Не знаю. — Удручённо отозвалась ей в ответ другая, ещё ниже натягивая на голову капюшон. — Зачем я послушалась тебя и решилась на эту авантюру?.. — вздохнула первая. — Теперь ни туда, ни сюда. Всё ты, со своей дурацкой ревностью. — Ты не лучше меня! — огрызнулась вторая. — Я сейчас не поняла: что ты имеешь в виду? — А то самое. — Ладно, — пошла на уступки первая. — Согласна: я тоже не подарок. Только прыгать в светящееся кольцо ты меня надоумила. — Он думал я уехала и сразу к твоему — шасть! У, кобелины поблудные! Вырядились непонятно во что, как два чучела, амфору фалернского под мышку и айда в подземелье. Я за ними проследила… Подруга перебила её пылкую речь. — И где теперь их искать? — Они же про Диканьку и какого-то учёного мужа Николя болтали. Тот, чёрный со щупальцами сказал, что это здесь. — Сказал бы он, как же! Если бы ты его щупальца скалкой с стволу дерева не прищемила! — рассмеялась вторая и скинула капюшон. Из-под него тёмная коса с распустившимся кончиком упала ниже пояса. — А ты?! — веселилась её напарница, тоже сбрасывая капюшон и высвобождая каштановые вьющиеся пряди, перебросила их на высокую, полную грудь. — Вообще сковородкой по лбу его двинула. Ой, и горячо стало бедняге! — Не будет протягивать щупальца! — Весело-то весело, а куда нам идти в этом мраке ночном? За их спиной раздался мелодичный, как звон колокольчика голосок: — Я могу помочь. Подруги оглянулись. Стряхивая с одежды соломинки, рядом стояла миниатюрная девушка с белокурыми волосами и бледным личиком, на котором сияли яркие как звёзды глаза. — Вы видимо своих знакомых ищите? Тех, кто к Николаю Васильевичу Мудрёному иногда приходят в гости. Особенно после его припадочных глюков. Один забавный такой кличется Тагавором, а другой симпатичный и молчаливый — Аминтасом. — Да их тут все знают! — хлопнув по бокам ладонями, возмутилась одна из девушек. — Ничего мы не знаем. — Поспешно затараторила незнакомка. — Некоторые хотели бы их узнать и возможно, сейчас узнают, только лично мне они, оба, безразличны. Мне другой по сердцу пришёлся. — Она мечтательно закатила глаза. — Леопольдыч… Он такой мяконький, сладенький и ладненький. Как пирожок, так бы и съела. Страсть как я влюблена! Возле сердца шкворчит. Однако очень уж боязливым оказался, но я от него не отстану. Всё одно мой будет. — Ты про тех двоих скажи. Где нам их искать? — Так недалеко они. Пошли со мной, проведу. Заодно на моего Леопольдыча полюбуюсь. — Тебя как звать-то? — сверкнула карим глазом в сторону блондинки одна из девушек. — Не Флорой часом? — Неее. При жизни я была панночкой. Галей кликали. Про меня ещё песню сложили: «Несе Галю воду, коромысло гнется…» Не слыхали? — Мы не здешние. — Поспешила ответить вторая девушка. — За своими мужьями приехали в вашу даль дивную. Какой-то семи щупалец чёрнявый за нами с околицы увязался. Пришлось поговорить. — Она погладила что-то выпуклое, выпирающее из-под плаща. — Вот он-то нам и сказал, что видал наших в Диканьке. — Они часто в гости захаживают. — Что я тебе говорила?! Часто! — Да, нет. Они почти на дивчин и молодух не смотрят, всё больше в шинке с нашими парубками и казаками просиживают. Шинкарка там старовата, толста и вовсе не завидная. Вот если бы они к Солохе хоть раз на глаза попали, то или бы влюбились в неё до потери шаровар, или получили бы по спине чапельника. Это уж как повезёт. Солоха, она всё больше начальство и панство жалует, однако и Миколу-учёного уважает. А ваши у него в лучших друзьях ходят. Во всяком случае, маслятовку вместе пьют. Всех ахатин из пруда перевели на закуску. Чудно как! Вустрицами их обзывают. Улитки брыкаются, упираются, пищат, в рот не лезут, а они их солью, перцем, уксусом польют, и… Сало и цыбулю ваши не едят. Говорят, от сала животы болят, а от цыбули и чеснока уж больно дух смрадный. У вас там от него, если дохнёшь, даже мухи дохнут. В вашей нэньке такого нет. Пока белобрысая дивчина тараторила, в конце улицы мелькнули два огонька хаты-мазанки, прилепившейся на самом краю Диканьки, возле леса. Завидев это, две девушки в чёрных одеяниях прибавили хода. Белобрысая умолкла, едва поспевая за ними. Они не замечали, что параллельно им, вдоль плетня по обочине шустро пробирается чёрная тень.

***

Вакханалия, то бишь веселье, достигло той степени, когда все всех любят, со всеми обнимаются и целуются. Вначале Аминтас пытался увернуться от невмеру распалившегося Александра Христофоровича, но когда тот обнял и смачно чмокнул его в щёку, понял, что ничего из вежливого обхождения не выйдет и, сунул Бинха кулаком под дых. Христофорович ойкнул и осунулся. Аминтас подхватил его под мышки и, оттащив к кровати, уложил на неё, поправляя съехавший на лоб пегий парик Христофоровича. — Поспи, приятель. — Потрепал он Бинха по щеке и прикрыл ему лицо треуголкой. Оглянувшись по сторонам, подумал, где бы самому прилечь поспать и вдруг… подпрыгнул от страшного вопля. — Чёрт! — неистово завопил Леопольд Леопольдович, указывая рукой с дрожащими пальцами на окно. — Вот он! Чёрт!!! Гуляки замолчали и замерли. Открыв рты, как по команде, уставились на окно. За стеклом в кромешной темноте были видны белки трёх пар глаз, не моргая смотрящих на весёлую компанию. Правда порсячьих пятоков не наблюдалось. Внезапно, дверь с грохотом распахнулась, и в хату влетел Николай Гоголь. Для его вечно тормозящей и сомневающейся натуры, он проявил неслыханную прыть и, в мгновенье ока, закрывая дверь на засов и два огромных железных крюка, завопил: — Атас! Мужики, к нам какие-то ненормальные бабы припёрлись. Кракена едва не прибили, теперь до вас добираются. А привела их, — он гневно сверкнул глазами в сторону дрожавшего Блумберга. — Твоя Галя! Вот что значит сбежать со свидания не вовремя. Слышь, ты, горе-полюбовник? Свою пламенно возмущенную речь Николя не договорил. С деревянным стуком об пол, Леопольд Леопольдыч рухнул в обморок. — Карачун тебе, Тагик. — тихо прошипел Аминтас, снимая с колен увлёкшегося соблазном князя по русалке, которых тот угощал фалернским на брудершафт. — Похоже, нас рассекретили. Твоя явилась. — И твоя в купе с ней. Две Тамары ходят парой! Я то что, мне только физиономию расцарапают, а вот тебе точный карачун за шашни с храмовой танцовщицей. Слушай, давай в отмаз пойдём, как Леопольдыч, а? Лежачих не бьют. — Ещё как бьют! У Вакуленко за печкой стоят мешки с углём. Он их собирался выкинуть. Полезли в свободные мешки, отсидимся, пока гвалт уляжется. Может, нас Вакуленко вместе с углём вынесет на улицу. Аминтас пригнулся и, прячась за широкую спину кузнеца, направился к печке. Тагавор, почти по-пластунски, двинулся следом, не переставая задавать вопросы: — Ты про печку, откуда знаешь? — Бинх сказал, — покраснев, недовольно проворчал Аминтас. — Когда за печку приглашал. — Это зачем же? — Уголь взять для малеванья! — зло оскалился галатянин. — Ты дурак или прикидываешься? — Понимаю… — протянул Тагавор, залезая в мешок. — Ты против толерантности. — Пришлось ему это объяснить. — И где он теперь? — Спит! Давай сиди уже там тихо. И не вздумай чихать или храпеть. — Пыльно… — Комфорт дома остался. За печкой установилась гробовая тишина. А темнота за окном довольно усмехалась тремя оскалами белоснежных зубов.