Попаданцы 3. Русальная.

— Вот! — Вакуленко отступил в сторону пропуская женщин в хату. — Тут все свои, а ваших нет. — Знаю я эти отговорки: ваши-наши, — презрительно скривила красивые губы одна из незваных, но решительных, гостий, грудью напирая на кузнеца. — Сначала хвалебные речи и полные чаши, потом женские головки у каждого на плечике, а утром… находишь у благоверного чужую тунику под кроватью и синенький след от поцелуйчика на шее. — Да, нет, у нас всё не так и скажу честно, довольно скучноватое веселье. Пьём мало. Дохтур сказал надо беречь здоровье. — Кузнец покосился на лежащую посреди комнаты сто двадцатикилограммовую тушу Блумберга, вокруг которого заботливо хлопотала влюблённая русалочка, подкладывая ему под голову ручник. — И не добивать печень алкогольными суррогатами. — Воды, — жалобно загудело от пола. Тушка зашевелилась. — Воды… — Ой, лышенько, как же ему худо. — Русалка Галя приподняла лохматую голову эскулапа и влила ему в рот огуречный рассол. — Насчёт женского полу… — невозмутимо продолжил Вакуленко. — Русалки не женщины, а нечисть. От выпитой нами маслятовки, они с каждой минутой не хорошеют, а совсем наоборот, зеленеют. Красоты ноль! — Неслабая коллекция нечисти у вас. — Вставила слово вторая гостья, обведя взглядом притихших в уголке под образами, русалочек. — Как на подбор! Видимо, лекарь ваш, большой знаток человеческой природы. — И не только! — открывая один глаз пьяненько хихикнул Блумберг. — Я и в женской красоте большой дока. Увидев перед собой незнакомку, он поперхнулся рассолом и распахнув оба глаза, замер, уставившись на неё. Вакуленко тем временем сгрёб с верёвки растянутой над жерлом печки, дюжину сохнущих носков и засунул их в печурку. От носков исходил смрадный дух, ибо были они не стиранные, так, висели для просушки. Дух мог вконец испортить настроение очаровательных гостий. Каждому мужчине известно, что благоухающие несвежестью носки, действуют на нервы прекрасной половине человечества, как красная тряпка на быка. Что мужчине безразлично, то для женщины — конец света! — И долго он будет пялиться на Лилэ, как баран на новые ворота? — прошипел в мешке царь Галатии. Из соседнего мешка отозвался голос князя. — Кто? — Этот кот Леопольд! — Я не вижу ничего. — Прорви дырку, как я. Обозрение не очень, но кое-что мне видно. Зря я этому знатоку рожу не расквасил. — Лицо, — поправил Тагавор. — В нашем измерении нет такого слова — рожа. — Лицо… Ой, было бы лицо! — фыркнул ревниво Аминтас. — Здравствуй, лицо. Когда ты стало рожей? Помнишь, лицо, а было ты… — Сирожей, — подхватил Тагавор. — Леопольдом Леопольдычем. — Эк, тебя разобрало! Не хуже моей. Это с виду вы оба — ангелы, а в ревности — демоны! Их заставил замолчать голос не на шутку рассерженного господина Бинха. — Это кто педик?! — неистово заорал он и вцепился в рукав Вакуленко не хуже мелкого Тузика. — Да за такое морду бьют! — Ну, вот и ещё один боец нарисовался. — хихикнул князь. — Не гнуси, наши услышат, — цыкнул на него галатянин. — Ты совсем на их язык перешёл. — Для царя язык годный. Два слова и долго объяснять не нужно. Тем временем Вакуленко выговаривал обозлённому Бинху. — Так чего ты в радужную простынь завернулся, русалок от шеста отогнал и сам стал вокруг него голяком выплясывать? — Дурак неотёсанный! Дубина ты стоеросовая! Я танцорам из балета «Тодос» подражал. Косплей называется! — Чево? — Ролевая игра такая. — Ага, так разыгрался, что от усердия аж исподние кальсоны треснули по шву. — Я сел на штагат! — Кого же ты на этот раз изображал, Александр Христофорович? — прогудел Вакуленко. — Вон, девки как напужались! Даже под иконы нырнули и крестятся: Свят, свят. — Не свят, а свет Анастасия меня научила такому шикарному штагату. Кальсоны не жаль, поклонники новые подарят. — Поклонники? — Ну… поклонницы. Что ты вылупил на неё свои рыбьи бизюки, мудило?! — опять рассвирепел Бинх уже обращаясь к Блумбергу по-прежнему, открыв рот, смотрящему на красавицу-незнакомку. Ничего не ответив Бинху и с великим трудом преодолев земное притяжение, Леопольд Леопольдыч встал на ноги, и сделал неверный шаг в сторону девушки. До неё было не больше трёх метров, но и этот шаг оказался подвигом для доктора. — Извините, сударыня, что я в таком виде. Мы с друзьями немного покутили… Ведь гусар гусару брат. Нигде не бросает… Ррразрешите предссставится: Лепольд Лепольдыч, врач, дворянин, имею имение и дом в Саратове. Родителей схоронил, одинок как перст, — доктор заморгал глазами и всхлипнул. — Сирота… Не к кому преклониться и на груди печаль свою излить. Но вы, божественная… один взгляд, и я ваш навеки… весь! — Ах, ты брутальный самец! — Задёргался в мешке галатский царь. — Я те покажу: ваш навеки! Засунь свои любезности знаешь куда и проверни их там три раза! Полотняный мешок треснул и разлетелся на куски как доспехи римлянина под секирой. Перепачканный с ног до головы угольной пылью, взъерошенный, словно чёрт из табакерки, галатянин вылетел из-за печи и как таран пошёл в бой на соперника. — Ты, сохатый в загуле! — он сгрёб Блумберга за грудки. — Я тебе рога обломаю так, что пробирка треснет! — Друг! — князь, не менее испачканный, пытался расцепить мёртвую хватку Аминтаса, трясущего Блумберга как грушу. — Не горячись! Доктор просто любезен с дамой. — Что зенки свои вылупил, морда?! — не слушая его продолжал галатский царь. — На чужую жену заришься! В ответ перепуганный Блумберг лишь нечленораздельно хрипел. И вдруг в этот гвалт ворвался, как вой сирены, голос Катраминэ, перекрывший все звуки в округе. — Ах, вы алкаши бесстыжие! — неистово орала жена князя. — Мало вам дома похождений, забрались сюда и валандаетесь с нечистью?! Я с вами сейчас поговорю по душам! Не выдержав такого напора от женщины другой эпохи, Николай решил вступиться за новых друзей. — Сударыня, ну что за дикость с вашей стороны? Не разобрав суть дела с кулаками набрасываться на достойных господ. — Это они-то достойные? — зло рассмеялась Катраминэ. — Особенно вот тот, с бегающими глазками, который прячется за спину дружка! Брысь, с дороги! От удара ухвата, огревшего его по спине, Гоголь пушинкой отлетел в сторону, а Катраминэ с диким воплем ринулась вдогонку за улепётывавшем со всех ног в даль Диканьки, мужем. Чтобы вытащить друга из-под «огня», царь Галатии последовал за другом, на ходу бросив онемевшей, как и все гости, супруге: — Она его сейчас догонит и на куски порвёт!

***

Все молча смотрели вслед исчезающей в густом сумраке странной компании. Даже русалки притихли в углу, ибо старшая из них, Галя, пригрозила им пальцем. Бинх, как осенняя надоедливая муха, продолжал тихо жужжать в ухо Блумбергу. — Прекрасная то она — прекрасная, но вроде как… немного замужем. И не за кем-нибудь, а за этим бравым мачо. Забудь об амурах, Леопольдыч, а то скрутит он тебе шею, как гусаку. — Ну, и хрен с ним. — буркнул эскулап. — Я как узрел её, так и понял, что просто должен обоять эту звезду! — Обояешь, соблазнишь, оставишь жить в Диканьке в хоромах, обставленных клизмами, склянками с пиявками и пустыми штофами. — Едва сдерживался от смеха Александр Христофорович. — Главное: успей вовремя слинять от разъярённого муженька, и по сусалам не получи. — Тебе-то откуда знать, Христофорович что бывает в таких случаях? — Ты видать глухой, да ещё и слепой, причём на оба уха и глаза! Ты что не видел, как бурлит кровь и темперамент в этом Аминтасе? — Ага, бурлит… — хихикнул доктор, оглядывая нетипичный для мужчины, карнавальный наряд Бинха. — Только не в твою сторону. — Знаешь что?! — лицо Бинха покрылось красными пятнами. — Не любезно с твоей стороны, Леопольд Леопольдыч, так отзываться о своём соседе. Может доктор и ответил бы на возмущение Христофоровича, но в этот момент незнакомка растерянно произнесла: — Куда это они?.. Где мне их теперь искать? — Успокойтесь, сударыня, — Леопольдыч вежливо расшаркиваясь взял в ладонь руку незнакомки. — Князю негде укрыться, только как в церкви. Правда там… покойница лежит, ну да что делать… все мы грешные и смертные, как говорит наш батюшка, отец… — Что такое церковь? — удивлённые, широко распахнутые глаза взглянули на Блумберга так, что у него от переизбытка чувств, опять закружилась голова. — Храм. Там жрецы, из наших, венчают, крестят и отпевают людей. Святое место. — Святое, — тихо пробурчал Вакуленко. — Вот только покойница эта не святая и… не тихая. — Не говори вздор! — перекрестился Бинх. — Народ языками чешет, а ты повторяешь сказки, не против ночи будет сказано. — Ведьма она! — Блумберг поднял указатель палец к небу. — Во! Хорошо сказал. — Заткнись, чучело! — Александр Христофорович сунул кулаком в бок эскулапа. — Марш на грубу, отоспись. А мы с нашей гостьей побеседуем и подождём её друзей. — Он покосил глазом в сторону девушки, мысленно срисовывая её макияж и заплетённые в тяжёлую, тёмную косу, волосы. — Присаживайтесь к самовару, любезная. — Широким хозяйским жестом он указал ей на стул. «Нужно себе прикупить такой паричок. Мой совсем износился, косица стала жиденькой и пегой. К образу добавлю подведённые сурьмой брови и глаза. Кармин на губы и щёчки. Белил не надобно! Сквозь них щетина полезет. И что она у меня растёт такая странная: наполовину чёрная, наполовину рыже-пегая? Даже мужчине с такой не удобно, не говоря уже мне, прелестнице». Бинх сокрушённо вздохнул и покосился на счастливицу, которую его «amant»* имел слабость возлюбить. Конечно, Александр Христофорович преувеличивал свои желания, и Amant вовсе был не Amant, однако в мечтах, мало ли что себе фантазируешь. Он налил гостье в глиняную чашку чай и пощупал рёбра. Они ещё саднили от первого, и такого горячего «поцелуя» Аминтаса… кулаком. *Amant (франц.) — любовник. (Продолжение следует)