Новый Непревзойдённый

      Праздничный воздух мира людей был густым и сладким, пропитанным ароматом полыни, жареных лепешек и липкого риса. Фонари в виде драконов и зайцев уже зажглись, отбрасывая на мостовые теплые, трепетные тени, в которых танцевали толпы горожан.       В самом сердце этого шумного веселья, словно островок безмятежности, двигалась небольшая группа. Впереди всех шел Тянь Тан, его энергия била через край. С парой дымящихся цзунцзи в руках он то и дело устремлялся к прилавкам, зачарованно разглядывая яркие обереги из пятицветных нитей, деревянные мечи и глиняные свистульки.       Немного поодаль шли двое.       Юнь Циу ступала медленно, почти невесомо. Она шла в своем истинном обличии — седая прядь в гуще черных, как смоль, волос. На плечи была накинута легкая накидка, но она укрывала не от вечерней прохлады, а от слишком навязчивых взглядов и слишком громких звуков. Ей больше некуда было спешить, ведь её вечная гонка наконец-то завершилась... В ее глазах отражались огни фонарей, но не было в них праздничного блеска — лишь тихая, отрешенная созерцательность.       Рядом с ней молча шагал Шан Чжицзян. Небожитель не видел ни шумной толпы, ни пестроты ярмарки. Его взгляд был прикован только к ней. Каждый ее шаг, малейшее движение ресниц, легкая тень на лице — ничто не ускользало от него. В этом взгляде было всё: вечность ожидания, бездна обретенной боли и титаническая, немыслимая нежность, способная остановить само время. Он так и не вернулся на небеса, бросив все свои дела на плечи Фан Шана и бежав с Небесных Чертогов.       Внезапно девушка остановилась на мгновение под раскидистым баньяном, позволяя толпе обтекать их. Юнь Циу тихо вздохнула, и ее голос прозвучал так же тихо, едва заглушая гул праздника: — Должна признаться… Я никогда не была на таких праздниках… Все это… так необычно. И так оглушительно шумно.       Перед её внутренним взором всплыл образ из далёкого прошлого: единственный раз, когда она по собственной воле сбежала из холодного дворца. Тогда воздух тоже пах свободой, а мир казался огромным и полным чудес. Тот день, что должен был стать днём её рождения, обернулся днём гибели всей её прежней жизни. Один миг — и книга ее жизни была перечеркнута и переписана жестокой рукой рока. С тех пор для нее не существовало ни праздников, ни ярмарок — лишь тишина одиночества и ледяное дыхание долга.

Она больше не ходила на праздники.

      Шан Чжицзян молча слушал, и в его обычно непроницаемом взгляде плескалась бездонная, тихая скорбь. Он понимал её лучше, чем кто-либо. Они были двумя половинками одной трагедии — двое, чьи жизни были жестоко оборваны в самый яркий миг. Они оба — он, небесный чиновник, и она, Непревзойдённый Князь Демонов — заплатили страшную цену, лишившись самого простого и самого ценного: права на обычную жизнь, на простые радости, на возможность видеть, как сменяются времена года не в трудах и муках, а в мире и покое. Их жизни оборвались, не успев по-настоящему начаться, а судьба на долгие века раскидала их по разным сторонам Поднебесной, чтобы теперь, спустя тысячи лет, позволить им идти рядом по шумной людской ярмарке, с сердцами, израненными воспоминаниями, которые больнее любой раны.       И тут взгляд Шан Чжицзяна, скользивший по толпе, внезапно замер, прикованный к одному из неприметных ларьков. Он стоял чуть в стороне от главного потока, заваленный неброской, простой бижутерией, что сверкала в свете фонарей наигранным, но трогательным блеском. Что-то в этой простоте задело струну в его бессмертной душе.       Не говоря ни слова, он мягко, но уверенно коснулся руки Юнь Циу. Его пальцы едва ощутимо сомкнулись вокруг её запястья, и этот мимолётный контакт был наполнен таким безмолвным доверием и нежностью, что слова были излишни. «Пойдём», — лишь тихий намёк, больше похожий на вздох, сорвался с его губ, и он повёл её, не отпуская, сквозь толпу, словно вёл сквозь водоворот времени к чему-то очень важному. — О, молодой господин, почтенная госпожа! — продавщица, женщина с живыми, лукавыми глазами, сразу же воспряла духом, увидев приближающуюся пару. Её взгляд, опытный и цепкий, сразу отметил необычную, вневременную красоту женщины и напряжённую, почти торжественную неловкость во всём облике мужчины. — Взгляните, какие безделушки! Пусть они и не из драгоценных камней, но в них заключена вся искренность мастера. Уверена, вы непременно найдёте тут что-то, что сможет отразить чувства вашего сердца.       Шан Чжицзян застыл на мгновение, будто её слова были заклинанием, на мгновение обнажившим ту правду, что он тщательно скрывал даже от себя. Лёгкая, почти незаметная краска тронула его скулы. — О, нет, вы… вы неправильно поняли, — его голос дрогнул, и небожитель поспешил разъединить руки. — Мы не… не пара.       Женщина лишь удивлённо выдохнула. Она видела, как он смотрел на свою спутницу — так не смотрят на просто знакомых.       Стремясь поскорее уйти от неловкой темы, Шан Чжицзян резко, почти судорожно ткнул пальцем в груду поблёскивающих вещиц. — Вот это. Могу я взглянуть на него поближе?       Среди дешёвого стекла и покрашенного металла лежал кулон. Неказистый, из матового сплава, но в его центре был вставлен камень — тёплый, медово-янтарный, с внутренним сиянием, как у старого, отполированного временем жёлтого нефрита.       Именно он притянул его взгляд издалека. Не блеском, а глубиной. Стоило ему его заметить, как в душе Шан Чжицзяна что-то ёкнуло. Этот мягкий, стойкий, тёплый свет был точным воплощением цвета ее глаз, тех самых глаз, что смотрели на него сейчас с безмолвным вопросом, глаз Юнь Циу. — О, какой прекрасный выбор, молодой господин! — воскликнула продавщица, и её лицо озарилось искренней, тёплой улыбкой. Она легким движением, почти с благоговением, подняла с бархатной подушечки тот самый кулон и протянула его Шан Чжицзяну.       Шан Чжицзян, приняв кулон, почувствовал, как прохлада металла смешивается с тёплым прикосновением камня. Он обернулся к Юнь Циу, и на мгновение слова снова застряли у него в горле, спутанные тысячью невысказанных чувств. — Ваше… — начал он и, поймав её вопросительный взгляд, с лёгким смущением поправился. — Разве он не прекрасен? Его свет… он такой же тёплый и глубокий, как...       На его обычно строгих, невозмутимых чертах расцвела редкая, мягкая улыбка. Она была едва заметна, но в ней светилась такая нежность, что могла бы растопить лёд веков. Он снова повернулся к продавщице, его голос прозвучал твёрдо и решительно: — Сколько я вам должен? — Всего несколько медяков, почтенный господин, — ответила женщина, с любопытством разглядывая эту необычную пару. — Осчастливьте вашу спутницу этим скромным даром. У меня их ещё много, но этот, я чувствую, ждал именно вас.       Шан Чжицзян кивнул и, отложив кулон в сторону, принялся неловко обыскивать складки своего ханьфу. Наконец его пальцы наткнулись на небольшой, но увесистый парчовый мешочек, скрытый в отвороте халата. Достав его, он отсчитал нужное количество монет, и его пальцы на мгновение задержались на одной из них, будто проверяя её подлинность, прежде чем передать деньги продавщице.       Положив кулон обратно в ладонь и крепко сжав его, Шан Чжицзян окинул взглядом оживлённую улицу. Его пронзительный взгляд почти сразу выхватил из пестрой толпы то, что он искал: небольшой, затенённый промежуток между двумя глухими стенами домов, куда почти не доносился шум праздника.       Не говоря ни слова, он снова бережно взял Юнь Циу за руку — на этот раз его прикосновение было ещё более уверенным, но не менее трепетным, — и повёл её туда, прочь от любопытных взглядов, в их собственное маленькое укрытие.       В глубине отдаленного местечка, куда едва достигал шумный гул праздника и где царил лишь призрачный свет отдалённых фонарей, воцарилась звенящая тишина. Стоило им остановиться, как Шан Чжицзян почувствовал, как по его щекам разливается горячая волна смущения. К счастью, густая тень, поглотившая их, надежно скрывала его внезапно вспыхнувшее лицо. Он нервно провел рукой по затылку, ища слов, которые вдруг разбежались. — Юнь Циу... — его голос прозвучал тише обычного, почти срываясь на шёпот. — Знаешь... Я давно уже размышлял... Что бы я мог тебе подарить. Впервые за все эти... за все эти долгие годы. — Он нервно усмехнулся, и звук получился сдавленным. — Но когда я увидел этот кулон, все мои сомнения просто... испарились. Цвет этого камня... этот желтый нефрит... он напомнил мне о... о твоих глазах. — Он сделал паузу, сжимая кулон в ладони, будто черпая в нём смелость. — Конечно, он тусклее и не обладает твоей красотой... но он такой же тёплый и глубокий... Мне так кажется. Ты... примешь его? — Он протянул ей кулон, и его пальцы на мгновение слегка дрогнули.       Юнь Циу молча рассматривала камень, и в её обычно отстранённых глазах плеснулось что-то мягкое, почти неуловимое. В тишине уголка её голос прозвучал особенно ясно и тихо, как далёкий колокольчик. — Он прекрасный, — это были единственные слова, что она произнесла за долгое время. Затем на её губах дрогнула едва заметная, но истинная улыбка. — Не поможешь ли мне его надеть? — Не дожидаясь ответа, она грациозно повернулась к нему спиной, сняла накидку, и тонкая ткани бесшумно соскользнула на её локоть. Она собрала свои тёмные волосы в одну руку, обнажив бледную шею. — О-о, да! Безусловно! — его ответ прозвучал слишком поспешно, выдав всё его внутреннее смятение.       Шан Чжицзян замер на мгновение, заворожённый открывшимся видом, затем, сделав шаг вперёд, принялся с неловкостью, полной нежности, застёгивать застёжку. Его пальцы, привыкшие сжимать кисть и перелистывать страницы книг жизней, вдруг стали удивительно неуклюжими, едва касаясь её кожи. Он наклонился чуть ближе, и его обоняние вдруг уловило её запах.       Она пахла… тишиной. Таким спокойствием, которого ему так не хватало все эти бесконечные годы. Это был нежный, сложный аромат — тонкие благовония сандала, пыль с древних свитков и едва уловимая прохлада ночного ветра. Этот аромат был её сутью и его миром. Он застыл, неосознанно глубоко задышав, сознательно растягивая этот миг, этот сокровенный, украденный у времени момент.

Ему не хотелось, чтобы это мгновение заканчивалось.

— Что-то не так? — её тихий голос, прозвучавший совсем рядом, мягко вывел его из оцепенения. — Нет! Всё в порядке, — он поспешно, почти торопливо, защёлкнул застёжку и тут же отступил на два шага назад, будто обжёгшись. Его движения снова стали резкими, выдав смущение, которое он так старался скрыть. Между ними снова возникла дистанция, но теперь её заполнял тёплый свет нефрита, лежавшего на её груди, — немой свидетель его чувств.       Внезапно тень смущения и вспыхнувшей памяти мелькнула в его фиолетовых глазах. Шан Чжицзян поспешно, почти судорожно, запустил руку в складки своего ханьфу, отыскав другой, небольшой и потёртый от времени парчовый мешочек. Не говоря ни слова, он почти вложил его в ладонь Юнь Циу, его пальцы на мгновение коснулись её кожи, и он снова отпрянул, словно обжёгшись прикосновением. — Возвращаю вам... — его голос прозвучал глухо, полный невысказанного благоговения и вины.       Юнь Циу развязала шелковые шнурки и заглянула внутрь. На тёмном бархате лежали две знакомые серьги. Время не пощадило их: металл потускнел, а некогда сиявшие жёлтые камешки, хранившие отблеск её прежней жизни, помутнели, утратив былой огонь. И прах, её собственный прах, что она когда-то в отчаянии смешала с ними...       На её губах расцвела тихая, печальная и в то же время светлая улыбка. Она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию, которую он так рьяно пытался сохранить. — Наклонись, — её просьба прозвучала мягко, но непререкаемо, как приказ, отданный шепотом.       Небожитель послушно склонил голову, и его тёмные пряди упали на плечи. Юнь Циу бережно, с бесконечной нежностью, вдела серьги в его мочки. В этом жесте было нечто большее, чем просто возвращение украшений. Это было вверение. Она снова доверяла ему свой прах, свою жизнь, свои останки — всё, что от неё осталось в минуты самого страшного падения. — Позаботься о них ещё немного, прошу, — она отступила на шаг, и её улыбка теперь светилась лишь в глазах, тёплых и бездонных, как само мироздание. — В-ваше Высочество... — титул сорвался с его губ сам собой, рефлекс, выточенный в течение всей жизни в верности, прежде чем он смог себя остановить. Он не стал исправляться, лишь продолжил, и голос его дрожал от нахлынувших чувств: — Ваше Высочество... Почему... почему вы вверяете мне нечто столь ценное? Вашу жизнь... ваш прах... Я не достоин... — Кажется, я уже когда-то просила тебя перестать называть меня «Ваше Высочество»... — напомнила она без тени упрёка, лишь с лёгкой грустью.       Но вместо ответа Шан Чжицзян внезапно опустился перед ней на одно колено. Его одежды беззвучно легли на пыльную землю. Он бережно, с трепетом, взял её холодную руку в свои и прижался к ней лбом. Его гордая шея сгибалась в поклоне, которого удостаивалась лишь она. — Юнь Циу... — прошептал он, и его горячее дыхание коснулось её кожи. — Ваше Высочество... Непревзойдённый Князь Демонов... Сколько бы имён вы ни носили, сколькими личинами ни скрывались... — он поднял на неё взгляд, и в его фиолетовых очах пылала вся вселенная обожания и боли. — Но в моём сердце, в самой глубине моей души, вы навсегда останетесь Её Высочеством. Вы можете гневаться, можете бить меня, можете проклинать... но для меня вы — всё тот же человек, которому я поклялся служить. Моя душа, моё давно не бьющееся сердце... они не смеют обращаться к вам иначе. Для меня это — единственная возможная форма благоговения. Прошу... позвольте мне и дальше называть вас Вашим Высочеством. Пусть даже Фэйан давно пал и рассыпался в пепел... Для меня вы будете единственной, достойной обращения Ваше Высочество во всей Поднебесной. Единственная владелица моей бессмертной жизни.       Он замолчал, всё так же держа её руку у своего лба, как единственную святыню в этом мире, готовый простоять так всю вечность. —А-Ян...       Но тишину их сокровенного уголка, напоённую немой исповедью и трепетом прикосновений, внезапно разорвал настойчивый, звонкий зов, эхом разносившийся по всей ярмарке: — Шифу! Шифу-у! Где вы?!       Голос Тянь Тана, полный юношеского задора и нетерпения, безжалостно ворвался в хрупкий мирок, который они с таким трудом создали. Шан Чжицзян вздрогнул, словно очнувшись от глубокого сна. Словно тяжкий вздох, вырвался у него из груди, и он нехотя поднялся с колена. Пыль с его парчовых штанов он смахнул одним нервным, отточенным движением. Из-под ниспадающих темных прядей его взгляд метнул в сторону голоса короткую, но красноречивую молнию лёгкого раздражения — ему так не хотелось покидать этот тихий уголок.       Юнь Циу же оставалась воплощением невозмутимости. Её лицо выражало глубокое, безмятежное спокойствие. Она молча посмотрела на смущённого небожителя. Затем её пальцы, тонкие и прохладные, мягко обвили его ладонь — не цепко, а скорее приглашающе, — и она без слов повела его за собой, обратно в оглушительный водоворот праздника, словно возвращая его из мира прошлого в шумное настоящее. — А, вот вы где! — Тянь Тан, запыхавшийся и сияющий, буквально натолкнулся на них, вынырнув из толпы.       Его радостная улыбка немного сползла с лица, когда он заметил их выражение. Вид Шан Чжицзяна — слегка растерянный, с тенью былой грусти в глазах и лёгким румянцем на скулах, который ещё не успел полностью сойти, — резко контрастировал с абсолютным, леденящим спокойствием Юнь Циу. На мгновение юного дракона кольнуло смутное недоумение, но его пылкая натура тут же отбросила эти мысли прочь. Не придав значения странной атмосфере, он стремительно ухватился за свободную руку Юнь Циу, его пальцы были тёплыми и немного липкими от сладостей. — Шифу, пойдёмте кататься на лодке! — воскликнул он, возбуждённо указывая в сторону реки, где по тёмной, отливающей золотом фонарями воде скользили десятки украшенных драконами лодок. Их разноцветные флаги трепетали на ветру, а с берега доносились ритмичные удары барабанов и радостные крики зрителей. — Говорят, там гонки начинаются! Это должно быть очень весело! Посмотрим? — Его глаза сияли таким неподдельным восторгом, что было просто невозможно отказать.       Шан Чжицзян молча взглянул на Юнь Циу, ища в её глазах ответ. На её губах играла та самая, едва уловимая улыбка. Лёгкий кивок, почти невидимый, был ему ответом. И хотя ему всё ещё хотелось тишины и уединения, мысль о том, чтобы провести этот миг рядом с ней, наблюдая за простой человеческой радостью, внезапно показалась ему не менее ценной. — Веди, — просто ответила девушка, позволяя юноше тащить их за собой к воде, к грохоту барабанов и отблескам праздника на тёмной воде.       Судьба, а скорее неуёмная энергия Тянь Тана, распорядилась так, что им пришлось разойтись по разным лодкам. Юный дракон, не терпящий возражений, стремительно вскочил в узкую, изящную лодочку-скорлупку, рассчитанную лишь на двоих, и тут же, с сияющей улыбкой, потянул за собой Юнь Циу. Шан Чжицзяну ничего не оставалось, как с кислой миной опуститься в соседнее утлое судёнышко, которое тут же тревожно закачалось под его весом.       Его ладонь с силой сжала глиняный бок керамической бутылки, изящно повторявшей форму спелой груши. Внутри плескалось густое, золотисто-мутное вино, настоянное на реальгаре — напиток, что не мог затмить сознание небожителя, но самовнушение обостряло всё, что он так тщательно пытался скрыть. Каждая капля вина, каждая мысль была подобна расплавленному свинцу, разливавшемуся по его телу тяжёлую, горькую теплоту, которая не опьяняла, но обнажала самые потаённые чувства.       Его фиолетовые глаза, похожие на грозовые тучи, были прикованы к соседней лодке. Юнь Циу, озарённая отблесками фонарей на воде, что дробились на её лице, как рассыпанные самоцветы, о чём-то тихо беседовала с Тянь Таном. Лёгкая улыбка тронула её губы в ответ на какую-то его шутку, и этот миг простой, безмятежной радости на её лице вызвал в груди Шан Чжицзяна мучительную, ревнивую боль. Пальцы его ещё сильнее впились в гладкую керамику бутылки, до побеления костяшек. Каждый её смех, долетавший через водное пространство, отзывался в нём тихим уколом.       Он сидел неподвижно, словно изваяние, высеченное из мрамора и тоски. Тёмная вода лениво плескалась о борт его лодки, вторила тяжёлым вздохам. А он лишь сжимал бутылку, словно пытаясь выжать из неё ответ, и бросал на них взгляды, острые и тяжёлые, как отточенный клинок, — взгляды, полные немого вопроса, безмолвного упрёка и бесконечной, тщательно скрываемой муки, которую не могло заглушить ни одно вино в Поднебесной...       Ночь внезапно озарилась всполохом огней. С берега донесся ликующий гул толпы — праздничный фейерверк, праздник подходил к концу... Первый фейерверк взмыл ввысь, рассыпаясь в небе тысячами искр, окрасив воду и лица наблюдателей в золотой свет. Затем второй... Третий... Пятый... Шестой... Седьмой... И, последний, восьмой...       Фейерверки медленно угасали, растворяясь в ночном небе дымчатыми воспоминаниями. Последние искры, подобно золотой пыли, погасли в тёмных водах реки, унося с собой шум и яркость праздника. Воздух, ещё недавно густой от ароматов праздничной еды и гула голосов, постепенно очищался, наполняясь предрассветной свежестью.       Лодки одна за другой возвращались к причалу, унося уставших, но довольных горожан. Только их два судёнышка ещё покачивались на воде, разделенные узкой полосой темной воды.       Тянь Тан, утомлённый восторгами ночи, задремал на скамье, укутавшись в свой собственный плащ. Его дыхание стало ровным и спокойным, а на губах застыла улыбка, будто он всё ещё видел яркие сны о гонках и огненных драконах.       Шан Чжицзян перестал сжимать бутылку. Его пальцы разжались, и на них легла прохлада ночного воздуха. Он больше не смотрел на них с ревностью и болью. Вместо этого его фиолетовые глаза, отражающие последние звёзды, нашли её взгляд в полумраке.       Юнь Циу не отводила глаз. На её груди, над самым сердцем, лежал янтарный кулон, всё ещё хранящий тепло его руки.

Они не говорили ни слова.

      Но в тишине, наступившей после праздника, между ними состоялся целый разговор. Разговор взглядов, разговор воспоминаний, разговор тихого прощения и принятия.       С востока поднялась первая бледная полоса зари. Она окрасила воду в серебристо-серые тона и коснулась её лица, делая его ещё более прекрасным и недосягаемым. Шан Чжицзян видел, как в этом свете дрогнули её ресницы, и понял.

Праздник окончен.