Новый Непревзойдённый

      Шан Чжицзян шагал по безмолвным коридорам, где некогда кипела жизнь, а теперь царила лишь гнетущая тишина, нарушаемая эхом его собственных шагов. Каждая комната, в которую он заглядывал, была как открытая рана — пустая, холодная, наполненная лишь тенями прошлого. Он искал ее. Ту самую частичку души Юнь Циу, которая, быть может, все еще томилась здесь, в этом проклятом месте.       Тела, оставшиеся лежать там, где их настигла смерть, встречали его пустыми взорами. Он не мог пройти мимо, не закрыв им глаза, не прошептав про себя короткой молитвы. Печаль, тяжелая, как свинец, сковывала сердце, но он шел вперед, сквозь воспоминания, сквозь боль. Все было точно так же, как в тот день. И он знал — она должна быть там.

Там, где их судьбы оборвались.

      Кабинет Его Величества, Юнь Люхао… Имя, которое он ненавидел даже больше, чем собственную бессильную ярость. Даже если ее там не было, он хотел увидеть холодный, бездыханный труп того старика – хотел плюнуть ему в лицо, растоптать его кости, выплеснуть ту ярость, что клокотала в нем две тысячи лет. Тогда, в последний миг, он не успел… но сейчас, в этом проклятом воспоминании, он мог хотя бы попытаться насытить свою ненависть.       Чем ближе он подходил, тем гуще становился воздух – тяжелый, словно пропитанный кровью и пеплом. Стены будто дышали, шепча ему на ухо обрывки прошлого. Тени цеплялись за его одежду, словно умоляя остаться, не идти дальше. Но он не мог остановиться.       И тогда, за последним поворотом, перед ним открылось то, от чего душа сжалась в ледяном ужасе.       Широко распахнутые двери кабинета. Будто сама смерть распахнула объятия, приглашая его войти.

А внутри…

Юнь Циу...

      Она сидела на коленях, сгорбившись, как сломанный цветок, ее пальцы вцепились в окровавленные складки одежды. Тихие, прерывистые всхлипы разрывали тишину – звук, от которого в жилах стыла кровь.

И на ее коленях…

Лежал он сам.

Шан Чжицзян замер, словно пораженный молнией.

— Неужели... все эти годы, что эта душа была запечатана в нефрите... она каждый раз переживала этот момент..? — не веря своим глазам, произнес Бог Смерти вслух.       Горечь подступила к горлу, едкая и невыносимая, а по щеке скатилась единственная предательская слеза, оставившая после себя обжигающий след.

Шаг.

      Его движение гулко отозвалось в мертвой тишине коридора, нарушив вековое молчание этого места.       Юнь Циу вздрогнула. Ее тонкие пальцы, окровавленные и дрожащие, замерли на лице бездыханного тела. Медленно, словно боясь увидеть очередной кошмар, она подняла голову.       Слезы еще не высохли на ее бледных щеках, оставляя мокрые дорожки на запыленной коже. Глаза, обычно такие ясные и живые, теперь были мутными от бесконечного горя. Но когда взгляд наконец сфокусировался на фигуре в дверях, в них мелькнуло что-то неуловимое.       Она замерла на мгновение, затем резко вскочила, так стремительно, что ее растрепанные волосы взметнулись темным вихрем. Она бережно, с нежностью, которой достойны лишь самые дорогие сердцу вещи, уложила безжизненное тело на холодный пол и поднялась, встав между ним и незнакомцем. Ее тонкая фигура, дрожащая от пережитых страданий, внезапно обрела неожиданную твердость.

Их взгляды встретились.

      В ее глазах — буря недоумения, страха и какой-то безумной надежды. В его — океан боли, в котором тонули века отчаяния. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанными словами, неотпущенными обидами, невыплаканными слезами.       Тень промелькнула по ее лицу, когда она вглядывалась в знакомые черты. Губы дрогнули, беззвучно шепча его имя — вопрос, мольбу, проклятие — все в одном.       А он стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как душа рвется на части, как прошлое и настоящее сплетаются в один неразрывный узел. — Прости... — хотел сказать он, но слова застряли в пересохшем горле.       Шаг за шагом, Бог Смерти приближался к единственной, ради кого он был готов перевернуть небеса и растоптать преисподнюю. Каждый его шаг отзывался глухим эхом в пустых коридорах, словно само время затаило дыхание, наблюдая за этой встречей. А она...       Юнь Циу в смятении оглядывалась на безжизненное тело позади, ее пальцы дрожали, цепляясь за складки окровавленной одежды. Раскинув руки в стороны, она приняла позу защитницы — хрупкая, но непоколебимая преграда между незнакомцем и тем, кто когда-то был ей дороже жизни. В ее глазах читалась непокорная решимость — даже если весь мир рухнет, она не позволит осквернить его последний покой. — Ваше... Высочество... — прошептал Шан Чжицзян, и его голос, полный невысказанной тоски, прозвучал как эхо из забытого прошлого.       Юнь Циу вздрогнула, ее глаза расширились от потрясения: — К-кто... кто ты такой?! — вырвалось у нее, и в этом вопросе не было прежней царственной уверенности, только хриплый отчаянием голос, срывающийся на высоких нотах. На ее лице смешались растерянность, гнев и мучительное недоумение — как можно злиться на того, чье лицо так болезненно напоминает того, чье охладевшее тело лежит у ее ног?       Шан Чжицзян не мог произнести ни слова. Его ноги, будто движимые незримым роком, несли его вперед, сквозь пелену времени, сквозь груз двух тысяч лет мучительных поисков. И вот он стоял в дверном проеме, лицом к лицу с призраком своего прошлого — с той, чей образ жил в его сердце вечность. Вихрь эмоций — ностальгия, терпкая, как старый шрам, скорбь, глубже океанской бездны, и тоска, бесконечная, как само время — накрыл его с головой.

Он сделал шаг.

Еще один...

И тут холод стального лезвия уперся ему в грудь.

      Юнь Циу держала кинжал с безупречной точностью, но ее пальцы дрожали. В золотистых глазах, обычно таких твердых, теперь плескалось смятение. Страх. И ледяная решимость. Перед ней стоял человек с лицом Шан Чжицзяна — но как она могла верить своим глазам? За ее спиной лежало его бездыханное тело. Значит, этот… кто бы он ни был — лишь перевоплотился в ее друга... — Ваше Высочество… — его голос прозвучал мягко, как шепот ветра в забытом саду, и в нем не было ни капли страха перед смертью.       Он смотрел на нее так, будто видел впервые и в то же время — знал ее целую вечность. Его пальцы обхватили лезвие, не обращая внимания на то, как острая сталь впивается в плоть. Он прижал его к себе, словно хотел вобрать в себя всю ее боль, всю ее ярость.

Ради нее он прошел сквозь века.

Ради нее он готов был умереть снова.

Юнь Циу молчала.

      И вдруг — тихий звон металла о камень. Кинжал выскользнул из ее ослабевших пальцев.

Закрыв глаза, она ждала...

      Она давно смирилась. Смирилась с тем, что судьба — жестокая шутница, что ее жизнь — череда потерь. Если не смерть в девятнадцать, то в двадцать. Если не от ножа убийцы, то от случайного удара судьбы. Она потеряла всех, кто был ей дорог. И теперь… даже если этот человек, этот призрак, этот демон в облике друга захочет ее жизни — что с того?

Пусть.

Они умрут в один день.

И, возможно, это будет ее последняя удача.

      Внезапный порыв, сдерживаемый два тысячелетия мучительного ожидания, прорвал все преграды. Шан Чжицзян сжал Юнь Циу в объятиях так крепко, словно пытался вобрать в себя всю ее боль, все ее страхи, все одинокие ночи, проведенные в осколках запертой души. Его пальцы впились в ткань ее одежды, дрожа от невысказанного ужаса – а вдруг она снова исчезнет? Он не знал, через какие испытания ей пришлось пройти, не понимал, как судьба вновь позволила им встретиться... Но одно он осознавал с пугающей ясностью — больше он не отпустит ее.

Ни в этой жизни, ни в следующей.

      Юнь Циу осталась неподвижной, будто высеченная из мрамора. Золотистые глаза, еще мгновение назад полные недоверия, теперь смотрели сквозь него — в какую-то недостижимую даль. — В-Ваше Высочество... — его голос дрогнул, обнажая всю накопленную за века боль. — Я знаю, это звучит как безумие, но... Прошло две тысячи лет... Две тысячи лет я блуждал во тьме, не находя покоя, не зная, что вы... что вы здесь, что вы сражаетесь в одиночестве... — В его словах звенела бездонная вина. — Мне нет прощения... Но если... если вы позволите... Дайте мне шанс. Дайте мне шанс подарить вам то будущее, которого вы заслуживаете. Светлое. Счастливое... Со мной... С Тянь Таном... С тетушкой Ху...       Он замолчал, сжимая зубы, чтобы не разрыдаться. Слезы жгли глаза, но он не позволял им упасть — не сейчас, не когда она наконец перед ним. — Ваше Высочество... все это... всего лишь страшный сон. Пора просыпаться...

И тогда...

Что-то изменилось.

      Ее взгляд, еще секунду назад туманный и отрешенный, вдруг прояснился. Будто сквозь толщу лет прорвался луч солнца, растопив лед в ее сердце.

Она не произнесла ни слова.

      Просто — резко, стремительно, словно боясь, что он исчезнет, — обняла его в ответ.       Ее пальцы впились в его спину, будто боясь, что он растворится в воздухе, если она ослабит хватку. Лицо, скрытое в складках его одежды, дышало жаром усталости и боли. — Это ты… Настоящий... — ее голос дрогнул, словно тонкая нить, готовая порваться от малейшего напряжения. — Да, я… — его ответ прозвучал глухо, словно он сам не верил, что смеет произносить эти слова. — Зачем ты пошел? — в ее глазах, обычно таких холодных и неприступных, теперь плескалась буря — гнев, отчаяние, страх. — Чтобы сдержать обещание, данное вам… — его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Ваше Высочество… помните мои последние слова? — Помню… — она прошептала, и в ее голосе вдруг прорвалась горечь. — С предельной ясностью…

Он опустил взгляд, не в силах выдержать ее взор.

— Я не могу представить, что вам пришлось пережить здесь… В этой тюрьме из нефрита… — голос его сорвался, и он замолчал, будто слова застряли в горле. — Мне жаль… жаль, что я не смог прийти раньше… — Это не твоя вина… — она похлопала его по макушке.       Они разомкнули объятия, но между ними осталась незримая нить — тянущаяся, болезненная. Юнь Циу смотрела на него, видя в нем не просто слугу, не просто друга… а человека, который остался с ней до конца.

А для него она была всем.

Всем, что он обязан был защищать.

Всем, к чему не смел даже прикоснуться.

И все же… он нарушил этот запрет.

      Уголки ее губ дрогнули, слабая улыбка скользнула по лицу, словно последний луч солнца перед ненастьем. — До встречи… А-Ян...

И в тот же миг...

      Золотой свет, яркий, как восходящее солнце, затопил комнату, смывая тени прошлого, оставляя лишь одно –

Обещание нового дня...

      Шан Чжицзян очнулся лишь спустя пару часов, его сознание медленно пробивалось сквозь туман беспамятства. Всё это время Хуа Чэн неотрывно следил за ним. Ведь тот балансировал на грани — один неверный шаг, и его разум с душой могли навсегда затеряться в осколках души Цзяо Яншэня, растворившись в чужих воспоминаниях, как песок в ветре.       Но стоило Хуа Чэну на мгновение отвлечься — бросить взгляд на встревоженного Се Ляня, — как из нефритовых осколков внезапно вырвался ослепительный золотой вихрь. Пламя, живое и яростное, взметнулось ввысь, пронзив воздух, и прежде чем кто-либо успел среагировать, оно исчезло в облаках, унося с собой последние следы проклятого прошлого.

Он справился.

      За время, пока Шан Чжицзян был без сознания, Хуа Чэн и Тянь Тан успели совершить невозможное. Те золотые цепи, что некогда сковали древнего дракона, звенья которых были выкованы из части души Цзяо Яншэня, теперь были заменены новыми — мрачными, зловещими, сплетёнными из сотен демонических душ. Их шепот, полный боли и ярости, витал в воздухе, но эти оковы не уступали прежним.       И всё же замена далась нелегко. Внутренний дракон, древний и неукротимый, будто ждал этого момента — едва старые цепи ослабли, как он рванулся вперед, жаждущий вновь подчинить себе разум мальчишки. Но Хуа Чэн не зря носил титул одного из Непревзойденных Демонов. Его воля, закаленная в веках, вступила в схватку с духом дракона, и после долгой, изматывающей борьбы новые оковы наконец сомкнулись, заглушив рев поверженного чудовища.

Теперь оставался лишь последний шаг — Желтый Источник.

— Медлить больше нельзя, — произнес Хуа Чэн, его голос, обычно спокойный, сейчас звучал как отточенный клинок. — Каждое мгновение на счету. Если мы упустим время, собранная душа может ускользнуть в цикл перерождений. Мэн-По не станет безучастно наблюдать за страданиями души Цзяо Яншэня — она обязательно вмешается.       Они стояли в комнате Цзяо Яншэня — месте, где тот проводил большую часть времени. Воздух здесь, казалось, до сих пор хранил отголоски его присутствия. Тянь Тан, впервые за семь лет, не просто стер пыль с поверхностей, но бережно расставил каждый предмет на столе, поправил свитки на полках, привел в порядок то, что долгие годы оставалось нетронутым. Его пальцы дрожали, когда он заправлял постель, простыни которой не видели человеческого тепла целую вечность. — Я понимаю, — ответил Шан Чжицзян, его взгляд был тверд, но в глубине глаз читалась тревога. — Прошу вас отойти немного. Сейчас я открою врата к Желтому Источнику. — Можно я пойду с вами? — Тянь Тан резко шагнул вперед, его рука вцепилась в рукав небожителя с такой силой, будто это была последняя нить, связывающая его с надеждой. Голос его дрогнул, в нем смешались отчаяние и решимость. — Это уже обсуждалось. Нет. Слишком опасно, — отрезал Хуа Чэн, его красный глаз вспыхнул холодным огнем. — Но я должен… Я должен помочь! — Тянь Тан не отступал. В его глазах горело что-то неугасимое — упрямство, преданность, может быть, даже безумие. — Если ты действительно хочешь помочь, — Хуа Чэн слегка наклонился, и его тень на мгновение поглотила Тянь Тана, — то не мешай.       Тишина окутала зал, густая и тяжелая, словно предрассветный туман, готовый в любой момент рассеяться под натиском первых лучей солнца. Воздух дрожал от напряжения, пропитанный духом древнего ритуала. Шан Чжицзян стоял в центре круга, его пальцы сжимались в сложных мудрах, а по телу пробегали всполохи золотистой энергии — он собирал последние капли своей духовной силы, чтобы разорвать ткань мироздания.       А Тянь Тан замер у стены, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Его сердце бешено колотилось, но он знал — его место здесь. Ждать. Надеяться. Молиться. Молиться о том, чтобы они оба вернулись…       Пространство перед Шан Чжицзяном дрогнуло, затем треснуло, как тонкий лед под ногами. Серебристая трещина рассекла воздух, и он, стиснув зубы, вонзил в нее пальцы, разрывая ткань реальности. Портал раскрылся, обнажая одинокий берег Желтого Источника. Но цена за это была высока — силы покидали Шан Чжицзяна, словно вода сквозь пальцы. Он едва не рухнул, схватившись за край стола, тело дрожало от напряжения. Словно выжатый лимон, пустой и обессиленный.       Выбора у него не было. Заклинание, некогда записанное в древних свитках, стерлось от времени, и ему пришлось восстанавливать его по крупицам, угадывая потерянные символы. Ритуал получился несовершенным, хрупким, словно паутина… но он работал. Этого было достаточно.       Собрав волю в кулак, Шан Чжицзян взял один неугасающий фонарь и повесил его в мешок цянькун. Хуа Чэн вручил его, чтобы тот поместил душу Цзяо Яншэня, пока она полностью не восстановится.       Тянь Тан не мог просто стоять и наблюдать.       Сердце его сжалось, когда он увидел, как Шан Чжицзяна пошатнуло, словно ветер готов был снести его, как осенний лист. Лицо небожителя побледнело, в глазах мелькнуло напряжение. И этого было достаточно.       Быстрым, почти инстинктивным движением Тянь Тан сложил указательный и средний пальцы вместе, ощущая, как духовная энергия бурлит в его жилах, горячая и живая. Он не раздумывал — лишь резко выбросил руку вперед, выпустив сгусток серебристого света, который, словно падающая звезда, вонзился в грудь Шан Чжицзяна.       Тот вздрогнул, словно от удара, но не от боли — а от внезапного прилива сил, будто прохладный родник пробился сквозь иссушенную землю. Он обернулся, и в его темно-фиолетовых глазах мелькнуло удивление, а затем — теплая, почти невесомая улыбка.

Кивок.

Короткий, но красноречивый. Спасибо.

      Последний раз окинув взглядом тех, кто остался, он увидел в их глазах не страх, а веру. В него. В их возвращение. — Я верну Ее Высочество назад, — прошептал он, больше себе, чем им.

И шагнул в пустоту.

      Портал захлопнулся за его спиной с глухим звуком, похожим на последний вздох.       Переступив границу миров, Шан Чжицзян ощутил, как земля уходит из-под ног. Перед ним раскинулась бесконечная река, ее свинцовые воды мерцали тусклым светом, словно жидкое серебро под пепельным небом. Где-то вдали, за плотной пеленой тумана, угадывался другой берег — призрачный, неуловимый, словно мираж.       Тишину нарушал лишь плеск воды да глухой шелест множества шагов. Бесчисленные души двигались единым потоком — бледные, полупрозрачные, с пустыми глазами, в которых не осталось ни воспоминаний, ни желаний. Они безмолвно ступали в деревянные лодки, те сами отталкивались от берега и плыли в туманную даль, унося своих безвольных пассажиров в неизвестность.       Легкий холодок скользнул по позвоночнику Бога Смерти.       Он вглядывался в лица, всматривался в каждую черту, надеясь найти ту, которая должна была быть здесь. Но знакомых очертаний не было. Лишь безликая толпа теней.

Придется плыть...

      Шан Чжицзян шагнул в ближайшую лодку. Древнее суденышко скрипнуло, словно вздохнуло под его тяжестью, и медленно отчалило. Вода расступалась перед носом лодки, оставляя за собой рябь, похожую на шрамы.

Он никогда не бывал здесь лично.

      Хоть его и звали Богом Смерти, этот берег не входил в его владения. Лишь раз в несколько столетий он назначал какого-нибудь умершего проводником душ — почему? Даже он сам не мог дать ответ. Просто так было нужно. Так велел некий древний закон, о котором никто уже не помнил.

И вот теперь он здесь. Не наблюдатель — участник.

Внезапно тишину разорвал гул.

      Сначала тихий, как шепот, он нарастал, превращаясь в оглушительную какофонию.

Голоса.

Тысячи, миллионы голосов.

      Они доносились отовсюду — из воды, из тумана, из самой плоти этого мира. Обрывки фраз, имена, проклятия, молитвы, последние слова, сказанные перед смертью...

— Мама...

— Прости...

— Мне страшно!

— Кто-нибудь, помогите...

      Шан Чжицзян стиснул зубы. Эти голоса впивались в сознание, как иглы. Он чувствовал все — их страх, боль, отчаяние.

Но он не мог остановиться.

Не сейчас.

Не когда он был так близок.

      Лодка плыла вперед, разрезая воды забвения, а он крепче сжимал фонарь в руке, чувствуя, как его собственное сердце бьется в унисон с тем слабым светом внутри. — Ваше Высочество... Я уже почти рядом.       Небожитель пытался вглядываться вдаль, однако берег будто постоянно отодвигался, стоило ему хоть на немного приблизиться к другой стороне. Шан Чжицзян не знал, сколько прошло времени, но, казалось, прошла вечность. Потому что крики и хор мольбы о пощаде не утихал все это время. Однако стоило его лодке врезаться во что-то твердое, как звуки сразу прекратились, и Шан Чжицзян наконец вступил на другой берег....       Чуть поодаль, в туманной дымке, уже не было видно тех призрачных душ, что бродили между мирами. Лишь одинокий покосившийся домишко да высокая, сгорбленная фигура в потрепанной мантии, тенью нависавшей над его иссохшим телом. Он стоял спиной к нему, и тот не сразу узнал в нем того самого проводника душ, которого назначил… было ли это шестьсот лет назад? Или больше? Время здесь текло иначе.       Шан Чжицзян шагнул вперед, и земля под его ногами слегка дрогнула. — Владыка Яньло-Ван… — проводник медленно обернулся, его движения были скованными, словно каждое давалось с трудом. Голос — сухой шелест опавших листьев. Он склонился в почтительном поклоне, но в его глазах не было жизни — лишь пустота, как в заброшенном колодце.       Лицо его было бледным, как лунный свет на могильных плитах, впалые глаза — без блеска, без мысли. Черные пряди волос, словно паутина, выбивались из-под капюшона, падая на впалые щеки. Его руки, тонкие и костлявые, напоминали ветви мертвого дерева. — Что привело вас сюда? — спросил он, и голос его прозвучал так, будто доносился из глубины преисподней. — Я пришел за одной душой, — ответил Шан Чжицзян, и его слова прозвучали как удар гонга, сотрясая тишину этого места. — Той, что совсем недавно попала сюда.       Проводник душ замер. Казалось, даже воздух вокруг них застыл. — Нельзя, — наконец прошептал он, и в его голосе прозвучала не просто отстраненность, а что-то глубже… жалость? — Почему нет? — Шан Чжицзян шагнул вперед, и тени вокруг содрогнулись. — Если это та душа, о которой я думаю… — проводник медленно поднял голову, его мертвые глаза встретились с пылающим взором Бога Смерти, — …то она уже не сможет вернуться. — Пауза. – И даже если бы могла… возвращать души в мир живых – величайший грех. — Ты говоришь о… — Все верно. — Проводник перебил его, и впервые за века в его голосе дрогнула эмоция. — О душе Ее Высочества Наследной Принцессы Фэйан, Юнь Циу.       Собственная душа Шан Чжицзяна сжалась, будто ледяная рука пронзила грудь. — Что ты имеешь в виду под «уже не сможет вернуться»?! — его голос стал резким, как клинок, рассекающий плоть.       Проводник вздохнул, и звук этот напоминал шорох пепла. — Как только ее душа ступила сюда… Мэн-По не смогла остаться равнодушной к ее страданиям. — Он замолчал, словно подбирая слова. — Эта душа… сейчас очищается. От воспоминаний. От боли. От всего, что связывало с тем миром. — Где она?! — рев Шан Чжицзяна расколол тишину, и земля под ногами затряслась. Его глаза метались по сторонам, в них читались ярость, отчаяние, страх. "Где ты спрятал ее?!"       Проводник не ответил. Он лишь медленно поднял руку, указывая вдаль, где за туманной пеленой мерцал слабый золотистый свет — как последняя искра угасающей звезды.

И Шан Чжицзян понял — у него почти не осталось времени.

      Он рванул вперед, словно подгоняемый самим небом. Его ноги несли его сквозь густой, едва прозрачный туман, сквозь тысячи угасших душ, тянувших к нему руки — будто молящих о спасении. Но он не видел никого, кроме того тусклого света вдали — слабого, едва живого, как последний вздох угасающей звезды.

Он бежал.

      Бежал так, словно каждый его шаг решал судьбу всех трех миров. Бежал так, будто сама смерть гналась за ним по пятам. Но это был не страх за себя — это был ужас опоздать. Ужас увидеть ее в последний раз — и понять, что уже ничего не изменить.

И вот — берег.

      Жёлтые воды Источника лениво перекатывали волны, отражая бледное подобие неба. В небольшой заводи, где вода была спокойнее, среди белых лотосов и хризантем...

Она.

Юнь Циу.

      Её хрупкое тело покоилось на воде, руки скрещены на груди — будто даже в смерти пыталась обнять себя за плечи, утешить ту, которую никто не утешал при жизни. Алая повязка на глазах — словно стыдливая завеса над последними слезами. Бледные губы, ещё недавно улыбавшиеся ему, — теперь безмолвны.       Шан Чжицзян вошёл в воду, не обращая внимания на то, как тяжёлые одежды впитывают ледяную влагу. Он опустился на колени, вода сомкнулась вокруг него по пояс, но он не мог дотронуться — боялся, что от одного прикосновения она рассыплется в прах. Он не чувствовал холода — его тело уже давно ничего не чувствовало. Но сейчас впервые за века он ощутил ледяную дрожь, пробирающую до костей.

Её душа... Её свет... Её смех... Неужели всё это теперь — лишь пыль на ветру?

      С невероятной осторожностью, словно держа самое драгоценное сокровище во вселенной, он поднял её из воды. Капли стекали с её белого ханьфу, падая обратно в Источник, — будто сама река оплакивала эту потерю. — Ваше Высочество...       Его голос разбился о тишину. Он прижал её к груди, но тело в его руках было холодным — так непохожим на то тепло, что он помнил.       И тогда раздался голос: — Уже ничего не изменить...       Проводник стоял на берегу, его безжизненные глаза наблюдали за сценой без тени сочувствия. – Мэн-По дала ей то, что все желают, — свободу от страданий. Эти глаза видели слишком много боли, не предназначенной ей по судьбе. Но привязанности были слишком сильны... Пришлось стереть всё. Владыка Яньло-Ван... Этой души больше нет. – Нет... — его голос был хриплым, сдавленным. — Нет... Нет!       Он прижался лбом к её плечу, слёзы текли ручьями, смешиваясь с водой. — Я не могу потерять вас в третий раз... Не имею права... — шептал он, гладя её волосы. — Вы же обещали... «До встречи»... Разве это должно было быть прощанием?!       Он прижал её тонкие руки к губам, едва касаясь... — Да, я эгоист... Я хочу, чтобы вы остались... Потому что без вас — я не могу... Без вас я – ничто...       Проводник молчал. В его пустых глазах не было ответа.       Шан Чжицзян рыдал — по-настоящему, по-человечески. Его плечи тряслись, а пальцы впивались в ткань её одежды, будто пытаясь удержать то, что уже ускользало. — Что мне делать без вас? — прошептал он в пустоту. — Кому теперь посвящать свою вечность?       Вода Жёлтого Источника тихо плескалась за спиной.       Тишину разорвало едва уловимое движение – тонкие пальцы Юнь Циу дрогнули, словно тронутые лёгким ветерком. — Невозможно... – проводник душ отшатнулся, его безжизненные глаза впервые отразили искреннее потрясение.       Шан Чжицзян замер. — Ваше Высочество...? – его голос дрожал, руки сжали её ладонь крепче. — Это я... Шан Чжицзян... Я здесь...

Тишина.

И тогда...

— А-Ян...?       Её голос был тихим, хриплым, словно доносящимся сквозь толщу веков, – но для него он прозвучал громче любого грома. — Это... Невозможно! – проводник вскинул руки, его равнодушие наконец раскололось. — Мэн-По стёрла всё! Каждое воспоминание, каждая боль – всё было смыто! Как она... Как она смогла...?       Но Шан Чжицзян уже не слышал его. — Да... Да! – его слёзы хлынули с новой силой, горячие капли падали на её лицо. — Это я... Я пришёл за вами... Как и обещал тогда... Две тысячи лет назад... Простите... Простите, что заставил вас ждать так долго...

Её рука медленно поднялась.

Холодная, но...

Настоящая.

      Она коснулась его щеки, и в этом прикосновении было столько нежности, что он задохнулся.       Её губы дрогнули в слабой улыбке.       Небожитель накрыл её ладонь своей, боясь, что она снова исчезнет. — Я больше не отпущу вас... Никогда...       Проводник душ молча наблюдал, его пустые глаза впервые отражали что-то, похожее на понимание.       Даже Жёлтый Источник затих, будто затаив дыхание перед этим чудом.       А над ними, в тёмном небе загробного мира, вновь зажглась одна-единственная звезда.

Яркая.

Тёплая.

Как её глаза, которые он так хорошо помнил...

      Он бережно вёл её за руку, словно боясь, что малейшее неверное движение может развеять это чудо. Красная повязка всё ещё скрывала её глаза – проводник душ строго напомнил, что лишь Мэн-По вправе снять её. Они шли по узкой тропе между цветущими хризантемами.       Проводник следовал на почтительном расстоянии, его тень сливалась с серым туманом.       Они молчали. Но в этой тишине было больше понимания, чем в тысяче слов. Две тысячи лет разлуки растворились, будто их и не было, – казалось, вчера она смеялась, глядя на него своими золотистыми глазами, а он клялся защищать её до конца времён.       Старый домик Мэн-По появился перед ними неожиданно, будто вырос из тумана. На пороге стояла сама хозяйка – женщина с лицом, изборождённым морщинами мудрости, но глазами, полными вечной молодости. Её серебряные волосы перехвачены простой деревянной шпилькой, а в руках – чаша с дымящимся отваром забвения. — Мэн-По, — Шан Чжицзян склонил голову, его голос звучал непривычно мягко. — Умоляю вас... освободите эту душу. Я, Яньло-Ван, клянусь – в этот раз я не допущу ни единой слезинки на её щеках. Дважды я был недостоин... но если вы дадите мне третий шанс...       Женщина изучающе посмотрела на него, затем перевела взгляд на проводника. Тот, прислонившись к иссохшему дереву, едва заметно кивнул.       И тогда Мэн-По улыбнулась.       Её пальцы коснулись повязки на глазах Юнь Циу. Шёлк мягко соскользнул, и –       Юнь Циу медленно подняла веки. Её золотистые глаза, такие знакомые Шан Чжицзяну, отражали весь мир — и в то же время видели только его одного. Она моргнула, приспосабливаясь к свету, и в этот момент небожитель почувствовал, как его собственная душа дрогнула.       Мэн-По молча протянула руки, требуя их ладоней.       Когда их пальцы соприкоснулись, старая женщина ловким движением превратила красную повязку в тончайшую нить. Один виток вокруг мизинца Юнь Циу... — О... — та лишь удивлённо приподняла бровь.       ...и второй – вокруг пальца Шан Чжицзяна.

Нить вспыхнула алым светом.

      Бог Смерти застыл. Его обычно бледное лицо залилось румянцем, волосы встали дыбом, а глаза округлились до невозможного. — Мэн-По... Неужели это столь необходимо? — голос его дрожал, предательски выдавая все те чувства, что он так тщательно скрывал веками.       Юнь Циу же спокойно рассматривала нить, её пальцы слегка коснулись соединения. Во взгляде читалось любопытство и что-то ещё — то, что заставило забиться сердце небожителя, стоило ему хоть краем глаза взглянуть на неё.       Мэн-По лишь улыбнулась, и в этой улыбке была вся мудрость миров. Да, это было необходимо. После двух тысяч лет страданий, после стольких потерь — разве могли их судьбы быть связаны чем-то менее прочным, чем сама вечность?

А Шан Чжицзян...

      Он стоял, чувствуя, как горит не только лицо, но и душа. Две тысячи лет он считал себя недостойным даже смотреть в её сторону. А теперь...

Теперь их судьбы были связаны навеки.

      И странное чувство – не страх, не стыд, а тихая, светлая радость – начало заполнять его холодное сердце. — А-Ян...       Голос Юнь Циу, тихий, но пронзительный, словно шелест осенних листьев, вырвал Шан Чжицзяна из глубины его раздумий. Он вздрогнул, встретив её взгляд — прозрачный, как утренний лёд, но теперь в нём плескалось что-то новое, чуждое её обычной невозмутимости.       Она никогда не была эмоциональной. Девятнадцать лет строгого самоконтроля, две тысячи лет бесстрастного существования — ничто не могло поколебать её. Она редко говорила, но слушала внимательно, впитывая каждое слово, будто собирая рассыпанные жемчужины чужой души.       Но за время, пока её душа была разделена, её части, запертые в собственных осколках, начали чувствовать. Они переживали все человеческие эмоции — радость, боль, тоску, любовь. И теперь, когда души вновь стали единым целым, они принесли с собой что-то новое — что-то, что заставляло Юнь Циу сжиматься от непривычных ощущений.       Девушка медленно, почти робко, взяла руку небожителя. Её пальцы дрогнули, коснувшись его кожи, будто боялись поверить в реальность этого мгновения. Их руки сплелись, и взгляд её упал на пальцы, где алая нить судьбы, тонкая, как паутинка, но прочная, как сталь, переливалась в свете заката. Уголки её губ дрогнули — на миг показалось, что она вот-вот улыбнётся. Но вместо этого в глазах её вспыхнула глубокая скорбь, словно перед ней вновь разверзлась бездна воспоминаний. — Ваше Высочество, что-то не так? — Шан Чжицзян почувствовал, как в груди сжалось что-то холодное.       Она не ответила сразу. Её взгляд ушёл куда-то далеко, сквозь время, сквозь память... — Ах… Да, просто кое-что вспомнила… — её голос был тихим, словно эхо из далёкого прошлого. — Бедная душа… — внезапно прозвучал голос Мэн-По, мягкий, как шелест осенних листьев, но пронизанный неизбывной грустью. — Ты всё ещё помнишь то проклятие?       Юнь Циу закрыла глаза и кивнула. Её пальцы непроизвольно крепче сжали руку Шан Чжицзяна, будто ища в нём опору. Она почувствовала, словно снова стоит перед той старухой, чьи пророчества, как ядовитые корни, проникли в её судьбу и отравили каждый её миг. — Проклятие? — недоумённо воскликнул небожитель.       Мэн-По вздохнула, и в этом вздохе звучала тяжесть тысячелетий. — Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через столько страданий, чтобы оказаться здесь… — её голос дрогнул. — В твоей изначальной судьбе была долгая и светлая жизнь. Но в тот роковой момент что-то сломалось, и всё пошло иначе. Теперь, когда тебе дарован третий шанс… — Она замолчала, словно подбирая слова. — Я хочу, чтобы ты прожила его так, как сама захочешь. Не так, как должно. Не так, как велит долг. А так, как подсказывает тебе душа.       Потом она повернулась к Шан Чжицзяну, и в её взгляде читалась безмолвная мольба. — Пожалуйста… позаботься о ней.       Тишина повисла между ними, наполненная невысказанными чувствами. Шан Чжицзян почувствовал, как что-то горячее и острое сжало ему горло. Он посмотрел на Юнь Циу — на эту вечную, непоколебимую душу, которая сейчас казалась такой хрупкой, такой… человечной.       Он не знал, что именно она вспомнила. Но в её глазах он прочитал одно:

Боль.

И он поклялся про себя — больше никогда не отпустит её руку.

— Ваше Высочество... — голос Шан Чжицзяна дрогнул, словно струна, затронутая ветром. Его пальцы, осторожные и трепетные, приподняли её руку, где переливалась алая нить судьбы.       Он чувствовал, как под его прикосновением её рука слегка дрогнула — неуловимое движение, говорящее больше, чем слова. — Нам ещё столько предстоит... — продолжил он, и в его словах слышалось обещание, выкованное из звёзд и вечности. — Так много дорог, которые мы не прошли, так много слов, которые не сказали... — Его голос стал тише, но от этого только твёрже. — В этот раз... позвольте мне быть тем, кому вы сможете довериться.       Он медленно опустился на колени, и в этом движении была лишь покорность и благоговение. Его ладонь прикрыла её руку, а затем он склонился, касаясь её кожи лбом — жест, в котором смешались клятва, мольба и преклонение.

А потом — поцелуй.

      Лёгкий, как дуновение, но жгучий, как пламя. Он прикоснулся губами к её пальцам, к этой алой нити, что теперь связывала их через время и пространство, через жизни и смерти. В этом прикосновении было всё — и раскаяние за прошлое, и обещание на будущее, и та бесконечность, которую он готов был отдать за один её взгляд. — Я больше не уйду, — прошептал он, поднимая глаза. В них горело что-то неугасимое. — Моя вечность... она ваша. Если вы позволите.       Юнь Циу не отвечала. Но её пальцы, те самые, что только что дрожали в его руке, вдруг сжали его ладонь — слабо, неуверенно, но так, будто боялись, что он исчезнет, если она отпустит.

И этого было достаточно...

      Отдалившись от Мэн-По и проводника душ, они остановились в тихом уголке у Жёлтого Источника. Воздух здесь был наполнен сладковатым ароматом паучьих лилий, их алые лепестки трепетали в невесомом ветерке, будто капли крови, застывшие среди вечного дня. Камень Трёх Существований возвышался перед ними, немой свидетель бесчисленных судеб, истерзанных временем.       Шан Чжицзян знал — прежде чем открыть портал, им нужно было поговорить. Душа Юнь Циу всё ещё была нестабильна. И если он перенесёт эту душу обратно в мир живых, то ей потребуется время, чтобы полностью восстановиться и вернуть физическую форму.       Они шли молча, плечом к плечу, как когда-то. Казалось, ничего не изменилось — та же поступь, та же незримая нить, связывающая их сквозь века.       Юнь Циу остановилась у камня, её пальцы едва коснулись шероховатой поверхности. Взгляд, некогда леденящий душу Цзяо Яншэня, теперь был спокоен и глубок, как омут. Лишь в уголках губ таилась тень былого холода. — Сколько времени прошло?.. — её голос прозвучал тихо, словно эхо из забытого сна.       Здесь, у Жёлтого Источника, не было ни солнца, ни луны — лишь бесконечный свет, льющийся сквозь облака. Время текло иначе, и она не могла измерить его привычными мерками.       Шан Чжицзян сжал кулаки. Семь лет. Ничтожный миг в сравнении с вечностью, что он провёл без неё. Но эти семь лет горели в его сердце раскалённым железом. — Семь лет, Ваше Высочество... — его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. — Семь долгих лет.       Он смотрел на неё, и в его глазах читалась бездонная печаль. Она была здесь, перед ним, и всё же казалась такой далёкой — будто призрак, готовый рассыпаться от одного неосторожного прикосновения.       Юнь Циу опустила взгляд. — Семь лет... — повторила она, и в её голосе дрогнула едва уловимая нота. — Как там Сяо Лун?       От прежнего Цзяо Яншэня не осталось и следа — лишь холодная сдержанность да редкие проблески эмоций в глубине глаз. Но за этой ледяной маской скрывалось живое, страдающее сердце.       Шан Чжицзян вздохнул. — Ах, этот мальчишка... — тень улыбки мелькнула на его губах, но тут же погасла. — Он рвался идти со мной, но я не мог позволить. После вашей жертвы... он едва не сошёл с ума. Винил себя. Горевал так, будто мир рухнул.       Он замолчал, глядя вдаль, где мерцали огни паучьих лилий. — Но теперь... теперь всё кончено.              И в этих словах была не только надежда, но и горечь — потому что ничто не могло вернуть потерянные годы. — Понятно... Вам пришлось нелегко... Прости меня... — её голос прозвучал тихо, словно шёпот опадающего лепестка, наполненный глухой болью и сожалением.       Шан Чжицзян резко поднял взгляд. Его фиолетовые глаза, обычно столь безмятежные, вспыхнули от внезапной вспышки негодования и чего-то ещё — чего-то глубокого, невысказанного, что копилось веками. — Ваше Высочество..! — его голос прорвался резко, почти жёстко, но тут же смягчился, наполнившись дрожью. — Вам не за что просить прощения... Никогда.       Он сделал шаг назад, словно обжёгшись её словами, а затем внезапно опустился на колени. Пыль Жёлтого Источника мягко взметнулась вокруг его фигуры, оседая на складках его божественных одеяний. — Это я должен ползти к вам на коленях, вымаливая прощение... — его пальцы впились в холодную землю, ногти оставили борозды на потрескавшейся почве. — Вы... вы были совсем одни. Все эти годы. Все эти века. А я... — его голос сорвался, — Я проводил время на небесах, наслаждался своим новым статусом, даже не подозревая... даже не догадываясь...       Он резко вдохнул, подняв голову. Его взгляд, полный муки и стыда, встретился с её спокойными, как гладь древнего озера, глазами. — Я недостоин даже пыли под вашими ногами... — прошептал он. — Наши судьбы связаны, но разве это справедливо? Вы отдали всю себя, а я лишь неторопливо заполнял бумаги в небесных чертогах...       Он замолчал, его плечи слегка дрожали. Ветер шевелил его волосы, смешивая тёмные пряди с серебристым светом этого места. — Я счастлив... Безмерно счастлив этой связи... — его голос стал тише, но в нём зазвучала сталь. — Но вы заслуживаете большего. Кого-то, кто не подведёт. Кто не предаст. Кто будет рядом с самого начала...       В его словах была горечь — не к ней, никогда к ней, а к самому себе. К своей слабости. К своему несовершенству. К тем векам, которые он прожил, даже не подозревая, что где-то там, в глубинах мироздания, она всё ещё борется... всё ещё страдает...       И теперь, когда она наконец перед ним, он не знал, как искупить эту вину. Да и можно ли её искупить вообще? — Почему ты снова на коленях? — внезапно раздался её голос, мягкий, но пронизанный странной усталостью. Юнь Циу медленно опустилась перед ним, складки её одежды лёгкими волнами распластались по пыльной земле. Её пальцы, тонкие и бледные, словно выточенные из яшмы, осторожно коснулись его подбородка, заставив поднять взгляд.       Шан Чжицзян замер. В её глазах, обычно таких спокойных, плескалось что-то новое — лёгкое раздражение, смешанное с грустью. — Я... я принадлежу вам, — прошептал он, и в его голосе зазвучала привычная покорность, выточенная веками. — Я всего лишь... — Кто вложил тебе в голову эту чушь? — она резко перебила его, и её пальцы дрогнули на его коже. Голос, всегда такой ровный, внезапно зазвенел, как лезвие, обнажённое после долгого покоя.       Он растерянно моргнул. — Но... — Наши прошлые жизни уже давно не имеют значения... — она говорила тихо, но каждое слово падало, как камень в воду, оставляя круги на поверхности его души. — Наши титулы, призвания... всё это давно превратилось в пепел вместе с моим государством. — Её губы дрогнули, но она не опустила взгляд. — Разве я не дала тебе понять ещё при жизни? Я не нуждалась в рабе. Я хотела... — её голос внезапно сорвался, — видеть рядом друга.       Ветер подхватил её слова, унёс их ввысь, к вечно сияющим облакам Жёлтого Источника. Шан Чжицзян застыл, словно поражённый молнией. Его пальцы непроизвольно сжали край её рукава — бессознательный жест, сохранившийся с тех времён, когда он ещё позволял себе такие вольности. — И перестань называть меня «Ваше Высочество», — добавила она, и в её глазах мелькнула тень Цзяо Яншэня — дерзкая, вспыльчивая. — Я давно им не являюсь.       Он медленно выдохнул. Где-то вдали качнулся цветок паучьей лилии, осыпая алые лепестки им под ноги. — Тогда... как мне вас... тебя называть? — спросил он, и в его голосе впервые за долгие века прозвучала неуверенность, почти детская растерянность.       Юнь Циу на мгновение задумалась, а потом — о чудо — её губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Разве у тебя не было для меня имени?       И в этот момент что-то в нём переломилось — какая-то древняя плотина, сдерживавшая целое море невысказанных слов, невыплаканных слёз, невыраженных чувств. Он всё ещё держался за её рукав, как утопающий за соломинку, но теперь его пальцы дрожали уже по-другому. — Циу... — прошептал он, пробуя это имя на вкус, как редкое вино, — ... Юнь Циу.       И в тот же миг где-то в глубине его души, в том самом месте, где веками хранились самые дорогие воспоминания, что-то щёлкнуло, словно замок на древнем ларце, наконец-то поддавшийся после долгих лет попыток.       Юнь Циу медленно поднялась. Она замерла на мгновение, глаза, полные невысказанных мыслей, устремились вдаль, туда, где сливались земля и небо. Затем, не поворачивая головы, она протянула руку Шан Чжицзяну, её пальцы, холодные, как утренний иней, дрогнули в воздухе. — Думаю, нам уже пора уходить… — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём чувствовалась непоколебимая решимость.       Небожитель задержал взгляд на её ладони, словно пытаясь запомнить каждую линию, каждую черту. Наконец, он медленно обхватил её пальцы своими, ощутив, как их холод сливается с другим. Поднявшись с колен, он отряхнул свои одежды, с которых ещё сыпались частицы пыли и земли. — Как нам отсюда выйти?       Шан Чжицзян опустил глаза, тень печали пробежала по его обычно невозмутимому лицу. — Я должен открыть портал обратно… — его голос дрогнул, выдавая ту боль, которую он тщательно скрывал. — Тогда делай это.       Но вместо того чтобы подчиниться, он внезапно сорвался. Его руки обхватили её с такой силой, словно он боялся, что она исчезнет в следующее же мгновение. Он прижал её к себе так крепко, что её тело на секунду потеряло опору. Его пальцы впились в ткань её одежды, будто пытаясь удержать не только её, но и само время.       Он опустил голову ей на плечо, а голос, прерывистый и шёпотом полный отчаяния, прошептал: — Я не хочу уходить… Давай останемся здесь… Разве тебе нравится тот мир? — его слова звучали как признание, как мольба. — Да, я эгоист… Я хочу, чтобы ты осталась только со мной. Там… там тебе придётся долго восстанавливаться... А я… я не вынесу больше ни секунды ожидания.       Его объятия ослабли, но он не отпускал её, словно боялся, что если разомкнёт руки — она рассыплется, как дым. А вокруг них тихо кружил ветер, унося с собой невысказанные мысли, боль и страх перед неизбежным расставанием. — Я не могу…       Голос Юнь Циу прозвучал тихо, как шелест листьев на ветру, но в нём чувствовалась непоколебимая твёрдость. Её пальцы слегка дрогнули в его руках, но она не отстранилась, позволив ему ещё на мгновение удержать этот хрупкий контакт. — Да, этот мир жесток… — продолжила она, — Но там меня ждёт Сяо Лун… — губы дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке. — Я очень рада, что судьба подарила нам эту встречу… но мы не можем остаться.       Она осторожно, будто боясь разбить что-то хрупкое, похлопала его по спине, словно утешая потерявшегося ребёнка. — И если мне дали второй шанс… я хочу прожить его до конца. Ведь столько всего я ещё не успела… столько... забыла сделать…       Шан Чжицзян замер. Его пальцы сжались, будто пытаясь удержать ускользающий песок, но затем — медленно, с неохотой — разжались. — Да… я понимаю…       Его голос прозвучал глухо, словно эхо в пустой пещере. Он резко отвернулся, пряча лицо, на котором смешались боль, сожаление и что-то ещё — что-то, что он не решался назвать вслух.       Пространство перед ними начало искажаться, дрожать, как поверхность воды, тронутая ветром. Он поднял руку, и в воздухе заструились фиолетовые нити духовной энергии, сплетаясь в мерцающий портал. Каждое движение давалось ему с трудом. Это заклинание высасывало из него духовную энергию.       Юнь Циу стояла в стороне, наблюдая за ним. Её лицо было спокойным, как гладь озера в безветренный день. Возможно, его поведение казалось ей странным, слишком личным… но она решила, что дело просто в долгой разлуке. Ведь прошло две тысячи лет…       А Шан Чжицзян…       Шан Чжицзян думал лишь об одном.

О своих странных и неподдельных чувствах...

      Как только портал раскрылся, он резко обернулся. Его глаза горели, в них читалось отчаянное решение — сказать то, что копилось в его душе веками. — Юнь Циу… — Его голос дрогнул. — Есть кое-что важное… что я должен тебе сказать. — Он замолчал, опустив взгляд, словно внезапно осознав всю тяжесть своих слов. — То, что две тысячи лет жило во мне… росло, как пламя… Думаю… вы… ты должна знать.       Она слегка наклонила голову, её взгляд стал вопрошающим. — Хм? И что же это?       Но стоило ей ответить, как его решимость рассыпалась в прах. — Ха-ха… А, да… не важно…       Он нервно махнул рукой, фальшивый смешок сорвался с его губ. Быстрым движением он сунул руку в мешочек цянькунь, делая вид, что ищет неугасающий фонарь — лишь бы не встречаться с её глазами.

Но фонарь не мог осветить тьму в его душе.

      Лишь недавно до него начало доходить – то, что он чувствует к Её Высочеству, давно переросло границы простой дружбы.

Что-то глубже.

Что-то жгучее.

Что-то, от чего сжималось горло и немели пальцы, когда она была рядом.

      Он ловил себя на том, как его взгляд задерживался на ней дольше, чем нужно. Как душа сжималась, когда она улыбалась, и как всё тело переставало его слушаться, когда она говорила с ним. Он хотел быть для неё не просто тенью прошлого, не старым другом, чьё имя всплывает в памяти лишь по необходимости. Он хотел...

Но что именно?

      Признаться? Обжечь её этим? Или молчать, как делал это две тысячи лет, пряча чувства в самых тёмных уголках души, где даже он сам не догадывался о них?

А потом – красная нить.

Она обожгла его палец, словно напоминая: время вышло.

И всё в нём кричало – действуй.

Но он... боялся.

      Боялся, что одно неверное слово – и она отпрянет. Что её глаза, тёплые и ясные, вдруг станут чужими. Что между ними, уже и так разделёнными веками, ляжет последняя, непреодолимая пропасть.       Они оба изменились. Две тысячи лет – не шутка. Он прошёл через войны, видел, как рушились империи, как любовь превращалась в пепел, как самые крепкие клятвы рассыпались в прах. Он думал, что уже ничто не сможет затронуть его – бессмертного, холодного, забывшего, что значит гореть.

Но она...

Она вернулась.

И с ней – этот странный, невыносимый жар в груди.

Она заполнила всё.

      Её голос звучал в его мыслях, даже когда вокруг была тишина. Её улыбка всплывала перед глазами в самые неподходящие моменты. Даже её присутствие, неуловимое и спокойное, когда она стояла рядом, казалось ему громче, чем раскаты грома.

Как паразит?

Нет.

Как наваждение.

Как болезнь, от которой нет лекарства – и которую он даже не пытался лечить.

Потому что если это – безумие, то он готов сойти с ума.

Если это – грех, то он готов гореть.

Но сказать ей...

Сказать – значит рискнуть всем.

А молчать – значит снова похоронить себя заживо...

***

— Шифу!.. — С возвращением, Ваше… Юнь Циу.       Прошло почти полгода. Полгода немыслимого ожидания, каждый миг которого растягивался в вечность.       И в тот день, когда её сознание наконец прорвалось сквозь пелену небытия, мир готовился к празднику Драконьих Лодок. Воздух за окнами дворца Цзимо был густым от аромата полыни и рисовых клецок цзунцзы. Где-то там, за пределами Зазеркального Хребта, слышались барабаны. Вся Поднебесная ликовала в предвкушении, но для юноши и небожителя главным праздником стала она...       С того самого мига, как Шан Чжицзян передал ему неугасающий фонарь, Тянь Тан не отходил от него ни на шаг. Это был не просто предмет — это была его путеводная звезда. Именно в покоях Цзяо Яншэня стоял фонарь.       Он проводил здесь дни и ночи, бессчётные часы, заполняя тишину односторонней исповедью. Он рассказывал ей всё: о мелких суетных делах дня, о новых указах во дворце, о том, как распустились лотосы в пруду и какую причудливую форму приняли сегодня облака над горными пиками. Он говорил тихим, ровным голосом, в котором таилась вся гамма чувств — от нежной улыбки до горькой, неизбывной тоски. Он говорил так, словно она могла его слышать, словно вот-вот изольёт свой холодный сарказм или тихую насмешку в ответ.       А потом наступала тишина, и он просто сидел, уставившись на горящий фонарь. Взгляд его был тяжёлым, полным такого немого обожания и щемящей боли, что воздух вокруг словно густел. В отблесках вечного пламени его глаза, обычно яркие и живые, были полны влажной мглы. Он вглядывался в глубину света, пытаясь разглядеть хоть намёк на знакомые черты, тень её величественной ауры, вслушивался в тишину, надеясь уловить эхо её голоса.       «Скоро, — шептало его сердце, сжимаясь в груди от нетерпения и страха. — О, пожалуйста, пусть это случится скоро…»

И это наконец случилось.

      Сознание возвращалось к Юнь Циу медленно, как сквозь густой, вязкий туман. Веки были свинцовыми, но под ними уже бился живой огонь её янтарных глаз. Первое, что она ощутила, — непривычную тяжесть на груди и тёплое, прерывистое дыхание у своего бока. Пальцы, движимые древним инстинктом, сами потянулись к шёлковистым белым волосам и начали медленно, почти недоуменно их поглаживать. Она лежала, откинувшись на груду расшитых шёлковых подушек, и мир вокруг плывал, как в дымке долгого, тяжёлого сна, от которого только что очнулась.       Но это не был сон. Холодная пустота в глубине души, ослабленное, но ясное сознание и… осознание пропавших лет. Семь лет. Для неё — мгновение. Для смертного — отрывок из жизни. Для того, кто ждал… вечность.       Юноша содрогался от беззвучных, но оттого ещё более пронзительных рыданий. Он позволил себе эту слабость — не первую, но последнюю за все годы отчаяния. На нём были угольно-чёрные одежды, а его белоснежные волосы были убраны в высокий хвост и увенчаны скромной нефритовой шпилькой-цзань. Он, как мальчишка, прятал заплаканное, раскрасневшееся лицо в складках её простого халата, и его плечи вздрагивали.       А в дверях, отбросив тень на пол, стоял Шан Чжицзян. Он спустился с небес, как только узнал от юноши о её пробуждении, но застыл, как изваяние, боясь сделать лишний вздох, чтобы не спугнуть это хрупкое чудо. Его обычно насмешливый и ясный взгляд был бурлящим океаном. В нём бушевала настоящая буря: безумная, всепоглощающая радость, щемящая, горькая грусть за все потерянные годы и такая бездонная, тихая любовь, что от одного её вида перехватывало дыхание. Он знал, что если сейчас откроет рот, из него хлынет всё — все признания, все упрёки, все мольбы и все истории этих семи лет, и он уже не сможет остановиться. Потому он молчал, сжимая до белизны костяшки пальцев, и просто смотрел, пьянея от самого факта её дыхания. — Я тааак по вам скучал, шифу… — голос Тянь Тана был сорванным, хриплым от слёз, слова путались и набегали друг на друга. — Ой, простите, я… я должен обращаться к вам «Ваше Высочество»…? Я не знаю… я ничего не понимаю… — он уткнулся носом в ткань, вдыхая её знакомый, единственный запах, смешанный с пылью веков и ароматом целебных трав. — Прошло целых семь лет… Вы не представляете… как мне было тяжело дышать без вас. Простите меня… Ради такого ничтожного, как я, вам пришлось принести себя в жертву… отдать все свои духовные силы… Когда тогда я вернулся во дворец – я не пришёл домой. Потому что мой дом — это не место. Это то, где мы оба. Без вас дворец Цзимо стал для меня всего лишь золочёной клеткой, склепом с четырьмя стенами, где каждое эхо отзывалось тоской по вашему голосу…       Голос Юнь Циу прозвучал тихо, немного хрипло от долгого молчания, но в нём звенела та самая, неизменная сила, что проносится сквозь тысячелетия. Он был подобен первому лучу солнца, пробивающемуся сквозь пелену вековой тьмы. — Ты можешь продолжать называть меня шифу... — она позволила себе небольшую паузу, давая этим словам просочиться в самое сердце, в самую душу разрывающегося от эмоций юноши. Её пальцы чуть сильнее вплелись в его белоснежные волосы. — ...Сяо Лун.       Это ласковое прозвище, которое она дала ему когда-то, прозвучало как заклинание, как ключ, отпирающий все замки, поставленные годами скорби. Для Тянь Тана оно стало последней каплей, переполнившей чашу его стойкости. Он не зарыдал — он разрыдался, как дитя, с глубокими, прерывистыми всхлипами, которые выворачивали наизнанку его измученную душу. Он так безумно скучал по этому звуку, по этой интонации. — Ваше... Юнь Циу... — голос Шан Чжицзяна прорвался сквозь напряжённую тишину, сдавленный и предельно почтительный, будто он всё ещё боялся поверить в реальность происходящего. — А-Ян, — её тон смягчился, став тёплым, почти убаюкивающим. Она повернула голову в его сторону, и её взгляд, томный и глубокий, как ночное небо, приглашал его подойти. — Чего стоишь в дверях, словно незваный гость? Проходи. Наверняка за эти долгие годы у тебя накопилось немало слов, что просятся наружу.

«Я люблю вас».

      Эта фраза, простая и всеобъемлющая, как сам мир, рвалась с его губ, жгла язык, стучала в висках клятвой, высеченной в камне. Но вместо неё из его горла вырвался лишь сдавленный стон. Он промолчал. Промолчал, потому что эти три слова были слишком ничтожны, чтобы выразить океан его чувств, и слишком огромны, чтобы быть произнесёнными вслух в этот хрупкий миг. Он наивно полагал, что от молчания станет легче, но сердце, напротив, сжалось от мучительной, сладкой боли.       Словно подкошенный, он сделал шаг, затем другой, и его колени сами подкосились, мягко коснувшись прохладного пола у края её ложа. Его пальцы вцепились в край покрывала, костяшки побелели от напряжения. И тогда, отбросив всё притворство и величие, он, Бог Смерти, Яньло-ван, припал к ней, обвив её руками, прижавшись влажной от слёз щекой к её плечу с другой стороны, чтобы не мешать Тянь Тану.       Горячие, солёные слёзы катились по их лицам, смешиваясь, оставляя мокрые следы на дорогой ткани её одеяний. Но ни юный дракон, разрывающийся между стыдом и всепоглощающим облегчением, ни небожитель, на миг ставший просто любящим мужчиной, не смущались этого.       Юнь Циу закрыла глаза на мгновение, позволив волне безмерной нежности накрыть себя с головой. Её ладони, прохладные и лёгкие, как лепестки магнолии, мягко легли на их головы — одну на шёлковистые белые волосы своего драконёнка, другую — на чёрные, как смоль, волосы своего давнего друга. Её пальцы нежно перебирали пряди, успокаивая, прощая, благословляя.       На её устах, веками хранивших молчание, расцвела лёгкая, едва уловимая улыбка. Уголки её глаз, повидавших бесконечность, приподнялись, сметая тень векового сна. Прошло две тысячи лет... Сквозь хаос, жертвы и боль... Она, наконец, действительно вернулась. Не просто очнулась ото сна.

Она вернулась домой...

Конец