2
13 августа 2022 г., 19:17
*** здесь ***
Вагон был почти пустым: только Дилюк и мужик с газетами, висящими на его шее, как наволочки на бельевой веревке. Мужик вяло посмотрел на Дилюка, вытер пот со лба и кивнул, потянув газету за помятый край. Дилюк покачал головой – этим завершился обмен любезностями. Электричка грохотала и звенела, она была старой, хотя рельсы под ней обновили недавно: направление продлили незадолго до того, как детство Дилюка кончилось. Раньше никакой электрички до самой остановки не было, маршрут автобуса был длиннее, а людей – парадоксально больше. Они набивались в крошечный автобус, который обгоняла машина Рагнвиндров. В ее багажнике был чемодан Дилюка, его книги для летнего чтения и что-нибудь для Кэйи. Дилюк рано понял, что не так уж важно, что именно. Кэйя был рад всему городскому, новому и блестящему. Дилюк выбирал что-нибудь красивое, как Кэйя выразился сам, с деланным равнодушием пожав плечами. Дилюк дарил ему безделушки: статуэтки, свечки в стеклянных поддонах, красивые блокноты, – Кэйя в них даже не писал, ему нравилась плотная бумага и то, что корешки были аккуратно проклеены – а однажды Дилюк привез серьги. Он боялся их показывать, но Кэйя был в восторге, сказал, что такие, позолоченные, с голубыми кристаллами, наверняка носили бы пираты, а он пиратов обожает. – Чувак, они пьют ром, сражаются и грязно ругаются, – Кэйя лежал прямо на траве, хотя июнь в этом году выдался ветряным и дождливым, земля не прогревалась, а вода в реке была ледяной. – Я бы хотел быть пиратом. – Но мы-то уже рыцари, – фыркнул Дилюк. Им тогда было по тринадцать: детские игры еще не были забыты, но начинали терять прежнюю привлекательность. Кэйя тоже фыркнул, приложил сережку, которую крутил в пальцах, к уху и запрокинул голову, чтобы глянуть на Дилюка, сидевшего на практически сухой доске. – Ну как? У Кэйи глаза были такими голубыми, что Дилюк засматривался, как все люди засматриваются на что-то вроде бабочек, стрекоз и грозового неба. – В самый раз. – Жаль, не надеть. А ты бы смог проколоть? – Чего? – Дилюк резко моргнул. Кэйя с силой надавил пальцем на острие штифта и посмотрел на оставленный след. – Ну ухо мне проколоть. Я иголку принесу. Дилюк, только вернувшийся из города, из окружения правил, спокойных детей, учтивых преподавателей и сна по расписанию, хотел сказать, что это глупо, опасно, и он точно не будет этого делать, но Кэйя смотрел на него, просяще сведя брови, а его, Дилюка, подарок лежал в растянутом вороте футболки. – Ладно. Но сережка нужна другая. И только если ты не будешь пищать. Кэйя расцвел, потом натянул свой прищур и вскинул руку, цепко и больно впившись в лодыжку Дилюка, который не сдержался и ойкнул. – То-то же, – Кэйя разжал пальцы. – Это ты пищать будешь.*** здесь ***
– Матерь божья! – Аделинда застукала их в конце операции. Она с ужасом разглядывала красное ухо Кэйи, в которое Дилюк затолкал принесенный гвоздик. Кэйя не пищал, как обещался, только тихонько хныкал. – Вы зачем это сделали?! – Кэйя попросил, – Дилюк втянул голову в плечи. – Кэйя! – Аделинда поймала его, пытающегося протиснуться из ванны в коридор, за воротник. – Дай посмотреть. Аделинда раздраженно цыкнула, когда Кэйя замотал головой, и хорошенько его встряхнула; взяла за подбородок и развернула голову, осматривая ухо. – Ты хоть знаешь, как надо обрабатывать? Это что? Из чего сережка? – Откуда я знаю! – Кэйя снова вывернулся и попытался удрать, но Аделинда была непреклонна. С Дилюком она вела себя гораздо мягче, но с Кэйей так не получалось – тот был варваром, испуганным и смущенным по началу, но развязным и шустрым, как только освоился. Он не любил бывать в доме у Дилюка, но не мог отказаться от обеда или ужина; не понимал, как вести себя в чистой, красивой комнате, но украдкой трогал выглаженные занавески; уворачивался, когда Аделинда гладила его по волосам, но с уязвимым, жаждущим выражением лица. Ему нравилось смотреть фильмы, но он всегда перебирался на пол, даже если Дилюк силком усаживал его на диван. У Кэйи был заразительный смех, Кэйя краснел, когда выражался при Аделинде, и та привязалась. Кормила, просила за плату – их с Дилюком – убраться на веранде или подстричь газон. Или как тогда: вытаскивала сомнительную сережку и заменяла другой, своей, строго рассказывая при этом, как у Кэйи загноится ухо и как придется отрезать его кухонным ножом прямо над раковиной. – Серьезно что ли? – с несчастным видом спросил Дилюк. – Да врет она. Ай! Аделинда дернула Кэйю за багровое ухо и в последний раз облила прокол антисептиком: ради твоего же блага, засранец. Она приглядывала за ними обоими. Должна была думать, что Кэйя – это для Дилюка опасно и плохо, такие, как Кэйя, не заканчивают школу, садятся по малолетке и глупости, дурно влияют, – боже-господи Дилюк уже точно от него понабрался – воруют, подбивают, сомнительны. Аделинде бы запретить эту дружбу с самого начала, она ведь и правда могла. – Ну че ты, – Кэйя толкнул коленом ногу уныло сидящего на бортике ванны Дилюка, потряс его за плечо – тряс, пока тот не улыбнулся. Но не стала.*** там ***
С погодой в этом году повезло. На прошлый Луди Гарпастум десять дней лил дождь, выл ветер, а стекла в окнах дрожали так, что заглушали песни бардов. Но в этот раз все было иначе. Все было идеально: с танцами, лентами, цветами над каждым крыльцом, палатками фруктов, сыра и мяса. С выставкой ремесел, шатром заграничных гостей и сотнями зевак. Кэйя работал в патруле половину праздника, но это нисколько не мешало им наслаждаться, разве что было жарковато в дурацкой форме ордена, а времени, которое можно было разделить с братом, оставалось совсем мало. Их расписания не совпадали, Кэйя жаловался на это по вечерам, а Дилюк, сидящий на краю кровати и расчесывающий волосы, говорил, что тот ведет себя, как ребенок. Кэйя дразнил его капитаном (хотя он в самом деле был капитаном) за то, что Дилюк старался держаться серьезно и холодно, не задирал нос, но все равно, по мнению Кэйи, строил из себя не пойми что. – Я просто скучаю, не веди себя, как засранец, – Кэйя постучал по корешку книги, которую якобы читал. – Мне некогда скучать, – хмуро уронил Дилюк, пытаясь распутать сбившиеся под лентой волосы. Заразы вились, цеплялись; чисто вымытые и расчесанные с утра, они к концу дня превращались в обыкновенное гнездо. – Я бы с удовольствием походил с тобой, веришь? Бумаги сводят меня с ума. – Бедняга, – театрально протянул Кэйя и сел на постели, откладывая книгу. Он оттолкнул неловкие пальцы Дилюка и принялся распутывать его волосы сам. – Ты что, надевал шлем? – Нет, – Дилюк разом весь обмяк, одомашнился. – Ходили с делегацией на Утес, всех чуть не сдуло. И вот. Он повел руками в воздухе и продолжил: – Это делегация из Инадзумы. Такая там девчонка, ее везде таскают, а она в этих их ужасных сандалях. Отто сказал, ее хотят выдать замуж за кого-то из верхушки. Кэйя разгладил распутанные волосы и отобрал у Дилюка гребень. – А сколько ей? – Не знаю. Четырнадцать? – Дилюк поморщился, когда Кэйя попытался расчесать распутанные колтуны. – Жуткие обычаи. – Да ладно, – Кэйя хмыкнул. – Симпатичная хоть? – Кто? – Дилюк выдохнул и опустил плечи, когда понял, что гребень проходит свободно. – Девчонка. – Не знаю. Ну вроде. – Ну вроде, – поддразнил Кэйя, он положил гребень у своих коленей и опустил ладони на плечи Дилюка. Раньше они были намного у́же, а сейчас Дилюк рос, как бегемот; Кэйя во всем винил клеймор и рагнвиндрские гены, но признавал, что немного завидует. – Вдруг за тебя выдадут? Плечи под ладонями Кэйи напряглись. Он был уверен, что Дилюк покраснел, когда возмущенно выдал: – Да ей же четырнадцать! Кэйя рассмеялся, упал спиной на кровать, глядя на Дилюка, который обернулся к нему, пылая гневно и смущенно. Это был его Дилюк, а не капитан. – А через два года будет шестнадцать, а потом восемнадцать, а потом все двадцать три. Ты как маленький. Разница не такая уж большая. У кого там из важных шишек еще есть дети мужского пола? – Кэйя уже не понимал, дразнил он или высказывал опасения. А Дилюк смотрел и продолжал краснеть. – Ты идиот, – наконец, выдал он, развернувшись сильнее и положив на кровать колено. – Ты правда думаешь… – Нет, – поспешно сказал Кэйя, удивившись, как беззащитно прозвучал его голос. – Шучу. Я шучу! Дилюк фыркнул и шлепнул его гребнем по бедру. Кэйя поморщился для вида, сдерживая неуместное ликование: брат был так испуган перспективой. – Ладно, я тоже скучаю. Без твоих шуток день тянется медленно, – Дилюк сказал это, поднимаясь с постели, он зевнул в локоть и махнул Кэйе – это должно было означать «спокойной ночи». Кэйя махнул в ответ. Он смотрел на тихо закрывшуюся дверь, сознавая, что то, что улеглось в нем сейчас, после последних слов Дилюка, было ревностью. Кэйя ощутил ее снова, сильнее и чище, так, что уже не спутаешь с завистью и соперничеством. На заключительный прием пригласили всех. Дилюк танцевал с юной, удивительно красивой в платье вместо рыцарского одеяния Джинн. Он деликатно придерживал ее за талию, улыбался, что-то негромко говорил так, что Джинн улыбалась в ответ. Дилюк был джентльменом, еще бы, Крепус вбил в них обоих, как следует вести себя с дамами, как оказывать знаки внимания, что можно говорить в их присутствии, а что нет. Как выражать серьезность намерений, как дарить цветы, как подавать руку и придерживать дверь. Кэйя залпом допил вино и поставил стакан на стол чуть резче, чем того требовали приличия.*** здесь ***
Электричка начала ходить, когда им исполнилось пятнадцать. Кэйя сказал, что можно не платить, если бегаешь быстро, не привлекаешь внимание и закрываешь лицо капюшоном, Дилюк заметил, что это сомнительно: на станции выходит не так много людей, а Кэйя запоминается. Тот спросил почему, а Дилюк пожал плечами, потому что не мог в самом деле вслух назвать другого пацана красивым. Кэйя редко ночевал дома, все больше там, у качелей, в той части школы, где был потолок. Они вдвоем расчистили одну комнату, Кэйя приволок старый диван, сколотил ему ножку взамен сломанной и соорудил стол из кирпичей и ровных, отшлифованных досок. Доски он украл, когда весной начали прокладывать рельсы, там же Кэйя спер фонарик и лом; на другой станции – комариную сетку, радио на батарейках и покрывало, прожженное в нескольких местах. Хотя, может быть, покрывало прожег сам Кэйя. Он курил настрелянные в вагонах сигареты, ночевал на этом самом диване и уходил от разговоров по душам. Дилюк и без того не был мастером – обычно ему помогал Кэйя, а сейчас не хотел. Теребил сережку, звал купаться, предлагал сигаретку, неизящно, топорно прячась. – Ночью гроза, – Дилюк, не разуваясь, сложил ноги по-турецки. За зиму они оба нескладно вытянулись и теперь едва помещались на маленьком диване. – Пойдем ко мне. – Не-а, – воздух уже был влажным и застревал в горле, как вата, – ну и что, что гроза? – Тут мерзко будет. Опять натечет, – Дилюк показал в потолок. – Я заделал. – Ты ползал на крышу? – А что такого? – Кэйя пожал плечами, но взгляд отвел – Дилюк знал, тот почувствовал себя виноватым. – Обвалится, тупица. – Не насмерть же, – Кэйя снова начал теребить сережку. – Сломаешь себе что-нибудь. Что тогда? – Пойду лягу в умиральную яму, – Кэйя ухмыльнулся, пихнул Дилюка голой ступней в колено. – Ее выкопать сначала надо, – Дилюк поймал его за щиколотку. – Поможешь мне, красавчик? – Кэйя поиграл бровями и засмеялся, запрокинув голову, а Дилюк отдернул руку. Кэйя часто так шутил: приветил по-всякому, заигрывал, как с девчонкой, и тут же начинал хохотать. Внутри у Дилюка от этого нехорошо скребло, противно, но не от Кэйи, а от смутного страха ответить. – Могу только толкнуть с утеса. – Можешь и толкнуть, – Кэйя снова мягко ткнул его в колено, Дилюк хотел отодвинуться, но не стал: это было бы нечестно делать перед повисшим вопросом. – Твой отец снова сильно пьет? – Ага, – Кэйя замер, не оборвав прикосновение. – Он тебя… – Да брось, – Кэйя весь съежился, резко поджал ноги и потянулся за сигаретами, сложенными в жестяную коробку. – Я могу увернуться. Серьезно. Мужик боится, что через несколько лет его буду бить я. – А ты будешь? Кэйя поморщился, сжал и разжал пальцы. Он не любил говорить о семье, об отце, о раннем детстве, обо всей этой неприкольной штуке, которой можно предпочесть темы поинтересней. – Зачем? Пособие и сейчас ворую. Все нормально, – Кэйя затянулся, совсем по-детски шмыгнул носом, – через повзрослевшее лицо на секунду проступил ранимый ребенок – снова ткнул Дилюка пяткой. – Правда. Не говори никому, я реально не хочу жить не дома. Это хуже. – А это домом считается? – Дилюк скептически хмыкнул. На голые белые стены они прилепили постеры из старых журналов, которые нашлись на почте. – Считается, – Кэйя вскинул брови и вытянул руку с сигаретой. – Будешь? Дилюк обычно не соглашался, но сейчас наклонился вперед, обхватил губами фильтр. Затягиваться у него не получалось, Дилюк каждый раз кашлял, морщился, требовал воды и говорил мерзость, а Кэйя был каждый раз крайне собой доволен. Тогда вот тоже. Кэйя улыбался, хорошо, по-доброму, Дилюк ругался пополам со смехом. Потом зарядил ливень, Кэйя накинул покрывало им на ноги. Его сморило, голова неудобно съехала к плечу, а длинная сережка воткнулась в щеку, Дилюк хотел ее поправить, но вместо этого отодвинулся на свой край дивана, спрятав руки подальше под покрывало.*** здесь ***
Посреди ночи Дилюк проснулся от кошмара. Во сне мама лежала в постели и звала Дилюка к себе через приоткрытую дверь. Полоска света расползлась до изножья кровати, когда Дилюк толкнул ручку от себя. Он подошел, погладил мамину желтую, сухую, будто пергаментную ладонь. Мама молчала, Дилюк оглядел комнату: занавески с пурпурными цветками, фотографии в пыльных рамках и фарфоровых слонов. На спинке кровати висел мамин домашний халат, Дилюк уже и не помнил, когда последний раз видел ее в этом халате: когда она вставала с постели и спускалась поесть; когда она выходила на балкон. Теперь мама была очень слабой. – Мой милый, – Дилюк поднял голову, но никакой мамы в кровати уже не было, только темный, расползающийся силуэт. Он сказал: – Ты так на меня похож. И Дилюк проснулся. Он лежал в холодном поту в своей постели, за окном уже рассвело, Дилюк слушал, как рано поднявшаяся Аделинда спускается по лестнице, как скрипит дверь на веранду и глухо бухает створка распахнувшегося окна. Дилюк повернул голову. Он остро захотел увидеть Кэйю прямо сейчас, когда он едва может пошевелиться от страха, но Кэйи, конечно, не было рядом. Его и не могло здесь быть, он никогда не соглашался остаться, к тому же было бы странно спать в одной кровати: она слишком мала. Дилюк чувствовал разочарование. Он был разочарован не тем, что Кэйи нет здесь прямо сейчас, а тем, что он вряд ли когда-нибудь будет здесь вообще, в его постели, что протяни руку, проснувшись от кошмара, и наткнешься на теплое плечо. Разочарование было странным, неправильным, липким. Что-то похожее Дилюк ощутил, когда Кэйя шутил с ним накануне перед ливнем или когда щекотал в шутку, завалив на траву и придавив молотящие по земле ноги. Так же скребло, когда они с друзьями были в торговом центре и увидели держащихся за руки мужчин. Друзья стали шептаться, кривиться и смеяться, Дилюк тоже смеялся, хотя весело ему не было. И отец: однажды Дилюк слышал разговор между Аделиндой и Крепусом. Они сидели внизу, в столовой, отец приехал поздно и ужинал, а Аделинда мыла посуду с вечера: бедный Гарольд; это его единственный сын; такое страшное разочарование; такой позор. Аделинда сказала: говорят, у него даже была невеста. Дилюк тогда поднялся обратно, не поздоровавшись с отцом и не вполне осознав, почему расстроен.*** здесь ***
– Придешь? – Не-а, – Кэйя покачал головой. Он расставлял на найденной на старой фабрике тумбочке когда-то подаренные Дилюком безделушки. – Ну Кэйя, – Дилюк не канючил, но он заранее устал скучать. Кэйя не рисковал ездить в город, слишком далеко, слишком большой шанс заблудиться, слишком сложно вернуться обратно. Это означало, что увидятся они только следующим летом. – Я не хочу, – Кэйя упрямился. Он делал это с поджатыми губами, так, что у Дилюка не получалось злиться всерьез. – Не люблю прощаться. И увидимся же. – Через сто лет, – безделушки выстраивались в ряд перед Кэйей. Он притащил сюда все в своем понимании ценное: кожаную куртку, блокноты, пенал с погрызенными карандашами. Дилюк знал, что Кэйя рисовал, но тот никогда не показывал. Кэйя не ответил, пожал плечом, нахохлился. Он тоже уже тосковал. – А с кем ты зимой гуляешь? – Ни с кем, – Кэйя фыркнул. – Тут больше никто не живет. А школа в соседнем селе – жесть. Ты бы тоже не стал с ними общаться. – Что ты будешь тогда делать? – Работать. Может, возьмут куда. Теперь есть станция, удобно, – Кэйя сказал это глухо. Откинулся на спинку дивана и потер ладонями лицо. Он всегда был такой в конце августа, особенно, в последний перед отъездом Дилюка день. Как будто незнакомый. Тогда Дилюк вроде и понимал, но не озвучивал, Кэйя явно чувствовал себя паршиво, неловко, не хотел говорить, не стерпел бы даже намека. Повзрослевший Дилюк, платящий по счетам, судящийся с новым владельцем винокурни и купивший бар на северной фешенебельной стороне города, мог с укором заметить, что, в отличие от него, возвращающегося домой с отцом к своим школьным друзьям, Кэйя был по-настоящему одинок. И повзрослевшего Дилюка это пугало.
