В Тейвате всегда солнечно

*** здесь ***

      Небо заволокло, дождь начал накрапывать, когда Дилюк дошел от электрички до пустой остановки и укрылся под железной гулкой крышей. Она была сплошь исписана маркерами и краской из баллончика, с каждым приездом Дилюк пытался отыскать что-то новое и с каждым находил все меньше. Деревня катилась в запустение последние два года, с тех пор, как единственное оставшееся фермерское хозяйство оказалось на грани разорения. Маршрутный автобус тоже пришел пустым, водитель громко слушал новости по радио, Дилюк сел в самый конец и потер замызганное окно. Они ехали мимо густо нависающего над дорогой из бетонных плит леса, поросшего поля и заброшенной фабрики, от которой осталось всего два целых строения. Дилюк помнил свой первый чистый восторг: тогда он рассказал Кэйе про эту самую фабрику – проезжал мимо на машине. Тот замялся, почесал нос, а потом бросил пошли покажу, как будто это было не невероятным приключением, а мелочью. С Кэйей они воровали кукурузу и яблоки с еще работающих тогда хозяйств, таскались за старым пастухом, который показал им земляничную поляну. Кэйя вложил в руку Дилюка прут и махнул на зависшую у калитки корову, мол, приведи, разберись. Дилюк побелел, оробел, но смог, Кэйя смеялся над ним, говорил, что лицо у Дилюка такое же растерянное и глупое, как у его подружки, но Дилюк на его болтовню никогда не обижался.

*** здесь ***

Когда они встретились снова, Кэйя сидел на качелях и растирал босыми ногами ссохшуюся грязь. Он не слышал, как подошел Дилюк, а тот молчал, потому что видеть Кэйю впервые после школьного перерыва всегда было щекотно – тянуло в груди, а щеки щипало от улыбки. Тогда им было по шестнадцать. Кэйя поднял голову, смешно вскинул брови и приоткрыл рот, потом засмеялся, запрокинув подбородок и резко оттолкнувшись от земли, чтобы раскачаться. – Ты вообще не вырос, – сказал Кэйя, даже не думая останавливаться, чтобы обняться с Дилюком. Тот присел на соседнюю качель. – Ты вроде тоже. – Не-а, я выше, – на этих словах Кэйя резко наклонился вперед, прижав ноги к дну сидушки. – Прыгать хочешь? – Точно. Они часто так делали, даже после того, как четыре года назад Дилюк неудачно приземлился, сильно разбив колени и сцарапав локти. Кэйя тогда сказал вот же кровищи, как в ужастике; это странным образом успокоило Дилюка: в ужастиках было и побольше кровищи, люди вообще постоянно падают и ломают себе шеи, так что в масштабах того, о чем могли бы снять кино, ничего страшного не произошло. Это была несуразная логическая цепочка, но она сработала. Дилюк не перестал прыгать с качелей. – Не надо так высоко, ты перелетишь до кирпичей. – Не бойся, – Кэйя хохотнул, он напрягся, перестав раскачиваться, подлетел вверх, так, что поручни ударились о горизонтальную перекладину, и отпустил руки, прыгая и перебирая ногами в воздухе, как будто бежал со склона вниз. Приземлился он шумно, но собранно. – Фух. Будешь тоже? Дилюк покачал головой, Кэйя подошел к нему и потянул качель, другой рукой уперевшись в столб: – Как зима? – они оба называли бóльшую часть года – отрезок между августом и июнем, включающий в себя три сезона – зимой. – Странно. А ты как? Кэйя улыбнулся, посильнее толкнув качель. – У отца был хороший период. Серьезно, мы даже ходили типа на игру пару раз и в кафе. На новый год было классно. Дилюк хмыкнул. На их новый год тоже было классно: горы, дом в лесу, дочки папиного друга, с которыми в самом деле было не так уж плохо. Сидя перед наряженной елкой, Дилюк думал, умеет ли Кэйя кататься на лыжах. – А сейчас? Кэйя дернул плечом, резче толкнув качель, задница Дилюка соскользнула вперед по сидению. – Как обычно, – Кэйя затормозил качель так же резко, как перед этим начал раскачивать, и Дилюк чуть не грохнулся. – Ты засранец! Кэйя хихикнул. Он придержал Дилюка за локоть, а тот задержал взгляд на его голых, нехорошо напряженных плечах. Как бы сильно Кэйя не хотел показать, что у него все в порядке с тем, как ведет себя отец, перед Дилюком притворяться не получалось. Потому что Кэйя уже проболтался: однажды, вечером, когда Дилюк давно должен был пойти домой, но все не мог из-за Кэйи, который был подавлен и переполнен невысказанным, как сосуд, который вот-вот накренится. Тогда его отец приготовил завтрак, затем обед, спросил, как дела, и Кэйя начал надеяться, хотя знал: это не навсегда. Он признавался Дилюку, что каждая растоптанная надежда и есть самое худшее. Как будто его бросают снова, снова и снова.

*** там ***

– Кто-то стал совсем взрослым, да? – Кэйя дразнил Дилюка за завтраком, нарезая закатник на аккуратные дольки. Дразнил, но подкладывал эти дольки в тарелку к имениннику, потому что знал, что Дилюк обожает сладость закатника в перемешку с несоленой овсяной кашей. – Заткнись, – Дилюк фыркнул, шутливо толкнул в плечо. Кэйя погрозил ему ножом и зубасто ухмыльнулся: – Спорим, сегодня вечером ты будешь просить совсем не этого? Дилюк зарделся, будто тень от рыжих кудрей хлынула ему на лицо, а Кэйя рассмеялся, донельзя собой довольный. Домашнего Дилюка дразнить было легко и от того приятно. Кэйя сунул еще одну дольку закатника в его тарелку, а последнюю, получившуюся слишком тонкой, положил к себе на язык. – С нами будет отец, – негромко заметил Дилюк, он потер щеку, как будто хотел стереть растерянность. – Я шучу, – Кэйя развел руками, вытер нож столовой салфеткой, складывая ту аккуратным, нервным прямоугольником. – В любом случае, будет хорошо. Это же твой день, капитан. – Да, – Дилюк начал медленно, неуверенно, но потом припечатал, поднявшись из-за стола; его Глаз Бога ярко заблестел на поясе. – Да, Кэйя.

*** здесь ***

Это случилось в год перед университетом. Аделинда пропела это последнее детское лето, когда Дилюк появился на пороге, вытянувшийся и хмурый. Июнь тогда был дождливым, слякотным, ветряным, но Кэйя продолжал жить в своем «летнем особняке», он жег костер в бочке и редко появлялся дома: только помыться и кое-что украсть. Они смотрели всякую ерунду на телефоне Дилюка, жарили сосиски с хлебом, засиживаясь до глубокой ночи. Дилюк выпросил у Аделинды одеял, тащил из дома всю еду, которую она разрешала брать, и вечно пах сигаретами Кэйи, костром и жидкостью для розжига. Аделинда звала его юношей с пепелища, потому что так, по ее мнению, мог пахнуть пожар. Дилюк не был уверен насчет пожаров, он знал только, что так пах Кэйя, с которым они обошли весь окрестный лес, с которым они спали на диване и который утыкался Дилюку в плечо, наваливаясь в районе груди, когда ему становилось тоскливо. Они не говорили о будущем, потому что Дилюк мог рассказать о многом, а Кэйе нечего было рассказать вовсе. Это трагическое неравенство заставляло Кэйю чувствовать себя брошенным. – Я пропустил два года. Ага, – Кэйя загибал пальцы. – Но у меня все равно будет аттестат. Просто не такой, как у тебя. – Ты же сможешь сделать с ним что-нибудь? – под что-нибудь Дилюк подразумевал учебу. Он не мог представить, как это: не учиться дальше. – Зачем? На стройку меня и так берут, – Кэйя показал ему ладони со следами от загрубевших мозолей. Дилюк брал его за руки, гладил пораненные пальцы и сколотые ногти; он знал, что это странно, – трогать Кэйю вот так – но не хотел лишить нежности. Поэтому он сам был виноват, что однажды Кэйя вдруг замер рядом с ним, отнял вспотевшую ладонь и потянулся, клюнув Дилюка мелким поцелуем в щеку. Дыхание у Кэйи было взволнованным и рваным. Спустя секунду осознания Дилюк точно так же дышал сам, у него зашлось сердце, а затылок похолодел, мурашки ухнули вниз и защекотали живот. Кэйя не увидел протеста и повернул голову, неуклюже и как-то отчаянно прижавшись к губам Дилюка. Целовал, как умел, то есть, совсем плохо, но Дилюку, целовавшему только девчонку на школьной вечеринке, этого было даже много. Кэйя затих, Дилюк потянулся, чтобы обхватить его за затылок и поцеловать самостоятельно, почувствовать, каково это, когда Кэйя растерянно замирает, приоткрывая рот, позволяет сделать все так, как хочется Дилюку, то ли потому что боится напирать сам, то ли потому что не знает, как правильно. Это было совсем не так, как с той девчонкой, совсем иначе: горячо до зарождавшейся жадности. Сначала так, а потом стыдно, будто за шиворот хлынула вода, потому что Кэйя замычал, сделав происходящее слишком реальным. – С ума сошел?! – Дилюк резко отшатнулся, неаккуратно скатился с дивана, вскочив на ноги. Кэйя над ним чуть не упал, больно врезавшись спиной в край стола. – Что? – вид у него был растерянным, губы вспухли, а щеки потемнели. – Я не хотел! – Дилюка заколотило: единственный сын; такое страшное разочарование; такой позор. Он зажмурился, развернулся, пересек комнату, обвалившийся коридор и вышел под ливень. Жар не утих. Кэйя что-то крикнул ему вслед, но Дилюк не слышал, он бежал мимо качелей по размытой дороге так быстро, что начало колоть в груди.

*** там ***

В один миг света стало слишком много. Жар все еще причинял боль, правая половина лица онемела. Кэйя прижал ладонь к зажмуренному глазу, и по пальцам потекло. Он наделся, что рассек бровь, но в мешанине из боли и резкого всплеска энергии не мог понять, цел он или смертельно ранен. – Кэйя, – Дилюк позвал его совсем другим голосом. В нем теперь было больше страха, чем гнева. Кэйя открыл здоровый глаз и глянул вниз на свои сжатые пальцы, сквозь которые рвался голубоватый свет крио. Он чувствовал, что нужно бежать, пока Дилюк, шокированный своей вспышкой и тем, что она за собой повлекла и что могла бы повлечь, не пришел в себя и не сказал что-нибудь еще, о чем Кэйя никогда не забудет. Будет раз за разом крутить в мыслях, лежа на узкой кровати в казармах ордена и мучаясь от бессонницы. Будет вспоминать каждый раз, целуя красивого юношу, с которым свиделся на один вечер. Все четыре года, пока Дилюк, сбежавший гораздо дальше, чем Кэйя смог бы сбежать в ту ночь, не вернется.

*** здесь ***

Аделинда отругала Дилюка за то, что он нанес грязи и целую лужу воды. Она приказала раздеваться прямо на пороге, охала и вздыхала, часто повторяя, что Дилюк был взрослым разве что понарошку. Она не заметила его раздрая, потому что Дилюк страшно замерз и все его ужимки, бледное лицо и дрожащие губы можно было списать на ливень. Оставшись в одиночестве и забравшись под тяжелое сухое одеяло, Дилюк тотчас же захотел вернуться к Кэйе в грязное, пахнущее костром убежище. Дилюк выхватывал в памяти растерянное лицо, зацелованные губы, срывающееся дыхание и то, как неуверенно, но цепко Кэйя хватался за его толстовку; Дилюк прижимал к лицу ладони, тер глаза, щипал себя за переносицу, но это не помогало – жар тек по его телу, сильный и терпкий, до того стыдный, что слезы застилали глаза. Дилюк повернул голову и вытянул по кровати руку, как делал однажды, открыв глаза после ночного кошмара. Он отчаянно желал, чтобы Кэйя был здесь, посмотрел на него и понял без слов, но тот, разумеется, в комнате не появился. Дилюк пришел к нему сам на следующий день. Кэйя сидел на диване, поджав к груди колени, он писал что-то в давно подаренном Дилюком блокноте. Теперь тот был потрепанным, расклеивался в вершине корешка, а страницы загибались на уголках. Дилюк сел рядом, но Кэйя не обратил на него внимания. – Что ты пишешь? Кэйя почесал нос, не отрывая взгляда от бумаги. Кончик стержня завис над ней, качаясь из стороны в сторону и оставляя тонкие, как волос, полосы чернил. – Не знаю, что произошло, – снова попытался Дилюк, он подобрал ноги, показывая, что не собирается уходить. Кэйя промолчал, прикрыл блокнот, чтобы вытянувший было шею Дилюк не смог ничего прочесть. – Приступ трусости? – негромко спросил Кэйя. Он положил блокнот на стол и заломил кисти. Это уже было что-то. – Не знаю, – Дилюк был рад этому чему-то. Обычно, если Кэйя переставал его игнорировать, то оттаивал быстро. Дилюк придвинулся и потянулся за блокнотом, ведомый любопытством и желанием спровоцировать Кэйю на повторный контакт. Пальцы мазнули по обложке, но Кэйя успел выхватить блокнот и отвести руку подальше от Дилюка. – Про что ты пишешь? Дневник? – Нет, не совсем, – промямлил Кэйя, вставая и убирая записи под стопку журналов. – Тогда что? – Ты смеяться будешь, – Кэйя поджал губы и бухнулся на диван. Тот расстроенно заскрипел вместе с ним. – Не буду, – Дилюк помедлил. – А если буду, ну… ты все равно мой друг, даже если делаешь странные штуки. Кэйя как-то невесело хмыкнул и потер руками лицо. Странные штуки. – Я пишу рассказы. Типа сказки. Помнишь, мы играли, когда были мелкими? Дилюк помнил. – Это тупо, но мне кажется, что мы придумывали много всяких классных вещей, да? Мне нравилось… – Кэйя громко поскреб диванную подушку, – не прощаться с ними, когда ты уезжаешь. Но я не хочу, чтобы кто-то читал, даже ты. Кэйя хмыкнул. – Не притворяйся, что это не полный отстой. Дилюк скосил взгляд на стопку журналов, под которыми лежал блокнот. Кэйя вряд ли был хорош в сочинениях, в жизни он выражался остроумно, но неловко, как будто ему не хватало слов. Его никогда не интересовали книги Дилюка; Кэйя, сидящий на разваривающейся софе и едва наскребающий оценок на аттестат, вряд ли был великим литератором. Но Дилюку хотелось бы прочесть. Это было личным, ценным само по себе. – Это не отстой, – медленно сказал Дилюк. Они сидели близко, Дилюк мог чувствовать бедро Кэйи своим коленом, мог видеть коричневые веснушки, когда поднял взгляд. Тот все еще носил сережку, она потемнела, один кристаллик откололся, другой стал мутным, будто затянутым клейкой пленкой, но Кэйе шла такая расхлябанность. На этот раз Дилюк полез целоваться сам, – совсем не так, как это делал Кэйя, робко и неуверенно, в ожидании реакции – Дилюк целовал, крепко прижимая ладонь под затылком. Зацепленная сережка впивалась в кожу, но Дилюку даже нравилось – это и то, как Кэйя встрепенулся, вскинул руки перед тем, как разом расслабиться, повести ладонями, ища им место. От Кэйи все так же пахло сигаретами, он был одет смехотворно легко, но оказался теплым под футболкой, его живот твердо напрягся под пальцами, когда Дилюк надавил, поцарапал, жадничая и спеша. Ему казалось, что быстрое и отчаянное – оно не успеет запомниться, как будто не состоится по-настоящему. Останется в заброшенном доме на ломанном диване, что Кэйя и сам никогда ему не напомнит. Дилюк тискал пальцами, целовал, кусал – все получалось неуклюже и рвано, Кэйя возился под ним, пытаясь получить больше, хотя оба не понимали, как правильно это сделать. В конце концов, Дилюк запнулся, упав на подгибающийся локоть, и Кэйя нервно захихикал, сгребая волосы, упавшие ему на лицо. – Стой, – Кэйя мягко толкнул его в плечо, заставив коснуться своего лица не губами, а взглядом. – Необязательно же так. Дилюк вытянулся на руках, посмотрел на лежащего под ним Кэйю. Тот был красивым, теперь – особенно; и смотрел ласково. Дилюк хотел бы сказать ему правда необязательно, но слова застревали в горле, как тяжелые острые камни. Дилюк молчал, потому что знал, что однажды – совсем скоро – все это кончится, а начнется взрослое и настоящее. Он уедет в университет, перестанет возвращаться. Останется только пресная, но правильная реальность. Так все и случится. Но Кэйя пока этого не знал.