Может, ты поиграешь на мне?

-А как ты их наденешь на детей? Куда денешь костюмы Клэр? —Билли вертела в руке карандаш, уже продумывая хитрые планы. -Придумаю что-нибудь. Кстати, Аделина такая потрясающая малышка, она отлично вжилась в роль, нужно было её сделать курицей. -А она кто? -Поросёнок. Старшая из всех остальных хрюшек. Я вообще всем зверятам дала по одному ребёнку из средних классов, пусть будет вожак. -Ничего себе, я бы не додумалась. А что с танцами? -Всё отлично, быстро запоминают, думаю, успеем всё сделать. Надеюсь... -Не переусердствуй, хорошо? Делай, что нужно, но не забывай про себя, кис. -Ладно, но.. Вы же с Финном мне поможете? -Эм.. Ну.. — по лицу певицы было видно, что чувство вины мало-помалу начинает завладевать её телом. —Я уезжаю на полторы недели, у меня концерты и пару интервью, но.. Ты всегда сможешь позвон... -О боже, Билли, раньше нельзя было сказать? Я одна не справлюсь! -Позвонить, написать... Ангелин, прекрати, всё ты сделаешь, я не сомневаюсь ни на секунду! — немного приобняв девчонку, Айлиш поцеловала сладкую макушку и пальцами уже начала перебирать белые рюши на кружевном воротничке. —Я люблю тебя. Ты не обиделась? -Ты не виновата. Я тоже люблю тебя. Когда ты уезжаешь? -Завтра вечером, малыш. Извини, я сама недавно узнала об этом.

***

Солнечный свет, густой и пыльный, медленно проползал по полу их спальни, отмечая неумолимый бег времени. Сегодняшнее утро было не таким как всегда. Лень и сладость первых объятий за день сменился тихой, методичной суетой, а воздух был густым от невысказанных слов. Ангелина молча помогала Билли собирать вещи для тура, пока полуторонедельное расставание висело между ними тяжёлым, незримым занавесом. Они двигались по комнате, как два осторожных призрака, но их маршруты постоянно пересекались у комода, у шкафа, у открытого чемодана на кровати. Билли складывала чёрные футболки, а Геля аккуратно сворачивала шлейфы чёрных огромных концертных штанов. Её пальцы, обычно такие уверенные на клавишах, сейчас казались неуклюжими и напуганными. Она чувствовала на себе взгляд, усталый и виноватый. Билл молча улыбалась, уголки её губ подрагивали, и она протягивала руку, чтобы поправить прядь, выбившуюся из беспорядочного пучка девчонки рядом. -Так и носишь мою кофту? — вдруг сказала Билли и её голос прозвучал неожиданно громко в тихой комнате. Ангелина лишь пожала плечами, пытаясь отшутиться. -Она тёплая и вся насквозь пропиталась запахом древесины. -Точно не обиделась? —Билли подошла близко, взяла тонкие руки в свои. Пальцы Лины были холодными, Билл поднесла их к своим губам и принялась целовать каждую фалангу, каждый сустав, будто стараясь запечатлеть их форму, запомнить их температуру. Потом перевела взгляд на лицо своей девочки, нахмуренное от концентрации и тревоги, и легонько, почти невесомо, коснулась губами кончика её носа. -Дурашка, конечно не обиделась. — выдохнула Ангел, и в этом слове была вся невысказанная нежность и боль одновременно. Ангелина прикрыла глаза, позволяя этому мимолётному прикосновению согреть её изнутри. Она всегда тонула в этой заботе, как в бездне, но где-то глубоко в груди холодный комок тревоги лишь сжимался сильнее. Мысли о предстоящих днях, о репетициях, о детях, о её вечном противостоянии с Клэр, о пустой, слишком тихой квартире- роились в голове, словно осы. Она боялась не справиться, боялась подвести, как в последнее время частенько бывает. Билли видела этот страх,и то, как взгляд Ангелины становился отсутствующим, как хрупкие плечи её непроизвольно поднимались к ушам, будто готовясь принять на себя тяжесть всего мира, и её собственная вина грызла изнутри. Они снова замолкли. Их движения были синхронными, выверенными недолгой практикой совместной жизни, но сегодня между ними вибрировала тишина, наполненная всем, что они так и не решались произнести вслух. «Я боюсь остаться одна» «Мне так жаль, что я тебя бросаю» «Я не справлюсь без тебя» «Я верю в тебя больше, чем в кого бы то ни было» Ни одна из этих фраз не сорвалась с губ. Они просто смотрели друг на друга, ловили взгляды, обменивались краткими, нервными улыбками. Билли то и дело находила повод прикоснуться к Ангелине: провести рукой по спине, обнять за плечи, поцеловать висок. Каждое прикосновение словно говорило: «Я здесь, ещё здесь. Я с тобой». А Лина впитывала это, как растение впитывает последние лучи солнца перед долгой ночью. Она знала, что будет копить эти воспоминания: тепло её губ на своих пальцах, её запах на одежде, её смех, который сегодня звучал чуть тише и глубже. Когда чемодан наконец был закрыт, в комнате повисла финальная, самая тяжёлая пауза. Они стояли друг напротив друга, разделённые багажом и километрами предстоящей разлуки. Билли вздохнула и потянулась к ней, чтобы прижать к груди, но Ангелина вдруг сама сделала шаг вперёд и уткнулась лицом в её шею, в то место, где пульсировал ровный ритм. -Всё будет хорошо. — прошептала Билл в шелковистые волосы, и это была самая большая ложь и самая искренняя молитва одновременно. -Знаю.— соврала в ответ Ангел, крепче сжимая пальцы на её спине. Напряжение никуда не ушло. Оно просто стало частью их, тихой печалью в основании любви, которую теперь предстояло проверить на прочность. -Звони в любое время, и мне, и Финнеасу, ладно? -Но я не хочу надоедать.. -А я не хочу уезжать и оставлять тебя одну. Так что мы квиты, милая. И ты мне никогда не надоешь. Время пролетит незаметно, спектакль через три дня, а я прилечу быстрее, чем ты успеешь моргнуть. -Уже моргнула. -Люблю тебя. Прощание было тяжёлым. В прихожей стояли сумка и чемоданы Билли, молчаливый укор тому, что часы неумолимы. Айлиш застегнула куртку и звук молнии прозвучал как выстрел в тишине. -Ну, вроде всё...— сказала она, и голос её был на удивление ровным. Ангелина кивнула, сжав руки в замок за спиной, чтобы они не дрожали. Она смотрела на свою опору, свой маяк, чувствовала, как в горле вновь встает комок, десятки раз пытаясь проглотить его. Они договорились не плакать, это было бы непочтительно к их выбору и к их работе. Ведь слёзы сейчас это предательство по отношению к тому, что они выстроили: двум крепким, независимым личностям, которые любят, но не тонут друг в друге, хоть так в этом нуждаются. -Позвони, как приземлишься, ладно? — попросила Лина, и слова через боль прозвучали почти обыденно. -Обязательно. Ты держись там. Не давай Клэр спуску, милая. Я тебя люблю, помнишь? — выдохнула Билли. -И я тебя. Билли взяла сумку, повернулась и вышла за дверь, не оглядываясь. Оглянуться, почти значит сломаться. Дверь закрылась с тихим щелчком. Ангел стояла посреди прихожей, слушая, как затихает звук двигателя знакомой чёрной машины на улице. Полная, оглушительная тишина обрушилась на квартиру. Она медленно обвела взглядом пустую комнату, и вот тогда, когда не нужно было больше держать лицо, когда не на кого было больше опереться, по её щеке скатилась первая, предательская слеза. Она была горячей и солёной, за ней и вторая, и третья. Она провела по ним рукой, с удивлением глядя на мокрые пальцы. "Глупости..."- строго сказала она себе вслух. "Всё хорошо. Всё правильно". Она глубоко вдохнула, вытерла лицо рукавом старой кофты, в который была завёрнута с утра и слёзы прекратились так же внезапно, как и начались. Работа. Нужно работать. Дети, костюмы, репетиции. Мысли тут же ухватились за спасительный список дел. А за стеклом автомобиля, на выезде на трассу, глаза Айлиш тоже намокли. Она смахнула влагу тыльной стороной ладони с раздражённым вздохом, будто это была назойливая муха. "Соберись, Айлиш. Концерт. Тысячи людей. Они ждут"- прошипела она себе под нос, зная, что главный человек ждёт её больше остальных. Она прибавила громкости в колонках, и мощная музыка заполнила салон, заглушая тишину и тяжёлые мысли. Впереди была работа. И Финнеас. Встретив сестру в аэропорте, рыжий сразу увидел её состояние, но акцентировать, по проверенной практике, не стал. -Привет! Как жизнь? -Заткнись. -Понял. -Где Клаудия? -Улетела к своим родственникам, у кого-то там свадьба. —они шагали рядом, пряча популярные лица под капюшонами и очками. -А ты почему не с ней? -Как я мог тебя бросить? Клау развлечётся, а ты бы осталась одна. -Всё, заткнись. -Понял.

От лица Билли.

Я боюсь за неё, всей душой и сердцем. Казалось бы, глупый спектакль, но для неё это очередное состязание с Клэр, с собой, со своей неуверенностью. И меня не будет рядом... В такие моменты кажется, что я совсем не там, где должна быть, хоть я и шла к популярности годами. А это всего полторы недели... Что будет, когда у меня начнется мировой тур и вдруг она не сможет поехать со мной? Даже думать об этом не хочу. Страшно. Страшно постоянно. Всегда, когда я уезжаю, в голове всплывают мысли о нашей первой разлуке, после которой всё могло закончиться. Навязчивые мысли звякают о лоб, не давая ни минуты продыха и спокойного существования, хоть все окружающие меня, такие же любимые, люди пытаются меня отвлечь и развеселить. Лишь делаю вид, что всё нормально,получается, конечно, очень плохо и все это замечают. Но работа не ждёт. -Хватит вести себя как маленькая. Ты уже достаточно взрослая, чтобы контролировать и сдерживать свои эмоции, Билли. Не порть всем настроение. —братец пытался достучаться до меня, сидя у иллюминатора, и выйти на дорожку справедливости и адекватности. Зачем? Не знаю. Но это точно зря. -Причём здесь вы, если дело во мне? -При том, что ты своим гнусным видом и раздражением делаешь любой перелёт или поездку невыносимой! Твоя Ангелина никуда не денется! Вам нужно почаще уезжать друг от друга, а то совсем уже прилипли. —Финн даже не смотрел в мою сторону, грозно бурчал в закрытое окно самолёта. -А вы хоть раз спросили как у нас дела? Как у неё дела? Ты спрашиваешь, только когда мы в школе и только когда тебе надо! Я всегда спрашиваю про Клау. —без того высокое давление в металлической коробке скакнуло ещё выше, я начинала кипеть. -Почему я должен спрашивать, когда ты и сама постоянно о ней говоришь? Любой наш разговор это Ангелина, Ангел, Лина, Геля, Ангелочек. Посмотри на себя со стороны! —такого я не ожидала. От резких слов сердце перестало пропускать удары. Но почему? Почему мой самый родной человек не принимает моего другого родного человека? Я почему я только сейчас об этом узнала... Ведь раньше всё было по-другому, наверно. —И вообще-то я всегда спрашиваю как она! -Я говорю о ней, потому что она мне важна! —смочив горло слюной, мне всё же удалось что-то из себя вымолвить. —Я же не запрещаю тебе говорить о твоих интересах, и вообще это обидно! Я думала ты хорошо к ней относишься! -Я нормально к ней отношусь, но для неё это такой же стресс, как и для тебя. Неужели ты хочешь подвергать её этому каждый раз, как работа позовёт тебя в путь-дорогу? -На что ты намекаешь? —ярость начала красной нитью проходить сквозь каждое слово, которое вылетало из меня. —Может мне её бросить? Это же лучше, точно! —ногой начала нервно отстукивать ритм какой-то песни, взглядом ища любые надписи и текста на борту, чтобы хоть как-то успокоиться. -Я намекаю на то, что либо ты ведешь себя нормально и вы как-то работаете над своей разлукой, либо да, может действительно лучше не мучать ни себя, ни её? -Иди ты нахер, кретин. Я раздражена только из-за того, что оставила её одну со сложной задачей, когда она так ждала и надеялась на мою помощь. И на твою тоже! -Она должна учиться делать всё самостоятельно. Зачем надеяться на кого-то. -Она всю жизнь делала всё самостоятельно, Финнеас! —стюардесса прошла мимо нас, побоявшись предложить орешки и воду. —Этот год первый, когда она получает чью-то помощь и поддержку, ты понимаешь это? Мать алкоголичка, отчимы насильники, злые преподаватели, вечные ссоры с друзьями, и тут появилась я, её надежда, но она проиграла в конкурсе какой-то другой малявке и сейчас ей предстоит на своей спине вывезти детский спектакль, поставленный за неделю, а я сижу здесь! В самолёте! А она одна в большом доме шьёт вручную юбки из фатина! И не дай Бог премьера пройдет неудачно, я не прощу себя! И тебя тоже! -Успокойся, пожалуйста. Всё, зря я это начал. -Да, зря! -Прости. -О боже, отвали от меня! —и я натянула на голову капюшон и свернулась калачиком, втыкнув наушники и врубил музыку погромче. Раздражает. Всё и все. Я хочу домой, к своей девочке. После долгого перелёта моё тело отозвалось на жёсткий, небрежный толчок шасси о бетон взлётной полосы глухой волной тоски. Казалось, не самолет приземлился, а что-то внутри меня грубо и окончательно рухнуло, отозвавшись тяжестью в самой глубине желудка. Этот звук: скрежет тормозов, натужный рёв двигателей- всегда был для меня символом нового города, нового шума, новой жизни. Теперь он звучал как приговор. Я сидела, вцепившись в подлокотники, хотя самолет уже катился. Пальцы задеревенели, ногти впились в дешёвый пластик и я чувствовала каждую вибрацию на своем месте, будто это не шасси бежали по бетону, а по моим нервам проводят наждачкой. Где-то там, за иллюминатором, залитым серым светом чужого неба, осталась она. Одна. В нашей тихой квартире, заваленной рулонами фатина, с иголками в пальцах и той тихой, покорной грустью в глазах, которую она старательно прятала от меня перед отъездом. Воздух в салоне стал густым и спёртым, я сделала вдох, и он обжёг лёгкие, как будто я вдыхала не воздух, а пыль от разбившихся надежд на спокойные проводы. Голос командира, вещающий о благополучном приземлении, прозвучал как насмешка. Благополучном. Для кого? Для этих сотен незнакомых людей, спешащих по своим делам? Для меня это было совсем не благополучно. Это было предательство. Я украдкой взглянула на Финнеаса. Он уже расстегнул ремень, деловито проверял телефон, его лицо было спокойным, обыденным. Эта обыденность ранила сильнее любой его утренней колкости. Для него это был просто ещё один перелёт, рабочий момент. Для меня же- отрыв куска живой плоти. Меня затрясло от бессильной ярости: и на него, и на себя, и на весь этот мир, который раз за разом заставлял меня выбирать между любовью и долгом. Вставая с кресла, я почувствовала, как подкашиваются ноги. Было ощущение, что я не летела несколько часов, а провела всю вечность в этом кресле, прикованная к нему собственным чувством вины. Она давила на плечи настоящей, физической тяжестью, заставляя сутулиться. Я прошла по проходу, как автомат, не чувствуя ног. Улыбки стюардесс казались мне ужасающе фальшивыми масками. Разве они не видели, что я тут разваливаюсь на части? В терминале нас сразу накрыла волна людского шума. Гул голосов, объявления по громкой связи, звуки тележек. Обычно этот гул заряжал меня энергией, был лейтмотивом к приключению. Сейчас каждый звук впивался в виски, как раскалённая игла. Я шла за Финном, уставившись в его спину, стараясь ни на что не смотреть. Процедура паспортного контроля растянулась на вечность. Я молча протягивала документы, молча смотрела в камеру, молча забирала их обратно. Чиновник за стеклом что-то сказал, я даже не расслышала, просто кивнула, надеясь, что это был что-то нейтральное вроде «добро пожаловать». Мои мысли были там, в нашем городе. Сейчас она, наверное, пьёт чай, обняв колени, и смотрит в окно, или уже уснула от усталости за своей швейной машинкой. Мне захотелось позвонить ей прямо сейчас, но я сжала телефон в кармане так, что треснуло стекло чехла. Нет. Я не имею права. Не имею права срывать на ней свою тоску, вываливать на неё этот комок грязных, тяжёлых эмоций. Она и так взвалила на себя слишком много. Но, может, ей это тоже нужно? Первая она не позвонит... Когда мы пошли к ленте выдачи багажа, моя тревога достигла пика. Этот ожидающий своё барахло народ казался мне стаей безликих существ, медленно пожирающих моё время. Каждая минута здесь была минутой, украденной у неё. Я поймала себя на том, что бессмысленно считаю чемоданы, выезжающие из тёмного тоннеля, как будто от этого мой появится быстрее. И когда он наконец выкатился, ярко-красный, такой знакомый, на меня накатила новая волна горя, ведь мы собирали его вместе. Она аккуратно складывала мои чёрные шорты, а я ворчала, что она кладёт мне слишком много ненужного. А теперь этот чемодан был здесь, а она нет. Я схватила его с ленты так резко, что он чуть не вырвался из рук. Его вес ещё больше пригнул меня к земле. Финнеас, уже поймавший свою чёрную дорожную сумку, обернулся. "Такси уже ждёт."- сказал он обыденным тоном. Всё во мне взбунтовалось. Как он может? Как он может говорить о такси, когда мир рухнул? Я лишь кивнула,не в силах вымолвить ни слова, боясь, что если я открою рот, из него вырвется не крик, а тихий, безумный стон. Я поволокла чемодан за собой по глянцевому полу аэропорта. Его колёса издавали монотонный, назойливый гул, который сливался с гулом в моей голове. Я шла, чувствуя себя не певицей, летящей на встречу с фанатами, а преступником, которого под конвоем везут к месту отбывания наказания. И самым страшным наказанием была не работа, а тишина. Тишина в телефоне, тишина в сердце, тишина в огромной пустой кровати, которая ждала меня в отеле. И я уже знала, что первая же ночь в этой тишине будет бесконечно долгой и одинокой. Номер был таким, какими они всегда бывают: безупречно чистым, бездушным и тоскливым до слёз. Я швырнула чемодан к неубранной кровати и прошлась по этому стерильному пространству, чувствуя себя зверем в клетке. Кондиционер гудел, но не заглушал тишину внутри меня. Я включила телевизор, потом выключила. Я взяла гитару, положила руки на гриф, но пальцы не слушались, они помнили только её молочнкю кожу, её мягкие волосы. Всё было не то. Всё было фальшиво и не нужно. Я отшвырнула инструмент в сторону, и он жалобно задребезжал. Я просто упала лицом в подушку, которая пахла чужим стиральным порошком, и застыла, не в силах даже плакать. Я ненавидела себя за эту слабость, за эту неспособность взять себя в руки, как делала это тысячи раз до неё. Но тогда не было её. Не было этой хрупкой девочки, ради которой хотелось гасить все бури. Время растянулось в тягучую, бесформенную массу. За окном стемнело, город зажёгся миллионами безразличных огней, и их холодный свет полосами лежал на полу. Я так и не поужинала, мысль о еде вызывала тошноту. Я просто лежала в темноте, уставившись в потолок, и чувствовала, как стены медленно, но верно сдвигаются, чтобы раздавить меня этой тоской. И тут в дверь постучали. Сердце ёкнуло, дикий, иррациональный всплеск надежды, что это она, что это какое-то чудо. Но здравый смысл тут же нанёс удар: идиотка, это невозможно. Скорее всего, персонал? Стук повторился, настойчивее, но не громко. И потом послышался его голос, такой знакомый, но сейчас какой-то чужой, не такой, как обычно. -Билл? Ты не спишь? Финнеас. Конечно, Финнеас. Я хотела закричать, чтобы он ушёл, чтобы оставил меня одну гнить в моём убежище. Но в его голосе была какая-то новая, несвойственная ему нота, не деловая, не раздражённая. Почти… виноватая. Я с трудом оторвала голову от подушки и поплелась к двери, чувствуя себя разбитой. Я не хотела видеть это воплощение здравого смысла, который сейчас казался мне самым страшным предателем. Но я открыла дверь. Он стоял в полумраке коридора, и в его руках не было ни папок, ни телефона. В одной он сжимал два картонных стакана с кофе на безлактозном, а в другой ключи от своего номера. Его рыжие волосы торчали растрёпанно, а на лице застыла неуклюжая, совершенно не подходящая ему гримаса беспокойства. Он молча протянул мне стакан и выжидающе посмотрел, словно боясь, что я захлопну дверь прямо перед его носом. Я машинально взяла его. -Можно? —тихо спросил он, кивнув в сторону номера. Я беззвучно отступила, пропуская его. Он вошёл, неуклюже поставил свой стакан на мини-бар и повернулся ко мне. —Я… — он начал и замолчал, с трудом подбирая слова. —Я был мудаком. Полноценным, стопроцентным кретином. Прости.— я не ответила. Я просто смотрела на него, сжимая в руках тёплый картон, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Слёз не было, была только усталость. — Я позвонил ей, — выпалил он наконец, и моё сердце остановилось. Что он натворил? Что он ей сказал? Он увидел панику у меня в глазах и поспешно добавил... — Всё нормально! Я… я сказал, что мы поссорились. И что ты переживаешь. И что…— он сделал паузу, и его лицо странно исказилось, будто он пытался сдержать улыбку сквозь всю эту тяжесть. — И знаешь, что она ответила? —его голос стал мягче. —Она сказала: "Передай Билли, что я всё понимаю и безмерно её люблю. Я уже поужинала, пусть позвонит мне перед сном, если будут силы". Что-то во мне надломилось. Не громко, не драматично, а тихо, как лопается натянутая струна скрипки. Эта простая, бытовая фраза- " Я уже поужинала"- пробила всю мою броню из самобичевания и жалости к себе. Это было так на неё похоже. Не жаловаться, не ныть. Констатировать факт. Делать своё дело. И любить. Просто любить, без условий и упрёков. И это давало мне ощущение, что она в порядке, сытая и здоровая, любит себя, любит меня. Я почувствовала, как груз в голове начинает таять. Я опустилась на кровать, уставившись в дырочку на крышке стакана, чтобы Финн не видел, как дрожит моя нижняя губа. -Она… она действительно это сказала? — мой голос прозвучал хрипло и тихо, как будто я не пользовалась им целую вечность. -Да. — он ответил просто. — И я понял, что был не прав. На все сто. Она не ломается. Она… она железная. А я вёл себя как последний придурок. Прости. И да, тебе важно о ней говорить, я понимаю. Я всегда готов слушать и мне интересно как она там. — я кивнула, всё ещё не в силах поднять на него глаза. Гнев и обида на него куда-то ушли, испарились, оставив после себя только пустоту и лёгкую, щемящую нежность к той, что осталась там.

***

После того вечера что-то щёлкнуло. Тяжёлый, свинцовый шар вины, что давил на грудь и не давал дышать, будто лопнул. Он не исчез совсем, нет. Но теперь это была просто лёгкая тяжесть в кармане, которую я могла ощущать, но которая уже не тянула меня на дно. Концерты пошли по-другому. Выходя на сцену, я больше не чувствовала себя предательницей, сбежавшей от своего счастья. Я чувствовала себя… проводником. Каждый луч софитов, бьющий мне в лицо, я мысленно отправляла ей, в нашу тёмную гостиную, как луч прожектора сквозь тысячу километров. Я пела. Господи, как я пела. Каждую песню, каждую строчку, даже каждую паузу. "When the party's over" была о нашей тихой квартире, где осталась она. "I love you" как крик в никуда, в надежде, что ветер донесёт. "Halley's Comet" это её признание, теперь моё, вернувшееся бумерангом. Я закрывала глаза,и передо мной вставала не толпа, а её лицо- уставшее, сосредоточенное, с ямочкой на щеке, которая появлялась, когда она что-то задумчиво делала. Я пела для одного человека, а тысячи других просто были свидетелями этого гигантского, громкого телефонного звонка. А потом был настоящий звонок, с её живым голосом на том конце. -Привет. — сказала она, и я услышала лёгкую улыбку в этом слове. А на фоне характерный стрекот швейной машинки. Этот звук стал для меня показателем её подвига. -Привет, котёнок. Как ты? -Запуталась в нитках...— она фыркнула. —Представляешь, отмеряю метры, а этот упрямый материал так и норовит сбежать... Пришлось прижать его твоими кубками с Грэмми! —она звонко рассмеялась и я расхохоталась вместе с ней, прислонившись лбом к холодной стене гримёрки. Представила эту картину: её, взъерошенную, с иголками в зубах, сражающуюся с розовой тканью. И этот простой, бытовой образ растрогал меня до слёз сильнее любых мелодрам. Она рассказывала отрывочно, урывками, между делом. Но из этих кусочков складывалась её идеальная картина. —Кстати, этот малыш, Лука, который петухом будет… Он сегодня на репетиции так крикнул «ку-ка-ре-ку», что Клэр аж подпрыгнула. А потом все дети, как по команде, тоже закричали, Боже, я еле их успокоила! —я слушала, затаив дыхание, с улыбкой до ушей. Она не жаловалась, она горела. В её голосе я слышала не усталость, а азарт. Тот самый огонь, который я так любила и который сейчас разжигался не мной. -А как там Клэр? — осторожно спросила я. -О, это песня...— в её голосе появились стальные ехидные нотки, которые заставляли меня гордиться. — Ходит, как гроза. Носит свой портфель с элитными эскизами и смотрит на всех свысока. Но дети её уже не боятся. Особенно после истории с хрюканьем. -С чем? Хрюканьем? Оказалось, маленькая Аделина, на полном серьёзе начала отвечать на замечания Клэр радостным "Хрю", и вся группа её поддержала. Теперь, когда Клэр начинала что-то требовать, её встречало дружное, довольное хрюканье. Ангелина рассказывала это, сдерживая смех, а я представляла себе багровое лицо Холт и наслаждалась этим. Да, она говорила, что устала, что болит спина от скрюченной позы, что видит фатин, когда закрывает глаза. Но сквозь эту усталость пробивалась такая уверенность, такая взрослая, хозяйская сила, что мне становилось спокойно. Точнее, нет, не спокойно, я всё так же дико скучала и хотела быть рядом, но исчез страх. Страх, что она не справится или сломается. Она справлялась. Более того- без меня. И это осознание было горьким и сладким одновременно. Горьким- потому что мне так хотелось быть частью этого. Сладким- потому что я видела, какая она сильная. Моя девочка, крошечная, хрупкая генеральша, командующая армией детей. Утром, в день спектакля пришло сообщение. Не текст, а фото. Снимок был сделан сверху: на нашем полу, заваленном обрезками ткани, аккуратно разложены готовые, пушистые, разноцветные юбки, и подпись: "Мы готовы к бою. Скучаю. Люблю тебя". Я сохранила фото на главный экран, и в тот вечер на сцене пела с такой лёгкостью, с таким безумным, летящим счастьем, что зал сходил с ума. Они не знали, что этот свет исходит не от них, он шёл из маленькой квартиры за тысячу миль, от девчонки с иголкой в руках, которая наконец-то поверила, что может всё. После выступления я только и делала, что ждала звонка, подробностей и её голоса.

От лица Ангелины.

Тишина в квартире была самой громкой вещью на свете. Она звенела в ушах, заставляла вздрагивать от любого скрипа половицы. Я включала музыку, её музыку, но от этого становилось только хуже. Каждая нота напоминала о ней, о её смехе, о том, как она напевает что-то под нос, готовя нам завтрак. Теперь я ела в тишине, засыпала в тишине и просыпалась от того, что во сне мне чудился звук её дыхания на подушке рядом. Я скучала по ней безумно, до физической боли... Казалось, будто мне отрезали часть тела, самую важную, и теперь я пытаюсь функционировать без неё. Телефон стал моим главным мучителем и утешителем. Я по десять раз на дню брала его в руки, набирала её номер и… замирала. Палец застывал над кнопкой вызова. Она ведь на сцене... У неё концерт, интервью, она устала. Я будто не имею права отвлекать её своими глупыми проблемами с тканью и детьми. Мои тревоги казались такими мелкими и бытовыми по сравнению с её миром, полным яркого света и толп людей. Я боялась показаться навязчивой, слабой, думала, что её терпение лопнет, и она поймёт, что взяла на себя слишком хрупкий груз. Но я нуждалась в ней как никогда. Каждую ночь, сидя за швейной машинкой, я ловила себя на том, что вслух спрашиваю: "Билли, а как тут лучше сделать?" И в ответ получала лишь жужжание мотора. Её совет, её уверенность, её простой взгляд, который говорил "ты справишься"- вот чего мне не хватало катастрофически. Единственным спасением были редкие, короткие звонки от неё самой. Её голос, хриплый от усталости после концерта, был лучшим лекарством. Я старалась говорить бодро, рассказывать смешные истории про детей, про лохушку Клэр. Я делала вид, что всё под контролем, что я железная, ведь боялась, что если она услышит, как мне на самом деле страшно и одиноко, она бросит всё и примчится. А я не могла позволить себе сорвать её тур. И вот он настал. День спектакля. Я стояла посреди своей комнаты и смотрела на плоды своих ночных бдений. Гордое, пушистое войско из разноцветных юбок лежало аккуратными стопками. Они пахли... моей победой, маленькой и личной. А самое главное, они были легкими, удобными, и я знала, в них дети будут чувствовать себя счастливо. А потом я вспомнила про огромные, безвкусно-роскошные коробки, прислонённые к стене в актовом зале. Костюмы Клэр, бархат, парча, перья, колючие сетки и дурацкие проволочные каркасы. Они поедали меня изнутри, как дорогие, но абсолютно бесполезные доспехи, в которых задохнётся любое детское веселье. И моё, кстати, тоже. Нужен был план. И мысль была такой простой и такой безумной, что у меня перехватило дыхание. Как заменить? А очень просто. Зачем заменять, когда можно исключить один из вариантов. Клэр не будет висеть в школе над душой с самого утра. Она, конечно же, придёт к самой репетиции, к самому выступлению, уверенная в своём превосходстве. А я приду раньше... План стал складываться в голове с молниеносной скоростью, вытесняя всю неуверенность. Зачем-то открыв заметки на телефоне, быстро набросала: 1. Прийти в школу на час раньше. 2. Уговорить вахтёра пустить меня под предлогом "нужно подготовить зал" 3. Пройти в гримёрку, где висят эти костюмы. 4. Просто...убрать их? Спрятать в самый дальний чулан, под груду старых матов или декораций. Сделать вид, что их там и не было. Да, я пришла в школу за час до официального начала, и тихие, пустынные коридоры казались соучастниками моего "преступления". Вахтёр буркнул что-то насчёт ранних пташек и махнул рукой, разрешая пройти. Я ожидала полной тишины, но ошиблась. В зале, у зеркальной стены, сидела маленькая фигурка в ярко-розовом платьице и что-то старательно завязывала на балетках. Это была Аделина. Моя главная хрюшка и негласный лидер малышей. Она подняла на меня свои детские, серьёзные, огромные глаза. -О, Мисс Эванс? А вы почему так рано?— олосок прозвучал громко в пустом зале,и я вздрогнула. Когда-нибудь я привыкну к такой форме своего имени... -Я… готовиться. — выдохнула я, заходя внутрь и ставя на пол свою объёмную сумку с пушистыми юбками. — А ты что тут делаешь? -Мама на работу рано ушла, меня папа привёз. — объяснила она, как взрослая. —Говорит, чтоб я тут не мешала никому и ждала. Мой план начал рушиться ещё до начала. Свидетель. Маленький, но очень внимательный свидетель. Я безнадёжно огляделась, коробки с костюмами Клэр стояли тут же, нарядные и надменные, рядом с гримёркой. Я не успею их убрать незаметно. Но тут меня осенило безумие. Я посмотрела на Аделишу, на её умные, всё понимающие глаза. Она не была просто ребёнком, она была моим главным помощником задирой, которая не боялась хрюкать на саму королеву Клэр Холт. Я присела перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. -Аделиш, —начала я тихо, доверительно. —Помнишь эти костюмы? Те, что привезла мисс Холт? -Они колючие. И пахнут странно. —девочка нахмурилась и кивнула, с явным неодобрением. -Именно! — обрадовалась я её реакции. —И в них будет очень-очень жарко и неудобно танцевать. А у меня есть секрет. —я открыла свою сумку и показала ей стопку лёгких, воздушных юбок из фатина. Её глаза сразу же расширились от восторга. -Ой! Какие красивые! Как у балерин! -Да! — я улыбнулась. —И они твои. И всех остальных. Но есть одна проблема... —я сделала драматическую паузу и понизила голос до шёпота, будто посвящая её в великую тайну. —Мисс Холт очень хочет, чтобы вы надели именно её костюмы. Она даже не хочет смотреть на эти. И если она их увидит, то заставит всех переодеться. И вам опять будет неудобно. —личико Аделины стало решительным. —Поэтому... — я оглянулась на дверь, будто опасаясь подслушивания. —Нам нужно их спрятать. Совсем. Чтобы она их не нашла. Сможешь помочь мне? Сделать одно очень-очень важное и секретное дело? —в её глазах загорелся огонёк азарта. Она почувствовала себя агентом на секретном задании. -Да! —она прошептала так же конспиративно. —Куда? -Видишь ту дверь в конце коридора? — я кивнула в сторону. —Там кладовка со старыми матами. Нужно отнести эти коробки туда и спрятать их за матами. Ты справишься? Они не очень тяжёлые, но громоздкие. -Я сильная! Я донесу! —Аделина выпрямилась во весь свой небольшой рост. -Только тихо-тихо, как мышка. — предупредила я. — Чтобы никто не увидел. Это наша с тобой тайна. -Тайна...— с полной серьёзностью повторила она. Мы действовали, как настоящие грабители. Да, мне стыдно, что я вовлекла в это невинное дитя, но это ради её же блага! И ещё пятнадцати таких же... Я отнесла первую коробку к двери кладовки и приоткрыла её. Аделина, пыхтя от усердия, потащила вторую, обхватив её маленькими ручками. Она была такой сосредоточенной, высунув кончик языка, что у меня ёкнуло сердце от нежности и восторга перед её храбростью. Через пять минут дорогие, ужасные костюмы Клэр были надежно упрятаны в тёмной кладовке, под грудой старого поролона, пахнущего пылью и прошлыми победами. Аделина вытерла руки о платье, оставив на розовой ткани пыльные полосы. На её лице сияла победа. -Сделали! — отрапортовала она. -Ты моя умничка! — я обняла её, чувствуя, как волнения наконец-то отпускает моё горло. —Теперь иди сполосни руки и никому ни слова. Помни, это наш секрет. -Наш секрет! — кивнула она и убежала в сторону туалета, полная важности от выполненной миссии. Я осталась одна в зале, глядя на пустой угол, где ещё несколько минут назад стояли эти коробки. Теперь на их месте лежала моя скромная сумка с разноцветным спасением. Сердце колотилось уже не от страха, а от предвкушения. Последние полчаса перед спектаклем пролетели в оглушительном хаосе, который я любовно называла "творческим". Дети, уже переодетые в мои самодельные костюмчики, пребывали в полном восторге. Они кружились, подпрыгивали, щупали ткань и хвастались друг перед другом своими крылышками и пятачками. Воздух был наполнен смехом, предвкушением и лёгким запахом лака для волос с блёстками. Я бегала между детей, поправляя банты, подрисовывая усики и повторяя последние наставления, чувствуя прилив безумной энергии. Именно в этот момент, когда суматоха достигла своего пика, в гримёрку вошла она. Клэр застыла на пороге, как столб. Её взгляд, скользнув по толпе разноцветных, порхающих созданий, на секунду затуманился непониманием. Она искала что-то, искала свои бархатные шедевры. А видела лишь моё скромное, но победоносное войско зверей. -Что… — её голос, обычно такой уверенный и холодный, дрогнул от изумления. —Что это на них надето?—— все дети разом замолкли, почуяв напряжение. Аделина инстинктивно прижалась ко мне, и я почувствовала, как её маленькая ручка сжимает мою. -Это сценические костюмы. — ответила я максимально спокойно, продолжая завязывать ленточку на плече одной лягушки. —Удобные и лёгкие. Смотри, как детям в них хорошо. -Где мои костюмы? —прошипела она, делая шаг вперёд. Её лицо начало покрываться нездоровым багровым румянцем. —Я потратила на них… Мама потратила на них кучу денег! Где они?! -Твои? — я сделала удивлённые глаза, воплощая невинность. —А разве они не на детях? Я не видела. Может, их на склад отнесли по ошибке... Вахтёр что-то говорил про инвентаризацию… -Какой нафиг склад?! — её голос сорвался на визг, и несколько малышей вздрогнули. —Спектакль через десять минут! Немедленно найди их! —В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась взволнованная Мисс Дэвис. -Девочки, вы как? Что тут происходит? Родители уже рассаживаются, оркестр настраивается! Ангелина, дети готовы? -Да, Мисс Дэвис!— я поспешила к ней, оставляя Клэр в её нарастающей ярости. —Все готовы, можно выстраиваться. -В чём они? — Виктория с удивлением и с блеском в глазах окинула взглядом разноцветную команду. -В удобных костюмах. — быстро сказала я, перехватывая инициативу. — Оказалось, те, что заказала Клэр, были… слишком сложными для детей. Могли порваться. А эти... Врятли. —я усмехнулась и слегка прижалась головой к плечу Дэвис. -Умница моя... Молодец, Ангелина. —прошептала она мне в ухо. —Клэр, не стой без дела, помоги построить цыплят!—и это было последней каплей. Клэр стояла, сжав кулаки, и смотрела на меня таким взглядом, что по спине пробежали мурашки. В её глазах горела чистая, беспримесная ненависть. Но сделать она уже ничего не могла, зал был полон, музыка уже играла, и Мисс Дэвис мягко, но настойчиво подталкивала её к детям. Спектакль прошёл на одном дыхании. Это был не идеально отточенный, механический номер, а живой, искренний взрыв детской энергии. Они не просто играли свои роли, они наслаждались ими. Поросята весело хрюкали и кувыркались в своих розовых пачках, лягушата прыгали так высоко, как никогда не прыгали бы в латексе, а наш петушок Лука прокричал своё «кукареку» с такой мощью, что зал взорвался аплодисментами. Они падали, путали куплеты, импровизировали и от этого было только лучше! Я стояла за кулисами и смотрела, чувствуя, как по щекам текут слёзы счастья и гордости. Это была победа. Не над Клэр. А над страхом, над неуверенностью, над всеми теми, кто считал нас неудачницами. Меня. Я ждала лишь одного- как я приду домой, позвоню своей Билли, расскажу ей, и уже послезавтра я проснусь в её объятиях... А Клэр… Клэр стояла в противоположном углу закулисья, прислонившись к стене. Она не смотрела на сцену. Она смотрела в пол, и её, хоть и красивое, лицо было искажено такой немой, бессильной яростью, что казалось, вот-вот лопнут сосуды. Она сжимала и разжимала пальцы, её губы были плотно сжаты. Она была вынуждена наблюдать за триумфом того, что ненавидела больше всего на свете- нашей простой, но искренней победы. И самое ужасное для неё было то, что аплодисменты, крики «браво» и сияющие глаза родителей были обращены не к её деньгам и связям, а к таланту и труду тех, кого она презирала. Она давилась своей яростью, как горьким ядом. И для меня, стоящей в лучах отражённой славы моих детей, не было ничего слаще этого зрелища. Аплодисменты ещё гремели, отдаваясь в ушах приятным гулом. Я стояла за кулисами, вся во власти этого сладкого, головокружительного успеха. Дети, раскрасневшиеся, счастливые, уже сбегали со сцены и бросались ко мне, обнимая за ноги, наперебой крича: "Мисс Эванс, вы видели? А вы видели, как я прыгнул?" Я смеялась, гладила их по взъерошенным головам и чувствовала себя на вершине мира. Вся усталость, все ночные труды- всё окупилось сполна. И тут ко мне подошёл незнакомый мужчина. Он явно выделялся из толпы родителей и учителей: тёмная удобная куртка, качественные наушники на шее, внимательный, оценивающий взгляд. Он выглядел так, как обычно выглядели люди из команды Билли- немного уставшие, но собранные, всегда на связи. -Ангелина? —перекрывая шум, спросил он. У него был низкий, спокойный голос. Я обернулась, всё ещё с сияющей улыбкой. В голове пронеслось: "Охранник? Новый звукорежиссёр?" -Да? — ответила я. -Джейк. — он коротко улыбнулся, но его глаза, пронзительные и слишком внимательные, продолжали меня изучать. —Я работаю с Билли. Технический директор на этом туре. —услышав её имя, моё лицо наверняка расплылось в ещё более глупой и счастливой улыбке. -О! Приятно познакомиться! Она вам… обо мне рассказывала? — я почувствовала лёгкий румянец на щеках. Мне всё ещё было дико слышать, что я часть её мира, часть разговоров. -Постоянно! — его улыбка стала чуть шире, но в ней было что-то… не то чтобы фальшивое, а слишком заинтересованное, цепкое. — Она просто без ума от тебя. И, я смотрю, не зря. Отлично справилась. Дети- огонь. -Спасибо! — я смущённо потупила взгляд, но внутри всё пело от гордости. Он видел! Он видел наш успех! И он передаст Билли! -Я тут, вообще-то, с личным предложением. — он сделал небольшой шаг вперёд, и наша беседа стала более приватной, несмотря на окружающий нас хаос. —Я видел записи с того конкурса. Ты играла… божественно. Особенно ту самую песню. —меня будто окатили холодной водой. Конкурс. Второе место. Больное место. Но он говорил об этом без тени сожаления, с искренним восхищением. -О… Спасибо...— пробормотала я, уже не зная, что сказать. -У меня самого руки чешутся сесть за рояль, но, как видишь... — он кивнул на свои наушники. — Я больше по технической части. Так вот, думаю… Не возьмёшь в ученики? Частные уроки, пару раз в неделю? Билли говорила, что ты хотела давать уроки детям, но, может, найдётся часок и для старого доброго любителя? —он говорил это легко, непринуждённо, как шутку. Я растерялась. Это было так неожиданно. -Я… я не знаю. — честно сказала я, чувствуя, как лёгкое смущение сменяется лёгкой же тревогой. Что-то в его напоре смущало, хотя, вероятно, я надумываю. — Я не профессиональный педагог, я просто… -Ты просто гениально чувствуешь музыку! — он мягко, но уверенно перебил меня. — Это видно. Я не ищу профессора консерватории. Ищу того, кто сможет заразить любовью к инструменту. Подумай, хорошо? —он достал из кармана телефон. —Давай контактами обменяемся? Я как раз ненадолго в городе, можем созвониться. Скоро и Билли приедет. Я была на такой высокой волне успеха, что моя обычная осторожность притупилась. Ведь и правда, он из команды Билли, он её друг, и он видел наш спектакль и хвалил меня! -Хорошо. — согласилась я, доставая свой телефон. Мы обменялись номерами. Его пальцы ненадолго коснулись моей ладони, когда он возвращал мне аппарат. Прикосновение было быстрым, но каким-то слишком осознанным. -Отлично. Тогда я позвоню на днях. Ещё раз браво. Билли будет гордиться тобой. —он кивнул, его взгляд скользнул по мне ещё раз. оценивающе, с ног до головы, и он растворился в толпе, так же внезапно, как и появился. Я стояла с телефоном в руке, всё ещё улыбаясь, но внутри уже шевельнулся крошечный, холодный червячок сомнения. Что-то в этой встрече было… странным. Но гром аплодисментов и радость детей быстро затмили этот тихий, тревожный звоночек. Моя Билли скоро приезжает, это было главным.