Может, ты поиграешь на мне?

От лица Билли.

Последние сутки перед вылетом растянулись в бесконечную киноплёнку, а заключительный концерт был отыгран на автопилоте, ведь мышцы помнили каждое движение, голос сам рвался из гортани, но где-то глубоко внутри я чувствовала себя заводной куклой. Всё то, что когда-то было для меня наркотиком, теперь казалось густым, удушающим туманом. Я ловила себя на том, что в середине припева смотрю не в горящие глаза фанатов, а на огромные часы над входом, беззвучно отсчитывающие секунды до моего освобождения. А потом были эти проклятые интервью. Очередной улыбчивый парень с ослепительно-белыми зубами задавал одни и те же вымученные вопросы: "Каково это – быть голосом поколения?". "Что вы чувствуете, выходя на сцену?", "Над чем работаете сейчас?". Я отвечала заученными, полированными фразами, а в голове крутился один единственный, идиотски простой вопрос: "Каково это– третью неделю не слышать, как она сопит во сне? Что я чувствую, когда просыпаюсь в пустой постели? А над чем я работаю? Над тем, чтобы поскорее оказаться дома!". Каждое "спасибо", каждый "отличный вопрос" давались с таким трудом, будто я глотала битое стекло. Я смотрела на этого человека и думала: "Если ты произнесешь ещё одно слово, я встану и уйду. Просто встану, выйду из студии и поеду в аэропорт". Но, конечно, я не вставала. Сидела, улыбалась и ненавидела каждую секунду этой фальшивой церемонии, ненавидела себя за эту улыбку, ненавидела работу, которая вдруг стала самой надёжной охраняемой тюрьмой. Последняя ночь в отеле была самой долгой в моей жизни. Я лежала на чужом, слишком идеально заправленном белье, ворочалась и слушала, как за стеной между двух крайних этажей работал лифт. Я в сотый раз пересматривала наши фотографии, видео со спектакля, которое прислала мне Геля. Я видела, как она стоит за кулисами, вся сияющая, с этими доверчивыми, счастливыми детьми, и сердце разрывалось от гордости и дикой, животной тоски. Она справилась, без меня, а я пропустила это- её триумф, её усталость, её тихие вечера за шитьём. Я была не там, где должна была быть. Но утро принесло не облегчение, а странную лихорадочную нервозность. Дорога в аэропорт, регистрация, паспортный контроль– всё это промелькнуло как сон. Единственной реальной точкой был тот самый момент, когда я зашла в самолёт и опустилась в своё кресло у иллюминатора. Я прилипла лбом к холодному стеклу, смотря, как грузчики возятся с багажом. Где-то там, в одном из чемоданов, лежал подарок для неё– старинное, винтажное зеркало, с узорами из роз и каких-то веток, которое я нашла на блошином рынке в надежде, что оно будет таким же нежным и уникальным, как она. Самолёт отъехал от трапа, и мой желудок сжался в комок. Это был не страх полёта, а агония ожидания. Каждая минута пути длилась часами, заставляя руки леденеть, а спину покрываться мурашками. Закрыв глаза я пыталась представить её лицо. И сначала получалось плохо– расплывчатый образ, общие черты, от этого становилось ещё страшнее. А вдруг я что-то забыла? А вдруг её улыбка уже не такая? А вдруг за это время что-то изменилось, а я была слишком занята, чтобы заметить? Самолёт набрал высоту, город остался далеко внизу, под одеялом облаков. Я достала телефон, снова включила то самое видео. Вот она поворачивается, ловит чей-то взгляд и улыбается– нежной, немного уставшей улыбкой, которая предназначена только для одного человека, для меня. И вот тогда, на высоте десяти тысяч метров, до меня наконец дошло: да ничего не изменилось. Ничего не могло измениться. Всё это– концерты, интервью, отели, перелёты– было просто шумом. Единственной мелодией, единственным смыслом всего этого цирка была она. Хрупкая девочка, которая ждала меня дома. Я зажмурилась, сжимая в кармане крошечного резинового котёнка– такого же, с которым они играли в ванной, наверняка она уже обнаружила пропажу дома... Я не молилась никогда, но в тот момент я мысленно просила кого угодно: только бы ничего не случилось, только бы этот самолёт приземлился, только бы я успела. Я готова была отдать все свои Грэмми, все свои гонорары- за один только час возможности просто сидеть рядом с ней в полной тишине, чувствуя тепло её плеча. Я соскучилась. Слишком сильно. Когда командир наконец объявил о начале снижения, я впилась ногтями в подлокотники. Каждый вираж, каждый небольшой крен отзывался во мне ликующим визгом. Я смотрела, как из-под крыла показываются знакомые очертания города, улицы, нашего квартала, и сдерживала слёзы. Не знаю от чего... От облегчения, от усталости, от предвкушения? Шасси коснулись полосы с оглушительным грохотом, который показался мне салютом. Я уже схватила свою маленькую сумку и стояла в проходе, готовая ринуться вперёд, как только откроют двери. Я бежала по терминалу, обгоняя всех и мне было плевать, кто меня узнает. Пусть узнают. Ради этой одной встречи я была готова простить своей работе всё. Может, даже лучше, что мы были в разлуке, ведь сейчас я чувствую как моё сердце разгорается новым огненным пламенем. Впрочем, дорога от аэропорта домой промелькнула как одно сплошное нервное пятно. Я почти не помнила, как вела машину, только сжимала руль до боли в пальцах и без конца смотрела на часы. Каждый красный свет светофора раздражал сильнее обычного, каждая пробка будто издевателась надо мной и сердце стучало где-то в горле. Когда я наконец затормозила у нашего дома- у меня даже не хватило терпения поставить машину как положено. Я бросила её как придётся, схватила сумку и рванула к двери, не чувствуя под ногами асфальта. Ключ дрожал в руках, ни с первого, ни со второго раза не желая входить в замочную скважину. Я, кажется, даже прошептала ему какое-то ругательство, идиотка, боже... И вот щелчок. Дверь открылась. Меня встретила… тишина. Не та пугающая, гробовая тишина, что стояла в отеле, а мягкая, бархатная, знакомая до слёз. Воздух в прихожей был прохладным и свежим, квартира была проветрена и пахла едва уловимой сладостью того самого средства для мытья полов, которое обожает Ангелина. Я замерла на пороге, сбитая с толку. Рюкзак сам выскользнул из моих пальцев и с глухим стуком упал на идеально чистый паркет. И ещё… ещё откуда-то из глубины квартины тянуло сладковатым, тёплым ароматом какой-то еды. Веганской, конечно, она ведь наверняка ждала моего приезда не меньше... -Геля? —тихо позвала я, скидывая ботинки. В ответ- та же благоговейная тишина. Сердце, только что колотившееся от нетерпения, вдруг провалилось куда-то в пятки, оставив после себя ледяную пустоту. Я прошла в гостиную. Всё было безупречно чисто: книги аккуратно стояли на полках, подушки на диване лежали ровно, будто их только что подбросили в воздух, и они застыли в идеальном порядке, на кухонном столе, под стеклянным колпаком, дожидалась меня порция какой-то замысловатой пасты с овощами, явно её рук дело. Рядом– записка, аккуратно сложенная треугольником. Всё было идеально. Слишком идеально. Как будто она старалась изо всех сил, а потом… ушла. Мрачная мысль ударила с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Что, если я её обидела? Эти вечные мои отъезды, моя усталость, моё раздражение в последние звонки… Что, если она не выдержала? Что, если она просто тихо собрала свои вещи- а их у неё и так было до обидного мало– и ушла? Ведь эта чистота, эта еда… это же похоже на прощальный подарок. На "спасибо за всё, я больше не буду тебя беспокоить"... В горле встал горячий, солёный ком, слёзы предательски застилали глаза. Я, не дыша, подняла записку. Пальцы дрожали. "Милая, если ты это читаешь, то наверно я сплю, надеюсь ты не читаешь, ведь я так хочу тебя встретить!!!". "Сплю". Не "я ушла", не "прощай". А "сплю". Паника, чёрная и бездонная, начала отступать от меня, а во рту уже появилась предвушающий вкус её губ. Я бросилась на второй этаж, по ступенькам, по две за раз, почти не чувствуя ног. И тогда я увидела её в нашей с ней спальне. Дверь была приоткрыта и в луче света из окна, на кровати, лежала она. Крохотная, свернувшаяся калачиком под лёгким пледом. Её волосы растрепались по подушке, а одна рука была подсунута под щёку. Она тихо, по-детски сопела, совершенно вымотанная, рядом на тумбочке лежали её коррекционные очки и потрёпанная тетрадь с нотами. Вся моя буря, весь ураган страха, злости на себя и отчаяния разбился об эту картину. Я прислонилась к косяку и выдохнула так глубоко, будто не дышала все эти две недели, ведь это не было бегством, это была её попытка дождаться меня в самом безопасном для себя месте, в нашей крепости, но сон оказался сильнее. Я подошла на цыпочках и опустилась на край кровати. Пружины тихо скрипнули, но она не проснулась, только глубже уткнулась носом в подушку. Я легла рядом, осторожно, чтобы не потревожить, и повернулась к ней лицом. И наконец-то, спустя эти вечные две недели, я вдохнула полной грудью- не запах чужих гостиничных простыней, не пыльный воздух самолёта, а её запах. Ягодный запах её шампуня, смешанный с едва уловимым ароматом ткани и чего-то родного. Я закрыла глаза и прижалась лбом к её плечу. Тишина больше не была пугающей. Она была наполненной её дыханием, её теплом, её присутствием. Я была дома, наконец-то. И всё остальное– концерты, интервью, весь этот шумный, надоевший мир – просто перестал существовать. Приобняв её чуть сильнее, Лина начала просыпаться. -Моя девочка, самая красивая, самая милая, самая любимая... —шёпот сам вырывался из меня, когда я обхватила ладонями её заспанное личико, проводя большими пальцами по горячим щёчкам. —Я так соскучилась, котёнок мой.. -И я.. —её глазки блеснули чем-то восхищенным и радостным, но стеснение одолело мою крошку и она, прячась, лишь уткнулась носом мне в плечо. -Ну что такое... —я слегка усмехнулась, умиляясь этой неловкости, и начала гладить её макушку, перебирая шелковистые волосы. —Как ты, моя милая? Я так скучала, я так горжусь тобой... В ответ она пробубнила что-то из под одеяла и мы так пролежали, кажется, целую вечность. Не двигаясь, просто дыша в унисон. Я чувствовала, как под моей ладоной, лежавшей на её спине, медленно уходит то мелкое, остаточное напряжение, и Лина постепенно растаяла, превратилась в тёплый, безвольный комочек, полностью доверчиво вложивший себя в мои объятия. И в этой тишине, нарушаемой лишь её ровным дыханием, я поймала себя на странной мысли. Мне тоже было … немного неловко? Не так, как раньше, при первых встречах. Это была другая неловкость– тихая, щемящая, и немного стыдливая. Будто я взяла в руки хрустальную, невероятно ценную вещь после долгой разлуки и боялась сделать резкое движение, чтобы не уронить, не сломать, ведь за это я бы вмиг себя возненавидела. Я привыкла к её напору, к её тихой упрямости, к её слезам и смеху. А эта тихая, застенчивая покорность и беззащитность– они были другими или просто забытыми за время разлуки. Такой короткой, но такой значимой. Всё это крутилось у меня в голове, пока я лежала и слушала, как бьётся её сердце. Такое крошечное, а такое громкое. И этот трепет не пугал, а наоборот. Он заставлял каждую клетку моего тела острее чувствовать этот момент, ведь я не просто вернулась к привычной жизни, я вернулась к чему-то живому, хрупкому и бесконечно ценному, что за время моего отсутствия не застыло, а продолжило тихо пульсировать, ждать, и наконец дождалось.

***

Первый день после моего возвращения прошёл в каком-то сладком, сонном вакууме. Мы были бесшумными и тихими. Когда я мыла посуду- она стояла рядом, прислонившись к косяку, и молча наблюдала, будто боялась, что я снова испарюсь, если она перестанет меня видеть. Мы легли спать в восемь вечера, не потому что хотели, а потому что это был самый простой и честный способ быть вместе- в темноте, где не нужны слова, где можно просто дышать и чувствовать, обнимать и прикасаться. А наутро следующего дня я проснулась от того, что она ворочалась. Не во сне, а в полном сознании, будто что-то обдумывая. Я приоткрыла один глаз и увидела, как она, лёжа на боку, с невероятной серьёзностью в лице, разглядывает мою руку, лежащую на одеяле между нами. Она смотрела на мои пальцы, на прозрачный лак, который уже облупился по краям, на тонкие серебряные кольца, которые я не снимала даже в душе. Потом её собственные музыкальные пальцы, тонкие и бледные, медленно потянулись к моим и она просто прикоснулась кончиком своего указательного пальца к моему мизинцу. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое меня рассмешило. -Живая я, живая... Проверяешь? —хриплым голосом я напугала задумчивую девчушку. -Билли! —она подскочила на кровати и шлёпнула меня со всей силы по руке. Вот теперь узнаю её. —Я думала ты спишь... -Давно в моих пальцах ковыряешься? -Давно проснулась? —Геля легла ко мне поближе и, подсунув руки под голову, свернулась калачиком дыша мне в бок. -Только что. Какие планы на сегодня? В школу? -Да, кстати, мне предложили подработку, я вроде не говорила тебе... —а вот это интересно. —Попробовать взять себе пару учеников, мол учителей мало, а мне полезно. -Мало учителей? Мне кажется они просто не хотят работать! Ладно, если тебе это нравится, то почему бы и нет? И с кем ты будешь заниматься? —честно, не в восторге от этой идеи. Преподавать это тяжёлый труд, добровольная трата сил и нервов на маленьких бестолочей. -Там совсем малышей мне хотят дать, первый-второй класс. Кстати про занятия.. Я опять тебе не говорила, хотя может ты и в курсе? Джейк же в твоей команде? -Да, наш техдиректор, хороший парень. А он тут причём? -После спектакля он ко мне подошёл, говорил, что в восторге от меня и моего таланта... —она снова покраснела и начала говорить быстрее. —Короче, хочет, чтобы я с ним немного позанималась. Он уже писал мне снова, спрашивал, а я всё молчу. Не знаю, что ответить... Он нормальный вообще? -Ну вроде да... —я пожала плечами, не вспоминая ничего плохого про него. —Странно, конечно, что он обратился к тебе, а не к человеку с законченным образованием. Хотя, может думает, что через знакомых лучше? Сама решай, пару уроков и отстанет, он ещё не знает какой это труд. —я немного усмехнулась и взяла телефон в руки. Уже полдесятого утра и пропущенное сообщение от Финна. -Тогда, наверно, соглашусь.. Мне он просто странным показался, я только потом это поняла. -Почему? -Не знаю.. —она потянулась и, последний раз потеревшись носом о мою кофту, начала вставать и собираться на учёбу. —Кстати, ты у нас сегодня ведешь музыкальный анализ? -Я веду? -Да. -Значит да... Блин, почему я узнаю об этом так поздно! —открыв переписку с братом, наконец увидела "Не проспи, ты сегодня ведёшь анализ у старшаков". Мы плелись по квартире, как два слепых котёнка. Пока я наливала в две огромные кружки кофе, Ангелина разогревала овсянку. Она стояла у плиты в моей старой растянутой футболке, где она только её нашла... и её тонкие ноги казались ещё хрупче на фоне тёмного пола. Я не удержалась, подкралась сзади и обняла её, прижавшись подбородком к макушке, она вновь вздрогнула. -Да может хватит меня пугать! — провизжала она, но её спина тут же расслабилась, впитывая моё тепло. — Не липни! -Это я не липну! — я опустила губы к её шее, целуя ту самую родинку за ухом, от которой её всегда передёргивало. —Это я проверяю твою стрессоустойчивость перед уроком. Педагогический приём такой, ты не знала? Учись! -Ужасный из тебя педагог тогда. — она рассмеялась и вывернулась из моих объятий, сунув мне в руки тарелку с овсянкой. —У-жас-ный. Ешь и иди одеваться, а то опоздаем. Пока она возилась в ванной, я натянула свои чёрные штаны с низкой посадкой и просторную толстовку, наскоро собрав волосы в небрежный пучок. Деловой вид, как говорится. Лина вышла из ванной уже в своей школьной форме- бордовом платье, от которого её кожа казалась ещё более фарфоровой. Она ловила мой взгляд на себе и краснела. -Что? —спросила она, поправляя белоснежный кружавчатый воротничок. -Ничего. — я сделала глоток кофе, скрывая улыбку. — Просто думаю, как бы мне, бедному преподавателю, устоять перед таким… прилежным учеником. -Прекрати! Веди себя прилично! —она шлёпнула меня по плечу сложенной нотной тетрадкой, но у самой губы дрожали от смеха. -Я всегда веду себя прилично! — парировала я, открывая ей дверь. — Это ты на меня так смотришь, что у меня горло пересыхает. -Ну ты и разошлась...

***

Класс притих, когда я вошла и бросила свою сумку на учительский стол и обвела взглядом притихшие ряды. Клэр Холт сидела на первой парте, её поза была воплощением холодного безразличия, как и она сама. Вот по кому, а по этой язве я точно не скучала. И прямо рядом с ней, поймав мой взгляд и тут же опустив глаза, сидела моя причина идти на эту работу, мой ангелочек. Она подобрала волосы у лица заколками, но несколько упрямых прядок всё равно выбивались на щёки. -Ну что, страдальцы... Скучали? Я по вам да! — начала я, расхаживая перед классом. — Сегодня нам предстоит забыть всё, что вы слышали о Бетховене как о глухом старике, который писал музыку для лифтов. Сегодня мы будем разбирать, как один золотой на жизнь парень устроил настоящую драму в трёх частях. Разбираем Сонату №8, "Патетическую". —я села за рояль и без всякого вступления обрушила на них знаменитые мрачные аккорды Grave из вступления. Звук прокатился по классу, заставляя кого-то вздрогнуть. —Слышите? — я обернулась к классу. — Это не "ой, какая грустная мелодия". Это Бетховен в 27 лет говорит вам: "Жизнь- боль и тут судьба стучится в дверь". Вся эта патетика, пафос- это не для красоты. Это потому, что у него в голове уже звенело, а сердце горело огнём, но он не собирался сдаваться. —я видела, Геля смотрит на мои руки, и мне захотелось сделать урок… личным. А то скучно. —Эванс! — я позвала её, и она вздрогнула, будто её током ударило. —Подойди-ка сюда, проиллюстрируй теорию практикой. Сыграй, пожалуйста, переход от Grave к Allegro di molto e con brio в первой части. — я встала, уступая ей место за инструментом, а она нерешительно подошла к роялю. Она кивнула и опустила пальцы на клавиши. И заиграла. Чётко, технично, но пока без той ярости, что требовалась. Когда она закончила, класс захлопал. Кроме Клэр, конечно. -Неплохо. — сказала я, подходя вплотную и опираясь о крышку рояля прямо над её плечом. Я наклонилась так, что мои губы оказались в сантиметрах от её уха, и понизила голос до интимного шёпота, который, впрочем, был слышен в гробовой тишине класса. — А теперь сыграй так, будто ты не Ангелина Эванс, а сам Людвиг Ван, и ты только что понял, что злобный фатум решили над тобой жестоко подшутить, отняв слух. Дай мне почувствовать этот гнев. Эта… ярость от невозможности донести до мира всё, что булькает у тебя внутри! И она застыла. Я видела, как по её шее разливается краска. Она сглотнула и кивнула. Её пальцы снова коснулись клавиш, и на этот раз звук был другим: более резким, отчаянным, наполненным настоящей эмоцией. -Вот! — я воскликнула, удовлетворённо выпрямляясь и обращаясь к классу, но глядя прямо на неё. — Видите разницу? Это и есть та самая патетика. Это когда ты вкладываешь в музыку не только пальцы, но и… всё остальное. Ну а теперь давайте поговорим про форму... —я перешла на шёпотом. —Садись на место, умничка. —знаю, что "Умничка" ещё долго звенело в её ушах. В классе повисла пауза, нарушаемая лишь сдавленным хихиканьем на задних партах. Клэр смотрела на нас с таким выражением, будто мы только что распылили в воздухе что-то ядовитое. Ангелина быстрыми шагами вернулась на своё место, не поднимая глаз, но я заметила, как уголки её губ дёргаются в попытке сдержать улыбку. Я продолжила урок, периодически вставляя провокационные комментарии, адресованные, казалось бы, всему классу, но на самом деле только ей. -Обратите внимание на басовую линию, — говорила я, проигрывая пассаж. — Она такая настойчивая, такая… властная. Прямо требует к себе внимания. Вот нужно ей угодить! И нужно сильно постараться, чтобы остаться удовлетворённым. — я бросила на Ангелину быстрый взгляд, и она покраснела ещё сильнее, проклиная меня и мои слова, а я же лишь смеялась от этого внутри. К концу урока атмосфера в классе была странной — смесь академического интереса и лёгкого шока от моих методов. -Мисс Айлиш...— сказала Лина после урока, подходя к моему столу с самым невинным выражением лица, какое только могла изобразить. — Спасибо за… столь яркую иллюстрацию пафоса. Это было очень… наглядно. -Всегда рада быть наглядным пособием, Эванс. — я ухмыльнулась, убирая ноты. —Заходи ещё. Разберём, как Бах под соблазнительные ритмы сарабанды писал свои инвенции. Ну или что он ещё там делал? -Заткнись. —она фыркнула, покачала головой и, наконец, позволила себе широко улыбнуться, прежде чем выбежать из класса и я вышла за ней, в коридор, который уже почти опустел. Я потянулась было взять её за руку, но она вдруг резко остановилась, всматриваясь куда-то вглубь школы. -Что такое? -Ничего... -она покачала головой, но её лицо осталось напряжённым. Просто... Мне снова показалось, что я видела этого.. Как его там... Джейка. У выхода из зала. -Он сейчас на работе, коть. —я вздохнула, стараясь говорить мягко. —Ты сказала, что он странный, поэтому и мерещится тебе везде. Это уже паранойя, малыш. -Наверно... —она слабо улыбнулась, но тревога в её глазах не угасла. Мы дошли до следующего кабинета. Перед тем как разойтись в разные стороны, она повернулась ко мне. -Ты права. Я соглашусь на его урок. Один. Чтобы развеять все эти… глупости. И чтобы ты перестала думать, что я тебе не верю! —она сказала это с такой решимостью, что у меня снова зашевелились неприятные чувства внутри. Но я лишь кивнула. -Хорошо. Только будь осторожнее. Если встретитесь сегодня, то позвони мне, как только закончится урок. —она кивнула и скрылась за дверью. А я осталась стоять в коридоре, с внезапно сжавшимся от непонятной тревоги сердцем. Ладно, зачем мне волноваться... Я знаю Джейка тысячу лет и один день. Наверно, просто тяжело отпускать своего котёнка в сольное плавание.

От лица Ангелины.

Урок у Билли закончился, оставив после себя вихрь противоречивых чувств. С одной стороны пьянящая радость от её взглядов, этих дурацких, чуть ли не пошлых намёков, которые заставляли кровь приливать к щекам и замирать сердце. С другой ёмкая, холодная тревога, подступающая всякий раз, когда я вспоминала о сообщении от Джейка. Оно пришло ещё во время урока, телефон завибрировал в кармане, как назойливая муха: "Итак, наставник, готова просвещать дилетанта? Жду твой ответ, и если ты согласна, то может сегодня в 7? Адрес…" Билли задержалась в школе по каким-то учительским делам, и эта небольшая отсрочка лишь подлила масла в огонь моей нервозности. Я шла домой одна, и каждая клеточка тела кричала, что это плохая идея. Но рядом не было её, её спокойного голоса и твёрдой руки, чтобы остановить меня. Была лишь моя собственная глупая решимость доказать… кому? Себе? Ей?.. что я не параноик, что я могу быть взрослой и самостоятельной, что я не вижу угрозу в каждом углу. Наверно... Дома я быстро переоделась, скинув неудобную школьную форму в пользу простых джинсов и тёмного худи. Руки сами потянулись к рюкзаку, и, почти не осознавая своих действий, я сунула в самый дальний карман маленький баллончик с перцовкой, пыльный и просроченный, который когда-то купила после истории с отчимом и мамой. Но я тут же вынула его, сжав в ладони с таким чувством, будто это была не защита, а воплощение моей иррациональной трусости. "Что ты делаешь, идиотка?"- строго сказала я себе вслух, глядя на своё отражение в зеркале прихожей. Он коллега Билли. Проверенный человек. Он просто чудак. Я сама себя накрутила. Да? Я с силой швырнула баллончик на полку и, не дав себе передумать, почти выбежала из квартиры. Дорога до его дома заняла не больше двадцати минут. Он снимал домик в неплохом, но безликом квартале. Я позвонила в звонок, и он впустил меня почти мгновенно, будто стоял за дверью. Сама квартира показалась мне безликой: стандартная мебель из IKEA, минимум личных вещей, и лишь на стене висела гитара и пара постеров с группами, о которых я никогда не слышала. -Ангелина! Заходи, проходи! —Джейк встретил меня с широкой улыбкой. Он был в домашней футболке и спортивных штанах. — Рад, что ты нашла время. Кофе? Чай? -Спасибо, не надо. — вежливо отказалась я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Всё было нормально, но эта нормальность была какой-то слишком натянутой. Урок начался, мы сели за его цифровое пианино. Я пыталась быть профессиональной, объясняла азы: постановку руки, гаммы, простые аккорды. Он слушал, кивал, но его внимание было рассеянным. -Оу, твои пальцы… они так грациозно двигаются. — сказал он, его взгляд был прикован к моим рукам, а не к клавишам. — Наверное, этому нельзя научиться. Это дар. -Всему можно научиться, — сухо ответила я, чувствуя, как краснею. — Сосредоточьтесь, пожалуйста, на мизинце. Он у вас зажат. -Ой, прости. — он фыркнул, но не поправил руку. Вместо этого его собственная рука легла рядом с моей на клавиатуре, и его мизинец намеренно коснулся моего. —Просто, когда ты рядом, так сложно сосредоточиться на чём-то другом. —я отдернула руку, как от огня. -Может, попробуем сыграть гамму до мажор вместе? — предложила я, пытаясь вернуть разговор в профессиональное русло. -Конечно, маэстро! — он ухмыльнулся. Мы начали играть. Его пальцы были неуклюжими, он постоянно фальшивил. Но он, казалось, был этим даже доволен. -Ну как? — он повернулся ко мне, и его колено под столом случайно упёрлось в моё. Он не отодвинулся. — Чувствуешь, как во мне просыпается Моцарт? -Моцарт в семь лет уже писал симфонии, —усмехнулась я, отодвигая свой стул. — Вам бы пока с гаммой справиться. Он засмеялся, слишком громко и неестественно. Его шутки были дурацкими и неловкими. Когда он нажал не ту клавишу, он покачал головой: "Видишь, как ты на меня влияешь? От одного твоего присутствия я всё забываю". И снова этот тяжёлый, оценивающий взгляд, скользнувший по моему лицу, шее, груди, которую я и так отчаянно пыталась спрятать под широкой кофтой- привычка. Но даже так я пыталась его оправдать, тоже привычка. "Он просто не умеет общаться"— говорила я себе. "Он пытается быть милым и получается нелепо", — уговаривала я внутренний голос, который кричал, чтобы я бежала отсюда. Я говорила только о музыке, мои ответы сводились к "да", "нет" и "попробуйте ещё раз". Час занятий показался вечностью. Когда я наконец собрала свои ноты, он проводил меня до двери. -Это было лучшее вложение в моё образование! — сказал он, загораживая собой проход. — Ты потрясающий учитель. Когда следующий урок? -Я… мне нужно подумать. — сказала я, глядя куда-то мимо его плеча. — Учёба, теперь и работа.. -Конечно, я понимаю. Но звони в любое время. Я всегда рад тебя видеть. В любое время. — он подчеркнул последние слова. Я кивнула и почти выпорхнула из квартиры, чувствуя, как камень падает с души, едва я оказалась на свежем воздухе. Я шла к вызванному такси, глубоко дыша, пытаясь стряхнуть с себя это липкое, неприятное ощущение. Я не учила его, я отбивалась. И это было унизительно и страшно. И тут зазвонил телефон- Билли. Её имя на экране было спасением. -Ну что, котёнок? Как твой первый ученик? —её голос звучал устало, но тепло. Я прижала телефон к уху, закрыв глаза. Мне хотелось выложить всё: и его взгляды, и эти дурацкие прикосновения, и это удушающее чувство. Но я услышала её усталость. И свой собственный стыд. Стыд за то, что пошла, за то, что не смогла поставить его на место, за свою глупую бдительность, которая, возможно, оказалась не такой уж и глупой, за то, что снова меня смогли прогнуть и снова я маленькая девочку, которой кто угодно может задрать юбку. -Всё… нормально. — выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Странный он, конечно. Неловко как-то. Но ничего такого. Просто… позанимались и всё. -Ну, я же говорила, чудак. — она, кажется, улыбнулась. — Главное, что ты в порядке. Скоро домой? -Да, уже еду. Я положила трубку и смотрела в тёмное окно, на своё бледное отражение. Я солгала ей. Всего лишь умолчанием, небольшой ложью во спасение... Но внутри всё сжималось от тяжёлого предчувствия, что эта маленькая ложь только начало. А тот баллончик с перцовкой, оставленный на полке, теперь казался не символом паранойи, а упущенной возможностью, и я уже почти жалела, что не сунула его в карман. И я была права.

Урок второй.

Я снова переступила его порог, будто шла на эшафот. Внутри всё кричало и молило убежать, но ноги несли меня вперёд. Я надела самый бесформенный свитер и джинсы как броню из плотной ткани. На этот раз почти весь урок пианино стояло молча. Он встретил меня с двумя стаканами вина, сразу стало страшно. Я отказалась, сославшись на головную боль, он пожал плечами, поставил оба бокала перед собой, но его улыбка стала уже. Он сел слишком близко на банкетке, развалясь, его бедро почти касалось моего. Задавал вопросы не о музыке, а обо мне: о моих страхах, о том, что я люблю, о том, что ненавижу. Говорил, что видит во мне раненую птицу, что хочет быть тем, кто согреет. Его слова были липкими, как паутина. Я отвечала односложно, глядя в окно, стараясь дышать ровно и не показывать, как сердце колотится о рёбра, вновь и вновь переводя разговор в профессиональное русло. Но он попытался поправить прядь моих волос и я резко отклонилась, будто от удара. Он засмеялся, назвал пугливой кошечкой. Этот урок длился вечность. Я ушла, чувствуя себя грязной, не от прикосновений, а от этих слов, от этого взгляда, который ползал по мне, как слизень.

Урок третий.

Но жизнь ничего не учит. Я почти не спала накануне. В карман куртки, дрожащими руками, всё-таки сунула тот самый баллончик. Он казался мне смехотворно маленьким и бесполезным. Джейк открыл дверь, и от него пахло алкоголем. Слабо, но пахло. Музыки не было, пианино будто даже успело покрыться пылью. Он сразу подошёл слишком близко, встав между мной и выходом. "Сегодня теория"- сказал он, и его голос был сиплым. Он силой повёл меня не к инструменту, а обратно к дивану. Уселся так, что я оказалась в углу, зажатой между его телом и подлокотником. Он начал говорить о гармонии. Говорил, что самая прекрасная гармония- это напряжение перед разрядкой. И пока он говорил это, его рука легла мне на колено. Я застыла, лёд пронзил всё тело, мозг отказывался работать. Это было именно то прикосновение, не случайное, не неловкое, а властное и оценивающее. Я сидела, не двигаясь, пытаясь дышать, глядя на его руку на своей ноге, на ткани джинсов, которая вдруг стала тонкой, как паутина. А потом его пальцы начали двигаться. Медленно, похотливо поглаживать моё бедро через джинсы, поднимаясь всё выше. Это длилось, может, секунд пять, а может, целую вечность. Во рту пересохло, в ушах зазвенело и тут во мне что-то щёлкнуло. Не крик, и даже не борьба- просто животный, инстинктивный рывок. Я ринула с дивана так резко, что он не успел среагировать, и оказалась у двери, хватая рюкзак. Он не стал меня удерживать, просто сидел и смотрел на меня с этой ужасной, довольной ухмылкой. "До следующего раза, маэстро"- произнёс он, и в его голосе не было ни капли сожаления. Только уверенность хищника, который знает, что добыча боится, и это ему нравится. Это было не больно. Это было унизительно. Это было осквернение. Снова. Дома я снова стояла под душем, пока кожа не покраснела. Я смотрела на своё отражение в зеркале и не видела себя. Я видела ту самую маленькую девочку, которой поклялась никогда больше не быть. А потом зазвонил телефон. Билли, милая...если бы ты знала... Её имя горело на экране. Я смотрела на него и не могла ответить. Как я могу ей это сказать? Как я могу впустить этот ужас в наш дом, в наши объятия, в нашу любовь? Как я могу увидеть в её глазах тот ужас, ту жалость и, самое страшное, то молчаливое вопрошание: "Почему ты молчала? Почему ты туда вернулась?". Она возненавидит себя, не простит себе. Никогда. Я стерла уведомление о пропущенном звонке. И в тот вечер, когда она пришла с работы, обняла меня, спросив, как прошёл день, я уткнулась лицом в её шею и прошептала, что всё нормально. Это была самая горькая ложь в моей жизни. Я спрятала свой страх и своё падение в самый тёмный угол души, решив, что лучше носить это в себе одной, чем сделать эту грязь частью нас. *** Последующие два дня растянулись в одно серое пятно, время потеряло свою форму, минуты казались часами, а часы- бесконечностью. Я стала тенью. Ходила за Билл по дому, как привязанная, но при этом была где-то далеко. Моё тело было здесь, а сознание в той комнате, на том диване, под тяжестью очередной грязной мужской руки. И я чаще ловила на себе её взгляд: тёплый, вопрошающий, всё более тревожный. -Котёнок, с тобой всё в порядке? Ты какая-то бледная. —она знала, что поводы для беспокойства есть, но не могла понять. -Всё хорошо. — я тут же натягивала улыбку, которая казалась мне маской с шипами изнутри. — Просто не выспалась, да и контрольная была. Но ложь давалась всё легче. Она становилась моим новым языком. Я говорила "всё хорошо", когда внутри всё было разбито. Говорила "я устала", когда была просто истощена постоянным страхом. А вот ночью приходил настоящий ужас. Я просыпалась от собственного крика, зажатого в горле. Во сне он всегда настигал меня. Его ухмылка, его руки. Я вскакивала, вся в холодном поту, и прислушивалась к тишине, боясь услышать его шаги за дверью. Билли спала тревожно рядом, её рука инстинктивно тянулась ко мне, чтобы успокоить. Я прижималась к её спине, закрывала глаза и пыталась дышать в одном с ней ритме, молясь, чтобы кошмар отступил. Но он не отступал. Он ждал за порогом сна. Я почти убедила себя, что так и будет всегда. Что этот ужас, этот стыд- моя новая норма. Я замурую его глубоко внутри, закрою на тяжёлые замки, и однажды, может быть, он рассыплется в пыль, ведь время лечит, да? Я научусь с этим жить. Ради неё. Ради нашего хрупкого, только что отстроенного заново мира. Я буду молчать. Всегда. И вот настал тот вечер. Мы готовились ко сну. Я стояла в ванной, чистя зубы, и смотрела в зеркало на своё осунувшееся лицо. Вода текла тёплой струйкой, и на секунду я почти почувствовала себя в безопасности. Мы легли в кровать. Билли обняла меня, её дыхание стало ровным и глубоким. Я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в узоры теней на потолке, слушая, как тикают часы в гостиной, это отмеряло секунды моего ложного спокойствия. Тишину внизу разрезал звук. Не громкий. Тихий, но отчётливый скрежет. Будто что-то металлическое провели по дереву пола. Потом мягкий, крадущийся шаг. Один. Другой. Третий. Всё во мне замерло. Сердце не просто заколотилось, оно будто остановилось, а потом рванулось с места с такой силой, что перехватило дыхание. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски оглушительной волной. Я лежала, не двигаясь, превратившись в один большой слух. Билл тоже замерла рядом. Её тело напряглось. -Ты слышала? — её шёпот был едва слышен, полный того же леденящего ужаса, что сковал и меня. Я не смогла ответить. Я лишь кивнула в темноте, зная, что она это почувствует. Мой страх был таким плотным, таким физическим, что его нельзя было не почувствовать. Внизу снова послышался шорох. Ближе. Будто кто-то медленно, намеренно водил пальцами по стене в прихожей. И тогда я поняла, что это не паранойя, это не кошмар. Это он. Он пришёл. Не в мои сны, а в мой дом, в нашу крепость. И моё молчание, моя попытка спрятать позор, привела его прямо к нашему порогу. И тут я быстро и сковано рассказала всё Билли, обо всём. Её мир рухнул как и наше спокойствие, но, рванув в ванную и закрывшись на замок мы могли думать только о том, чтобы побыстрее вызвать полицию и охрану.

От лица Билли.

Слова Ангелины обрушились на меня градом камней. Каждое "прикоснулся", "поглаживал", "ухмылка"- било с новой силой, разрывая в клочья моё чувство безопасности и мою веру в собственную проницательность. Весь мой мир, только что восстановленный после разлуки, рухнул за те несколько секунд, что она, задыхаясь и плача, рассказывала мне всё в темноте комнаты. "Он коллега Билли. Проверенный человек". Мои же слова звенели в ушах самым горьким упрёком. Я была тем, кто открыла ему дверь в её жизнь. Я была слепа, самоуверенна и так занята своей работой, что не разглядела тень, нависшую над самым дорогим, что у меня есть. -Всё, я звоню в полицию, спокойно сиди, пожалуйста, милая..— мой голос прозвучал хрипло и неестественно ровно. Внутри бушевала ярость на него, на себя, на весь мир. Но сейчас нужно было действовать, а не кричать. Пока мы сидели в ванной, запертые на замок, и я говорила с диспетчером, пытаясь внятно объяснить, что в наш дом проник преследователь, я не отпускала её руку. Она была ледяной и безжизненной. Она снова ушла в себя, в тот оцепеневший ступор, в котором, я теперь понимала, пребывала все эти дни. И недавние, и уже давно прошедшие. А я списывала это на усталость... Полиция приехала быстро. Осмотрели дом. Никого. Дверь была закрыта, окно в гостиной приоткрыто, будто кто-то поддел раму. Они нашли следы грязи на подоконнике. Это было доказательство, что он не просто стоял под дверью, н был внутри. Пока мы спали наверху, он бродил по нашему дому и может это был не первый раз. Дышал нашим воздухом, прикасался к нашим вещам. Офицер, пожилая женщина с усталыми глазами, взяла у Лины краткое заявление. Та отвечала односложно, глядя в пол. Когда она упомянула уроки, я увидела, как взгляд полицейской на секунду задержался на мне. Взгляд, полный немого укора, мол, где же ты была, мамаша? Не знаю я, не знаю! -Мы усилим патрулирование в районе. — сказала офицер, закрывая блокнот. — Но учитывая, что он знает, где вы живёте, и демонстрирует такое… упорство, я бы на вашем месте подумала о смене обстановки. На несколько дней. Есть родственники? Друзья, о которых он мог бы не знать? Ступор. Финнеас и Клаудия были в отъезде. Родители и мои друзья- слишком публичное место, адрес Мисс Дэвис есть в школьном журнале. Мы переглянулись с Ангелиной, и в её глазах я прочла тот же ужас, что был во мне. Не оставалось никакого выбора. Только один. -Есть… — тихо, будто признаваясь в чём-то постыдном, сказала Ангелина. —Моя мама.. Недалеко живёт... Думаю, он не знает адрес..