Может, ты поиграешь на мне?

Проснулась я от того, что в щель между шторами впился узкий луч солнца, пыльный и наглый. Он резал полумрак комнаты пополам, выхватывая из тьмы плюшевого кота с оторванным ухом и стопку старых нот на комоде. Сначала я не поняла, где я, и сердце ёкнуло, привычным, пока память не вернула всё на место. Не наш дом, комната Ангелины. Рядом моя девочка лежала на спине, не двигаясь, но по напряжённой линии её плеча я поняла, что она не спит. Просто притворяется, затаилась, как зверёк в норе, слушая чужие шаги за дверью. Я повернулась к ней, и пружины кровати жалобно скрипнули, а она вздрогнула. -Всё нормально, малыш...— прошептала я, и голос мой прозвучал сипло от сна. — Это я. Чего так рано проснулась? Она медленно перевела на меня взгляд и пожала напряжёнными плечами. Её глаза были огромными, с утренней пеленой, но в них не было и намёка на сон. Только усталая настороженность, знакомая до боли. Мы лежали и молчали, слушая, как дом просыпается. Где-то внизу хлопнула дверь, послышались приглушённые голоса её матери и Клэр. Мы замерли, словно преступники, следя за отдаляющимися шагами на улице. Ворота хлопнули, наступила тишина. И вот тогда, с уходом этих двоих, комната будто выдохнула. Давление, что висело в воздухе с прошлой ночи, слегка ослабло. Солнечный луч стал шире, в нём заплясали пылинки. Геля первая сбросила с себя одеяло. -Они ушли. — сказала она просто, и это был не вопрос, а констатация факта нашего временного покоя. Мы спустились вниз, на цыпочках, хотя кроме нас и двух спящих детей тут никого не было. Лина двигалась по этому дому с призрачной уверенностью, ведь её тело помнило каждый поворот, каждый скрип половицы, но каждое её движение было отравлено неловкостью. Она открыла шкаф, взяла две кружки, не те, что стояли на виду, а другие, старые, с кривыми детскими рисунками, припрятанные где-то сзади. -Мои...— коротко бросила она, заметив мой взгляд. Она наливала чай, и её пальцы слегка дрожали. Не от страха, нет, от стыда. Стыда за то, что она знает здесь всё. За то, что эти стены до сих пор диктуют ей, как дышать. И ещё, я это видела, ей было неловко за вчерашнюю ночь. За ту истерику, что разорвала её изнутри, за те слёзы, что липли к моей шее, за тот голос, сорванный на крик и шёпот. Она украдкой смотрела на меня, будто проверяя, не вижу ли я теперь в ней только эту искажённую болью маленькую девчонку, а не её саму. Знаю, что для неё сейчас главнее главного- не заставить меня чувствовать себя виноватой. А я... а я чувствовала свою собственную, липкую неловкость. Не за неё, никогда за неё, за себя. За то, что заставила её пройти через это здесь, в этих стенах, где её и без того когда-то раздавили, за то, что моё любопытство и моя слепота привели нас к этому взрыву. Мы пили чай молча, и тишина между нами была густой, тяжёлой, будто наполненной невысказанным "прости" с обеих сторон. Мы поднялись обратно в комнату, и воздух там всё ещё был густ от невысказанного, от памяти о вчерашних слезах, что высохли на моей коже липкими дорожками. Единственным спасением сейчас было движение, занятие для рук, для глаз, что угодно, лишь бы не встречаться взглядами и не чувствовать эту колючую беспомощность с её стороны и эту грызущую вину с моей. И она нашла это занятие. Лина подошла к старому шкафу, встроенному в стену, будто её вела туда невидимая нить памяти. Дверца заедала, скрипела, не желая открываться, будто храня секреты, которые ей самой уже не хотелось знать. Малышка дёрнула её с силой, и облачко пыли взметнулось в солнечный луч. Внутри лежали стопки бумаг, истончившиеся и пожелтевшие по краям. -О, надо же...— выдохнула она, и её голос прозвучал приглушённо в этой гробнице воспоминаний. —Может, что-то пригодится для малышей. Всё равно тут валяется... Она говорила это будто бы невзначай, отмахнувшись, но я видела, с какой осторожностью она взяла первый сборник. Она смахивала пыль с обложек ладонью, и её пальцы слегка дрожали. Она пыталась занять себя, уткнуться в простое, понятное дело, чтобы не дать мозгу крутиться вокруг всего произошедшего. Она боялась. Я присела на корточки рядом, став молчаливым наблюдателем её археологических раскопок, и передо мной начал оживать её путь. Вот сборник гамм, на полях детские каракули, выведенные фиолетовым фломастером: корявое "АНГЕЛ" и сердечко. А через несколько страниц- тот же учебник, но поля были исчерпаны жёсткими, с силой вдавленными в бумагу линиями, будто кто-то в ярости водил карандашом, пытаясь прочертить себе путь к открытию. Ну или выразить злость, не отрывая плюшевому коту уши... А вот сложная соната Моцарта, и на странице с самыми виртуозными пассажами- странный, волнистый развод. Бумага была неровной, будто её мочили… и потом сушили, маленькая девочка долго плакала над трудным местом. Я отвела взгляд, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Каждая пометка, каждый скомканный и заново расправленный лист- это была цена её таланта, которую она заплатила здесь, в этой комнате, в одиночку. Но вдруг её лицо преобразилось, напряжение с плеч ушло, сгладилась морщинка между бровями. Она достала один-единственный, потрёпанный до мягкости листок, и по её губам пробежала настоящая, лёгкая, ничем не омрачённая улыбка. -О, смотри! — её голос звенел, как колокольчик, а глазки распахнулись впервые с прошлого вечера. — "Мотылёк"! -Ух ты, не слышала такое... На обложке был нарисован кривой, но до невозможности весёлый мотылёк с бантиком, типичные детские обложки... Она открыла ноты, и её плечи задрожали от сдерживаемого смеха. -Это был стендап моего времени... Вот видишь, тут играешь просто мелодию, а тут... — она ткнула пальцем в паузу между тактами. — Надо резко хлопнуть в ладоши, ну типо как ловишь этого мотылька. Дети взрывались со смеху, скажем так... Я хочу сыграть! Она уже сделала порывистое движение к старому пианино, её глаза горели азартом, желанием разделить со мной этот кусочек чистого прошлого. Но тут же она замерла, застыла на полпути, прислушавшись. Из-за стены доносился ровное, безмятежное, еле слышное сопение её сводных сестёр. Её плечи снова обвисли, а во взгляде промелькнуло такое разочарование, такое детское "ну вот же!", что моё сердце сжалось. Она так хотела отвлечься, так хотела показать мне что-то хорошее из этого проклятого места... Опять всё не так... -Нельзя, разбужу их...— прошептала она, и в её голосе была бездна сожаления, как и в моём сердце. —Зато могу показать... — объявила она с внезапно вернувшейся уверенностью. Она снова полезла в недра шкафа и вытащила откуда-то с задней полки старый, в царапинах ноутбук. —У меня тут…архивчик. Она включила его, и экран замигал, медленно и с трудом загружаясь, будто нехотя пробуждаясь ото сна. Наконец, она вставила в него маленькую, потертую флешку, нашла нужную папку, щёлкнула, и на экране замерцало видео. Качество было так себе, если честно, картинка прыгала, цвета выцвели. На экране была маленькая, самодеятельная сцена, украшенная бумажными гирляндами. И на сцене она. Лет семи, не больше. Пышный белый бант, больше её головы, на тонких, мышиного цвета прядках волос. Белое платьице, чуть великоватое, и лицо невероятно серьёзное, сосредоточенное, будто от её исполнения зависели судьбы мира. Она села за пианино, слишком большое для её хрупкой фигурки, и начала играть. Пальцы бежали по клавишам с удивительной для её возраста уверенностью, а её бровки были грозно сдвинуты, создавая забавный контраст с общей картинкой. И вот настал тот самый момент... Музыка смолкла в расчётной паузе и маленькая Ангелина, не меняя своего сурового, почти трагического выражения, решительно подняла руки и от души хлопнула в ладоши, будто и вправду убила невидимого, наглого мотылька. В зале раздался оглушительный взрыв детского смеха и аплодисментов, как она и говорила. Я посмотрела на неё, на взрослую Лину, которая смотрела на себя маленькую с такой нежностью и такой щемящей грустью, что воздух перестал поступать в лёгкие. В её глазах не было ни стыда, ни неловкости, только тихая, чистая радость и лёгкая ностальгия по тому ребёнку, который ещё не знал, каким жестоким может быть мир. -Ты самая очаровательная бабочка на этом свете, моя милая... —она прижалась ко мне и положила голову мне на плечо. -И я рада, что ты меня поймала!! Ангелина закрывала папки на раскалённом от старых файлов ноутбуке, одна за другой. "Концерты", "Этюды", "Смешные штуки"- мирные, невинные названия. Её палец скользнул по тачпаду, прокручивая список, и мой взгляд зацепился за то, что пряталось в самом низу, в самом углу, будто стыдливо прижавшись к курсору. Одинокая папка без иконки, а в названии простой, безэмоциональный шрифт: "полиция.дело". Сердце ёкнуло, но не от испуга, а от смутной, холодной догадки. Если это её ноут и её мать, вроде как, в тюрьме не сидела, то это связано непосредственно с самой Линой. Я знала её страшные истории, что её отчимы были не людьми, а чудовищами в человеческом обличье. Знала и то, что над ней издевались и морально, и физически… Ангелина прорывалась с этим сквозь зубы в моменты самого отчаянного горя, обрывками фраз, за которыми вставала бездна унижений, но я никогда не спрашивала о подробностях и уж точно я не знала, что тут была замешана полиция. В её рассказах не было ни участка, ни протоколов... только серая, беспросветная бытовая жестокость, от которой, казалось, не спасали никакие органы. Лина заметила, куда уткнулся мой взгляд. Её пальцы замерли над тачпадом, но она не посмотрела на меня, просто быстро, почти резко, щёлкнула по другой, случайной папке и так же быстро закрыла её. -Ладно, хватит копаться... — её голос прозвучал нарочито бодро, с фальшивой ноткой. Она захлопнула крышку ноутбука с таким видом, будто хоронила ему в животе бомбу. — Пока дети спят, я, наверное, в душ схожу, а то потом не избежать очереди в ванную. Она поднялась, всё также не глядя на меня, и вышла из комнаты, оставив меня наедине с пыльными игрушками, старыми нотами и тем тихим, навязчивым жужжанием в голове: "полиция.дело". Да что это могло быть? Заявление? Но почему оно здесь, на её личной флешке, а не в каком-то официальном архиве? Вызов на допрос в качестве свидетеля? Или… или что-то хуже? Любопытство зажгло в груди маленький, тлеющий уголёк... Оно шептало, что я не имею права! Что эти цифровые файлы такая же часть её неприкосновенной территории, как шрамы на душе, которые она мне показывала так редко... Но тут же поднималась другая волна, яростная, собственническая. Я должна знать! Я должна понять, насколько глубоки её шрамы. Ведь я ей не чужая, я в ответе за неё, теперь еще больше. Я сидела на краю кровати, слушая, как за стеной включилась вода в душе и этот звук стал моим оправданием. У меня есть несколько минут. Только взглянуть. Один взгляд, чтобы просто понять, что это, не читать, не вникать, просто понять... Наверно. Я потянулась к ноутбуку, пластик крышки был ещё тёплым от её рук, экран загорелся, всё на том же месте, курсор мигал, упрекая меня в молчании. Я нашла ту папку и щёлкнула, обнажив десятки файлов. Безликие названия: "Протокол допроса несовершеннолетней потерпевшей Эванс А. " , "Заключение судмедэкспертизы", "Вещественное доказательство №7" . Я поняла, что это была не абстрактная история, это было настоящее дело. Значит... Был суд? Почему она не говорила? Почему мать на свободе? Их оправдали? Кого их? Я прокрутила ниже. И вот тогда я их увидела, видеофайлы, фотографии... Я щёлкнула на первое попавшееся изображение, и мой мозг отказался обрабатывать картинку первые несколько секунд. Это была её комната. Та самая, в которой мы сейчас жили! Тот самый скрипучий пол, тот самый угол, где сейчас стоял плюшевый кот, дверь без замка, старое фортепиано... На полу, поджав к себе голые, до боли худые колени, сидела она. Совсем ребёнок, лет тринадцать, не больше. Её лицо было скрыто растрёпанными волосами, но всё её тело, каждая линия сгорбленной спины, кричали о таком животном, всепоглощающем ужасе, что по моей коже пробежали ледяные мурашки. Она была голая и хрупкая, как сломанная птичка, брошенная в углу своей же клетки. Руки её беспомощно обнимали собственные плечи, пальцы впивались в кожу, оставляя белые следы. А на бледной, почти прозрачной коже бедра… на внутренней стороне… краснел свежий, отчётливый синяк в форме чьих-то больших, грубых пальцев, которые с силой вдавились в её плоть. Они не просто били её, они метили, оставляли свои следы в самых интимных, самых незащищённых местах. И они снимали это на фото и видео. Снимали, чтобы… чтобы что? Наслаждаться? Шантажировать? Убедиться, что эта "маленькая дура", как они, наверное, её называли, никогда не посмеет поднять голос? Да, я знала, я всё это знала! Я слышала обрывки, впитывала её боль через прикосновения, через ночные кошмары. Но знать это одно! А вот видеть документальное, омерзительное доказательство… Видеть эту комнату, этот самый угол, где сейчас лежали её старые игрушки, на экране в виде места преступления… Это было совершенно другое! Тошнота начала подступать к горлу и я резко выдернула флешку, будто она была раскалённым металлом. Но было поздно. Эти образы уже впились в сетчатку, въелись в мозг. Комната, которая только что была её убежищем, вдруг наполнилась призраками. Каждая тень на полу, каждый скрип половицы теперь отзывался в памяти тем фото. Я понимала теперь её панику, её гипербдительность, её страх прикосновений и нашей близости. Это не были абстрактные страхи, это была выжженная в нервной системе защита, хоть какая-то. Всегда бесполезная, но всегда отчаянная. Память о том, что те, кто должен защищать- самые опасные хищники. Я пообещала себе никогда и ни при каких обстоятельствах не рассказывать Ангелине о том, что видела. Она не должна знать, что я на век запомню её в этом образе. Для меня она останется моей любимой девочкой, для неё я останусь лишь слушателем, не свидетелем. Так правильнее. Сейчас моя задача- навсегда забыть это, ну или хотя бы делать вид, что не произошло ничего!

От лица Ангелины

Тёплая вода смыла с кожи остатки страха и слёз. Я стояла под душем, закрыв глаза, и слушала, как капли стучат по пластику. Всё было кончено. Истерика, признания, этот тяжёлый, но такой нужный разговор- всё это осталось в прошлой ночи. Сейчас было свежее, новое утро, и мне дышалось чуть легче. Да и Билли рядом, всеми силами стараясь поддержать и отвлечь. Я вышла из ванной, завернувшись в полотенце, уже хотела вернуться к своей любимой, но почти сразу же услышала за дверью нетерпеливый топот и сдержанный шёпот. В коридоре столкнулась с двумя сонными, но уже оживлёнными комочками- Софи и Николь. Их волосы торчали в разные стороны, а в глазах горели огоньки нового дня. -Ангелина, мы проснулись! — прошептала Софи, словно сообщая великую тайну. -И мы есть хотим! — добавила Николь, хватая меня за край кофты. Я не могла сдержать улыбки... Их простая, безоговорочная радость от моего присутствия была лучшим лекарством, то, что они так выросли,но по прежнему в восторге от меня- грело ещё больше. Мы втроём пошли на кухню, и пока я натягивала пальцами расчёсывала влажные волосы, они устроились на стульях, болтая ногами. Приготовить завтрак в этом доме было странным опытом...Мои руки сами находили нужные тарелки, ложки, банку с джемом, но теперь это не причиняло боли. Было скорее теплое, немного грустное чувство, будто наводишь порядок в давно покинутом месте, хоть и так сильно это место ненавидишь. Я намазала им тосты, налила какао, и мы завтракали под их безостановочный щебет о снах и планах на день, иногда, конечно, детей нужно учить есть в тишине... -А давайте в прятки! —вдруг предложила Николь, смахнув крошку с губы. -Давайте! Давайте! —тут же подхватила Софи. —Только ты водишь, Ангелина! Их энтузиазм был заразителен, хоть и слегка навязчив. Мы перебрались в гостиную, и пока я, притворно кряхтя, считала до двадцати, прижавшись лбом к спинке дивана, за спиной раздавались восторженные визги и топот маленьких босых ног. Прятались они ужасно, конечно... Из-под занавески торчал носок, а из-за кресла доносилось сдавленное хихиканье. Но в их азарте, в этих счастливых, сияющих глазах, когда я их "находила", было столько чистого света, что он вытеснял из комнаты все тени. К тому времени, когда мы устали и повалились все вместе на диван, на кухне послышались шаги- в дверях появилась Клэр. Она окинула нас с детьми холодноватым, оценивающим взглядом. -Ну что, развлекаетесь? —произнесла она без особых эмоций. —Девочки, собирайтесь. Через десять минут выходим. Я помогла им надеть кофты, завязала шнурки на ботинках, пока Холт с каменным лицом наблюдала за этой сценой. Потом они ушли, и в доме снова воцарилась тишина. Но теперь она была просто… тихой? Обычной. Я поднялась наверх в спальню. Дверь была приоткрыта, и я застала Билли перед своим старым зеркалом в резной раме. Она была уже почти одета- её чёрные, идеально сидящие брюки и просторная серая толстовка с капюшоном выглядели чужеродным, но таким родным пятном в моей жизни. Она словила отражение моих глаз в зеркале и обернулась. -Ну что, генеральша, армию накормила и построила? —спросила она, и в уголках её глаз заплясали смешинки. -Приняла капитуляцию на условиях выдачи печенья... — ответила я, удивляясь своим же умным словам и подходя к комоду, где лежала моя школьная форма. — А ты что тут делаешь? Уже собралась произвести фурор? -Ага... — она фыркнула, поправляя прядь волос, выбившуюся из небрежного пучка. —Планирую сегодня на уроке устроить диктатуру. Мои условия и никаких поблажек. -Ой как страшно!! У тебя тогда каждый урок это диктатура! —я сняла халат и натянула своё скучное бордовое платье, чувствуя, как её взгляд скользит по моей спине. Было не неловко, а… приятно. —Надеюсь, ты хотя бы предупредила несчастных старшеклассников, что сегодня их ждёт психологический хоррор под звуки фортепиано? -Предупреждать? —она повернулась ко мне полностью, скрестив руки на груди. На её лице играла та самая, чуть надменная, учительская ухмылка, от которой у меня по спине всегда бежали мурашки. Она подняла бровь. — Милая моя, лучшие уроки это внезапные. Кстати, насчёт "милой"… Эванс, у вас молния на платье расстегнута. —я инстинктивно потянулась к спине, хотя прекрасно знала, что всё застёгнуто. Она подошла ко мне вплотную, её пальцы легли поверх моих, и губы оказались в сантиметре от моего уха. —Вот видишь, —прошептала она, и её дыхание обожгло кожу. —Без присмотра старшего наставника вы бы так и пошли на урок. Представляю, какой скандал! Отправили бы к директору!! Ой, это же я.. -Мисс Айлиш, это что, новый педагогический приём? —я рассмеялась, отстраняясь, но её руки уже обняли меня за талию. Сделала вид, что пытаюсь вырваться, но не слишком старалась. — Запугать ученика перед контрольной? -Нет, котёнок... — она улыбнулась, и в её глазах плясали озорные чёртики. —Это называется "поднять боевой дух и мотивацию к обучению". Работает? -Как ни странно, да... — призналась я, утонув в её объятиях.

***

Только я успела погрузиться в монотонный поток интервалов и аккордов на уроке сольфеджио, как в кармане завибрировал телефон и на нём высветилось имя Билли. Сердце ёкнуло- она никогда не звонила во время уроков, если что-то не случилось. Я, извинившись, вышла в пустой коридор, уже представляя худшее, Боже, если ничего не случилось, то я её убью... -Что-то не так? — прошептала я в трубку, сжимая телефон в потной ладони. -Срочно, ангел. — её голос звучал сдавленно и немного панически. — В мой кабинет, быстро. Она бросила трубку и в ушах застучало. Мгновенно в голове пронеслись самые страшные варианты: Джейк, полиция, мать, новая угроза. Я почти бежала по коридору, не замечая удивлённых взглядов детей и других педагогов. Я влетела в её кабинет, захлопнув дверь за спиной, и замерла, пытаясь отдышаться. Билл сидела за своим учительским столом, стараясь сохранять невозмутимое, даже слегка отстранённое выражение лица, а прямо перед ней, на маленьком стульчике, сидел её ученик, карапуз лет шести, и с огромным энтузиазмом наигрывал что-то на пианино. Всё было… абсолютно нормально? Слишком нормально для столь резкого звонка! -Мисс Айлиш? — осторожно позвала я, подходя ближе. — Ты зачем меня пугаешь! Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался настоящий, бытовой ужас. Затем её взгляд метнулся вниз, на её собственную грудь, и она едва заметно дёрнула плечом. Я наклонилась... и тут всё стало ясно. Из-под её чёрной, чуть растянутой майки торчал кончик бретельки, что должна была держать всё в тайне и в строгости. Лямка от лифчика отчаянно оторвалась с одной стороны и теперь безжизненно свисала, грозя в любой момент окончательно сдаться и вывалить всё наружу при неловком движении. А я ей говорила не надевать кружева на работу. -Не во время... — выдавила она сквозь зубы, бросая испепеляющий взгляд на невинного мальчика, будто это он во всём виноват. — Не знаю, что делать. Не могу же я… при нём! Я отшатнулась, и первым моим порывом был смех облегчения, что ничего страшного не случилось, и над её трагикомичным положением. Но я сдержалась, увидев её искреннюю панику. Слегка оттянув горло её футболки- посмотрела чуть лучше, и лямка не просто соскочила с крючка, а была с корнем выдрана при неизвестных мне обстоятельствах. -Хорошо, тише... — прошептала я, переходя в режим операции спасения. — Отвлекай его пока. -Адам, а ты можешь сыграть эту часть… громче? — Билли, поймав мой взгляд, кивнула с пониманием, её голос внезапно стал вдохновляющим и полным тайны. — Представь, что ты… слон! И твои пальцы это его тяжёлые ноги! —о да, обожаю эти тупые импровизации, чтобы заставить детей сделать хоть что-то. Мальчик уставился на клавиши с новым интересом и с энтузиазмом обрушил на них всю мощь своего указательного пальца. Зазвучало нечто оглушительное и диссонансное, это неважно. Пока он увлечённо изображал слона, я рылась в ящике учительского стола. Рука почти сразу наткнулась на то, что я искала- старый набор для шитья, завалявшийся, наверное, ещё с прошлых времён. Иголка и нитки, больше ничего и не надо. Я быстро вдела нитку, подошла к Билли сзади, будто просто положила руку ей на плечо. -Не двигайся, а то заколю.— прошептала я ей в ухо, сама пытаясь сдержать смех, который так и копился во мне. Она замерла, продолжая что-то говорить ученику про "трубу слона", которую надо изобразить минорным аккордом? Я ловко, почти не глядя, поднырнула пальцами под майку, нашла оторванную лямку и петлю и сделала два быстрых, грубых стежка. Это было некрасиво и не на века, уж извините, но сейчас нужно было просто держаться. -Готово, — выдохнула я, дёрнув и отпустив лямку, которая отпружинила от её плеча. Проверила на прочность, скажем так... Она почти взвизгнула. —Теперь не порвётся. Дойдёшь до учительской и всё нормально пришьёшь, иначе кто-нибудь так и увидит то, что должна видеть только я. -Спасибо...— она прошептала так, что только я могла услышать. — Ты моя спасительница... —она медленно и уже гораздо увереннее поднялась, поправила майку. —Молодец, Адам, продолжай в том же духе. Можешь собираться домой, я ненадолго выйду пока... —она схватила меня за запястье и потащила за собой. -Что тебе от меня нужно опять? У меня урок идёт вообще-то! —уже в коридоре спросила я. -А кто мне будет нормально пришивать лямку? Точно не я! И Финнеас звонил, есть новости. И отмажу я тебя с твоего урока, не мочи штанишки. -А вот и намочу... —мы зашли в пустую учительскую и закрылись на ключ. Билл быстро в телефоне написала моему преподу, что меня не будет, и сняла с себя футболку. -Ты что делаешь... Хоть шторы закрой... Ужас, Билли, вообще ни стыда, ни совести? -Ну Ангелиш, забей.. —но шторы она всё-таки прикрыла, после чего сняла с себя и лифчик, обнажая молочные, большие, пышные груди. Но щёки покраснели почему-то у меня, а не у неё. —Ну так вот... —она протянула бюстгальтер мне, чтобы я хорошенько его зашила. — Финнеас звонил, сказал что Джейка пока найти не могут, но нашли какие-то зацепки. Он писал тебе на телефон, они отследили номер, на его устройстве стоит жучок, поэтому быстро найдут. По крайней мере, мне так передали... Ну, будем надеяться. -Ну слава Богу, я не выдержу ещё несколько ночей в мамином дом... Ай! -Укололась? Аккуратнее! А, и ещё.. Мисс Дэвис звонила, сказала, что если его не найдут в ближайшее время, то мы можем пожить в её старой квартире, адрес никто здесь не знает, так что безопасно... Но я все-таки надеюсь, что его найдут блин! Я уже хочу просто домой! -Я тоже хочу домой... -О, ещё кое-что, Ангелиш, мне на твоё имя пришла справка, что ты давно не проходила медкомиссию, нужно пройти.. -Неет, Билли, пожалуйста.. —иголка затряслась в моих руках, желудок сжался, а в горле пересохло- с детства боюсь врачей, как огня. -Что такое? Ты боишься что-ли? —она усмехнулась и развалилась на диване, всё ещё полуголая. —Моя любимая девочка- трусишка? -Хватит! Боюсь, и что? Тебе придётся со мной идти! -Это ещё почему? -Потому что мне нужно сопровождение взрослых, так меня не примут. Не думаю, что моя мама согласится. -А на каких основаниях я пойду? Как кто? Твой учитель сопровождающий? -Скажем, что ты тётя.. Хоть что-нибудь! Билли, придумай сама, это уже не мои заботы. —я недовольно фыркнула. -Твои заботы! Я может тоже боюсь врачей. -Тогда забирай свой лифчик и дошивай его сама, это же твои заботы! —я кинула в неё дорогую кружевную тряпку, уже, конечно, дошитую, и усмехнулась. -Да ладно, ладно... Схожу я с тобой.. -А что за врачи то? -Тебе это не понравится, милая.. —она быстро надела бюстгальтер и футболку и полезла в телефон, искать список необходимых для меня специалистов. —А, вот.. Лор, окулист, анализ крови, хирург, эндокринолог, УЗИ брюшной полости и гинеколог. -Мгм, ну то есть все которые вообще существуют, да? Я не пойду! -Малыш, ну надо, это же твоё здоровье, котёнок. —она обняла меня со спины и поцеловала в макушку, а мои глаза предательски заслезились. —Ну ты чего, Гелечка, я же буду с тобой, там нет ничего страшного... —голос, спокойный и тихий, обволакивал панику, но не прогонял её полностью. —Давай завтра и сходим, я сниму тебя с уроков и мы быстро всё пройдём, без очереди. Хочешь, потом заедем в магазин и я куплю тебе всё что захочешь? —я кивнула. —Вот и договорились. Ладно, идём отсюда, нас наверняка уже ждут.. Или у тебя сегодня больше нет занятий? -Только хор, но учитель заболела.. Так что нет.. —всё ещё хлюпала носом и вытирала глаза рукавом. —А у тебя? -Ещё одна ученица и можно будет идти домой. Посидишь с нами в моём кабинете? -Да.