Может, ты поиграешь на мне?

Я проснулась от духоты, в комнате было промозгло и сыро, будто стены пропитались изморосью, что с утра затянула окна серой, непроглядной пеленой. Дождь стучал по стеклу негромко, но назойливо. Я потянулась рукой к тумбочке, заглушила звонок будильника, и в наступившей тишине стало слышно лишь это мерзкое шуршание дождя и ровное, чуть сдавленное дыхание моей девочки. Геля лежала, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в подушку, и вся ушла в груду одеял, будто пыталась спрятаться. Я знала, что она не спит и уже видела эту лёгкую дрожь в её плечах вместе с напряжением в спине- она не спала уже давно, просто притворялась. Руки у меня закоченели, стали мокрыми и холодными льдинками, но делать нечего. Сунула ладони под одеяло, коснулась её бока, пытаясь развернуть к себе. -Котёнок, вставай, моя любимая... — голос прозвучал хрипло. — Нам уже скоро нужно выходить. — но она не то чтобы сопротивлялась... Она просто обмякла, стала тяжелой и безвольной, как тряпичная кукла. Простонала в подушку что-то неразборчивое, полное отчаяния и детской обиды. -Не хочу… — донесся наконец её тонкий, плаксивый голос. — Билли, пожалуйста, можно не сегодня? Мне страшно… -Я знаю, милая. Я знаю. —я попыталась приласкать её, провести ладонью по её спине, но кожа её была горячей от сна, а мои пальцы ледяными, и она вздрогнула, ёжась. — Но надо. Мы же договорились, малыш. -Нет! — она вдруг резко перевернулась на спину, и в её огромных глазах, блестящих от навернувшихся слез, читался настоящий ужас. — Я не пойду! Не заставишь! Ты не понимаешь… Там... Я не пойду! —слёзы потекли по её вискам быстрее, смешиваясь с пылью на старых простынях. Она уткнулась мокрым лицом мне в шею, цепляясь за меня, пока её тело сотрясали мелкие, жалобные всхлипы. И я продолжала гладить её по волосам, шептать какие-то бессмысленные утешения, чувствуя, как по мне ползёт холодный пот. Каждая минута приближала нас к опозданию. -Ангелина, хватит. — я попыталась говорить мягко, но в голосе уже проскользнула строгость. — Мы опаздываем. Вставай, пожалуйста. -Отстань! —она вдруг вырвалась, откатилась к стене и натянула одеяло с головой. Её голос из-под пледа был капризным. —Уходи! Я никуда не пойду! Ты как все… Заставляешь! —что-то во мне ёкнуло и надломилось. Всё это сцепилось в раздражённый комок в горле, впервые я почувствовала что-то, похожее на злость по отношению к своей малышке. -Нет, Ангелина. Я не как все! — мой голос наконец сорвался, резче, чем я планировала. Я рванула одеяло на себя, обнажив её сжавшуюся фигурку в растянутой футболке. —Я та, кто тащит тебя по всем этим врачам, потому что мне важно твоё здоровье! Так что, пожалуйста, хватит ныть и вставай! Сейчас же! Она замерла, широко раскрыв глаза и её слёзы мгновенно высохли, сменившись шоком. Она не ожидала такой реакции. Никто из нас не ожидал... В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь стуком дождя. Я видела, как по её лицу пробежала судорога обиды, но где-то глубоко в глазах мелькнуло и понимание. Отлично. Она медленно, с театральным достоинством оскорблённого дитёнка, сползла с кровати и поплелась в ванную, не глядя на меня. А я осталась сидеть на краю скрипучей кровати, сжимая в кулаках холодное одеяло, и слушала, как за стеной включается вода. Я её обидела... Но ведь иногда любовь это не только нежность, это и холодные руки, резкие слова и необходимость сделать то, чего боишься больше всего на свете. Да? Машина завелась с первого раза, но даже её ровный гул не смог заглушить тягостной тишины, что висела между нами. Я дёрнула рычаг коробки передач, почувствовав, как холодный пластик обжигает ладонь. Ангелиша сидела рядом, прижавшись к прохладному стеклу, и вся её фигура была криком о помощи, который она не решалась издать. Её тонкие и бледные пальцы безостановочно теребили распустившуюся нитку на рукаве её старого серого свитера, наматывали её на мизинец, туго-туго, до побеления кожи, потом разматывали и снова начинали. А её дыхание... сбивчивое, прерывистое. Короткий, поверхностный вдох, пауза, будто она забывала, как дышать, и потом резкий, шумный выдох, от которого вздрагивали её узкие плечи. Я смотрела на дорогу, но краем глаза видела её, как она сжалась в комок, пытаясь стать меньше. И мой мозг, мой главный предатель, тут же подсовывал мне другую картинку... Не эту семнадцатилетнюю девушку в моей машине, а ту маленькую девчонку, что сидела на грязном полу в той комнате, поджав к себе голые, исхудавшие колени. Та тоже была сжата в комок и тоже пыталась исчезнуть. И дышала она, я уверена, точно так же! Я даже видела синяк в форме отпечатков грубых пальцев на её бедре, который сейчас будто проступал сквозь ткань джинс, жутким фиолетовым пятном. И сейчас, глядя на её профиль, на припухшие от слёзок веки и поджатые губы, я видела ту же самую девочку. Боже... Я хотела заговорить. Открыла рот, чтобы сказать что-то утешительное, типо "Всё будет хорошо", "Я с тобой", "Это ненадолго", но слова застревали в горле. Какое я имела право говорить "всё хорошо", зная, что для неё это понятие относительное, и его планка сломана навсегда? Как я могла обещать свою защиту, когда уже один раз недоглядела, позволила этому ужасу случиться с ней снова, пусть и в другой форме? Мои пальцы сжали руль, я чувствовала себя последней дрянью. Она там, всего в полуметре, разваливается на части от страха, а я не могу даже подобрать слов. Потому что все слова казались фальшивыми и пустыми на фоне тех кричащих образов, что плясали у меня перед глазами. Я боялась, что если я заговорю, мой голос выдаст меня. Выдаст то, что я знаю больше, чем она мне рассказывала. Больше, чем она, возможно, хотела бы, чтобы я когда-либо узнала! Больница была такая... Унылая? Нас встретил выцветший бетонный фасад, мокрый от дождя, а пасмурная погода не просто не улучшилась- она стала ещё мрачнее, окрашивая всё в серый. Мы вошли внутрь, и щелкающие подошвы по глянцевому полу отдавались эхом в пустующих коридорах. Казалось, что ничего хорошего здесь ждать не стоит. Ангелина шла рядом, совершенно бесшумная, превратилась в мою тень. Её дыхание выровнялось, но стало каким-то слишком ровным, она всеми силами пыталась его контролировать. Мы подошли к окошку регистратуры, за которым сидела женщина с усталым, совершенно безучастным лицом, и вот оно, время моей первой лжи... -Здравствуйте... — мой голос прозвучал слишком громко от волнения. — Мы по записи… Эванс. Я… я её тетя. Сопровождаю. -Документы? Свидетельство о рождении нужно, чтобы подтвердить родство. —женщина подняла на нас глаза, будто сравнивая наше внешнее сходство. А у меня перехватило дыхание. Глупо, идиотски глупо, я не продумала это! -Я… мы не по крови. — я выдавила из себя, чувствуя, как горит лицо. — Я опекун фактический. Её мать… не может, сильно болеет. Мы собираем документы. Нам сказали, что для медкомиссии достаточно сопровождения взрослого. Я говорила слишком быстро, путаясь, и сама слышала, как неубедительно это звучит, какой позор... Я не актриса, я не умею этого, я всего лишь пою песенки.. Я украдкой взглянула на Ангелину, она смотрела в пол, и по напряжению её челюсти было видно, что она слышит каждый мой жалкий, неуверенный слог и мучается вместе со мной. Женщина что-то проворчала себе под нос, её пальцы несколько раз щелкнули по клавиатуре. Она, должно быть, видела таких, как мы, тысячи. Она что-то напечатала, с грохотом выдернула из принтера несколько листов и сунула их мне в окошко. -Справка о флюорографии у неё есть? Нет? Начните с рентген-кабинета, третий этаж. Дальше по списку. Я взяла листы, мои пальцы дрожали. Мы отступили от окошка, и я наконец отпустила ледяную руку Гели. Подойдя к рентген-кабинету, увидели очередь. Она была недлинной, но от этого не становилось легче. Несколько пожилых людей, погруженных в своё немое ожидание, смотрели в стену. В их апатии была своя польза- по крайней мере, никто не узнает меня, не будет тыкать пальцами, не потребует фото. Мы присели на холодную пластиковую скамью. Ангелина вжалась в стену, её плечи были так напряжены, что, казалось, вот-вот хрустнут. Она смотрела на дверь кабинета, за которой скрывалось неведомое ей испытание. Тишина длилась минуту, другую, и вдруг она нарушила её, голосок был тихим и таким хрупким.. -Там же… там же надо майку снимать? — она произнесла это не глядя на меня. Сердце во мне упало и замерло. Я знала, что это неизбежно, но слышать этот вопрос вслух было невыносимо. -Да, котёнок, нужно снять футболочку. — я старалась, чтобы мой голос звучал ровно, но он дрогнул. —И топик тоже. Металлические детали мешают. В этом нет ничего особенного. -Я… я не хочу… — она прошептала, и в её голосе послышались знакомые нотки надвигающейся истерики. — Можно без этого? Билли, пожалуйста, скажи им, что у меня астма… или… или что угодно! Можно в чём-то другом? В футболке? -Милая, нет, не доводи себя. — я положила руку ей на колено, чувствуя, как она вся дрожит. — Так нельзя. Это быстро. Секунда. -Но там же… там вдруг мужчина? — её голос сорвался на высокую ноту. Она уже не просто боялась, она паниковала, её дыхание снова стало коротким и прерывистым. Её пальцы впились в моё запястье с огромной силой, что стало больно. -Я…я уверена, что там женщина и что это будет очень быстро. — я сама начала задыхаться, чувствуя, как паника накрывает и меня. Я не знала, что говорить. Все мои обычные аргументы, моя уверенность, моя способность всех и вся подчинять своей воле- всё это рассыпалось в прах перед этим детским страхом. — Я буду с тобой в первой части кабинета, потом ты зайдешь в специальную кабину буквально на минуту. -И что? — она почти крикнула, и несколько стариков повернули к нам головы. Слёзы брызнули у нее из глаз. —Эй, я не хочу, чтобы они так смотрели на меня! -Они не будут так смотреть. — я пыталась её обнять, не до конца понимая о чём она, но она вырвалась, отпрянув назад, на самый край скамейки. —Ангелина, дыши, просто дыши. Дай мне руку, это неизбежно и очень важно. -Не надо дышать! Не надо руки! —она замахала головой. Её тело сотрясали судорожные всхлипы. — Я хочу домой! Пожалуйста, увези меня отсюда! Я лучше умру, чем пойду туда! Лучше умру! Я впервые за всю нашу историю почувствовала себя абсолютно, окончательно беспомощной. Я не знала, что делать. Никакие уговоры не работали, никакие логические доводы не долетали до неё! Я могла только сидеть и смотреть, как она разваливается на части, и чувствовать собственную панику. Впервые в жизни я не знала, как успокоить человека! Мы вошли в кабинет, врач, женщина лет пятидесяти с усталым, но спокойным лицом, что-то печатала за компьютером, лишь кивнув нам в знак приветствия. Ангелина замерла посреди комнаты, словно парализованная. Вся её недавняя истерика куда-то ушла, сменившись ледяным оцепенением, будто просто отключилась. Она смотрела куда-то в сторону и в её взгляде не было ничего. Это было в тысячу раз хуже... -Раздевайтесь до пояса. — раздался ровный, профессиональный голос врача. — Все, что с металлом, снимите. Цепочки, серьги. И встаньте вот сюда. Я видела, как по телу моей девочки пробежала едва заметная судорога, но она молча потянулась к подолу своей майки. И вот она осталась стоять в одном лишь тонком хлопковом топике, прижав руки к груди, жалкая и беззащитная. Она медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, потянула и его вверх. Врач что-то говорила, указывая на платформу аппарата. Ангелина молча повиновалась, её движения были обречёнными. Она прижалась грудью к холодной пластине, задержала дыхание по команде. Вспышка. Всё кончилось, наконец. Дверь рентген-кабинета закрылась за нами, и мы очутились в полутёмном коридоре. Ангелина теперь шла чуть впереди, не оглядываясь, её плечи были напряжены в обиженной линии. Она не смотрела на меня, а в её молчании читался немой укор: я снова не защитила. И самое ужасное, что я понимала, она была по-своему права! Она остановилась посреди коридора, не поворачиваясь. -Куда дальше? — я, чувствуя себя палачом, достала из кармана смятый листок с направлениями. -Давай посмотрим… — я сделала вид, что вчитываюсь, хотя прекрасно помнила этот маршрут. — Так… анализ крови. Кабинет 61. -Я не пойду. — это не было вопросом. -Ангелина… — я попыталась вложить в её имя все свое истощенное терпение, всю мольбу. — Это быстро. Один укол. -Я не пойду. — повторила она, и её голос вдруг сорвался на визг— Я боюсь иголок!! Ты слышишь? Боюсь!! -Я знаю, малыш, я знаю… — я сделала шаг к ней, но она отпрянула, как от огня. -Нет, ты не знаешь! — она почти закричала, и слёзы хлынули с новой силой. — Они будут тыкать в меня этой… этой железкой! Они будут копаться в моей вене! Это омерзительно, просто ужасно!! -Они найдут вену с первого раза, я обещаю! — я сама начала задыхаться. — Это секунда! Быстрее, чем рентген! -Нет! Никаких секунд! Знаю я твои секунды!! -Я буду держать тебя за руку! — в отчаянии предложила я, понимая, насколько это жалкое утешение. — Ты даже не посмотришь. -А если они не найдут? Если мне будут колоть в руку снова и снова? Я сбегу!! Она говорила это с такой дикой, искренней убежденностью, что у меня похолодело внутри. И я смотрела на неё, на эту трясущуюся, истерящую девчонку, и у меня не осталось никаких слов, ни уговоров, ни логики, ни силы. Это было самое отвратительное, что я когда-либо делала. Она пятилась, тряся головой, её глаза были дикими, готовыми к побегу. Я понимала, ещё секунда, и она действительно сорвётся с места и побежит, а догнать её и уговорить вернуться будет уже невозможно. Я просто двинулась вперёд и схватила её за запястье. Её кожа была ледяной и мокрой от пота. -Нет! Отстань! Что ты делаешь?! Отпусти! —она вырывалась, как пойманный дикий котёнок, брыкаясь, цепляясь свободной рукой за косяк двери. Она была невероятно сильной в своей панике... Эти музыкальные руки буквально выцарапывали на мне кровавые следы. -Прости... — прошептала я хрипло, таща её за собой в зияющую пасть кабинета. — Прости, прости, прости…прости меня, малышка.. Врач, пожилая женщина, всё поняла без слов. Она молча кивнула на кушетку. Я втолкнула Ангелину внутрь, и та споткнулась, почти упав на белые пелёнки. -Держите. — коротко бросила врач, и в её голосе не было ничего, кроме усталости. Я прижала Ангелину к кушетке, чувствуя, как её сердце колотится где-то под рёбрами, как бьётся в истерике всё её тело. -Не надо! Пожалуйста, не надо! Мама! — она закричала это слово, и оно вонзилось мне в сердце, как нож. Она звала маму? Ту, которая никогда не приходила. А держала её я. Я сейчас монстр для неё... Неужели сейчас даже мама для неё приятнее.. -Вытяните ей руку. — сказала врач, готовя шприц. А Ангелина вжала руки под себя, свернувшись в комок. И тогда мне пришлось лечь на неё всем своим весом, прижать её к кушетке грудью, обхватить ногами, схватить её худую, вырывающуюся руку и прижать к холодной поверхности. Она была так мала и хрупка подо мной.. -Я ненавижу тебя! — выдохнула она, захлёбываясь слезами, конечно, это не правда. Она просто не знает как сейчас быть. -Я знаю, малышка. — прошептала я ей в ухо, чувствуя, как по моему лицу текут такие же горячие, солёные слёзы. —Я знаю. Ненавидь. Просто лежи спокойно, я здесь, с тобой. Я видела, как врач быстрым, точным движением протирает кожу спиртом. Видела, как Ангелина замирает на секунду, затаив дыхание, предчувствуя укол. Видела, как игла входит в её синюшную, тонкую вену. Но она не крикнула, она издала тихий стон, полный безнадёжной покорности и боли, что мне показалось, что игла вошла в моё сердце, а не в её руку. Всё кончилось через мгновение. Врач достала иглу, прилепила пластырь. Я медленно, как во сне, ослабила хватку. Доктор сказал пять-десять минут держать ватку и указала на скамейку в углу коридора. Мы сели. Я всё ещё крепко сжимала её локоть, прижимая вату с резким запахом спирта к крошечной ранке на её тонкой коже. -Ангелиш… — мой голос прозвучал хрипло, я сглотнула и посмотрела на неё.— Скажи мне… с кем ты до этого ходила по врачам? Когда тебе было плохо.. Или там.. Для проверки. -Да не ходила я. -Как? —прошептала я. —А здоровье? Простуды, травмы… Гинеколог? -Никогда. — она покачала головой. — Живая же и ладно. -Так нельзя, малыш. — я прошептала, и моё сердце заколотилось с новой силой. В голове начали складываться кусочки пазла. — Ангелина… — я заставила себя задать вопрос, боясь услышать ответ. — А тогда… после… того, что случилось с отчимами… Тебя же осматривали? Тебя должны были осмотреть. Для дела, и для суда, это же обязательно. -Нет. — она покачала головой. —Мама сказала… что я всё придумала. Что я вру. Что если пойдём к врачу, мне будет еще хуже, и меня заберут в приют… к еще более злым людям. -Но… но дело же было? — я пыталась понять, цепляясь за соломинку. — Полиция… протоколы… Я видела папку… -Они приходили...— её голос был безжизненным. — Два раза, что-то записали, спросили, не упала ли я сама. Потом мама поговорила с ними в коридоре… И они ушли. И больше не приходили. Вот оно. Вот и всё дело. Не суд, не правосудие, не защита. Горстка бумаг, которые закрыли, потому что так было удобнее. Потому что шумная, проблемная девочка и её неблагополучная мать это головная боль, а тишина это порядок. Но тишина между нами сейчас повисла тяжестью. Я всё еще сжимала её локоть, чувствуя под пальцами слабый, частый пульс, выбивавший ритм её страха. И вдруг я почувствовала, как это напряжение в её руке сменилось на другое... Она медленно подняла голову, влажные от слёз пряди волос прилипли к её розовым щекам. Она посмотрела мне прямо в глаза, тонкие губы дрогнули, беззвучно шепча вопрос, который она боялась задать вслух. Она отшатнулась, выдернув руку из моего ослабевшего хвата. Ватка с спиртом упала на пол. -Ты...Ты откуда знаешь про дело? Я тебе... я тебе не рассказывала. Ты видела... ? — Её глаза расширились, наполняясь слезами нового отчаяния. — Фотографии... Ты видела меня...эти..? —она даже договорить не смогла. Она смотрела на меня, и ей, наверное, виделось отражение той самой, униженной, голой девочки в моих зрачках. -Ангелина... — я попыталась дотронуться до неё, но она вновь отпрянула, прижимая руки к груди в защитном жесте. -Нет... — она замотала головой, и слезы хлынули градом. — Ты теперь всегда... всегда будешь видеть меня такой. Ты смотришь на меня и видишь ЭТО. Ведь так? Так?! Я не хочу, чтобы ты так на меня смотрела! — она выдавила сквозь рыдания, закрывая лицо руками. — Я не та девочка! Я не хочу ей быть! А ты... ты теперь знаешь... Ты примешь это? Ты сможешь после этого... вообще ко мне прикасаться? Любить?! Меня, а не её! Любить, а не жалеть!! И самое ужасное было то, что она была права. Я смотрела на нее по-другому. Я обещала себе забыть, поклялась, что тот образ умрет в моей памяти, но он не умер. Он жил и накладывался на её черты каждый раз, когда она моргала, когда в её глазах мелькала тень былого испуга, когда я видела её худые запястья, я невольно искала синяки, когда она сжималась в комок, я видела не её. Я смотрела на нее по-другому, но не с меньшей любовью, нет! А с утроенной, до ужаса острой болью. Каждая её улыбка теперь была для меня чудом, потому что за ней я видела ту, кто разучился улыбаться, а каждое её прикосновение было драгоценным, потому что я знала, какую цену она заплатила за право прикасаться. Но видела ли она в моём взгляде жалость? Отвращение? Нет, надеюсь нет. -Ангелина. — мой голос прозвучал тихо, но в нём не было и тени сомнения. Я не стала лгать и говорить, что ничего не изменилось. Это было бы самым большим предательством. — Я не могу это забыть. Я не могу смотреть на тебя и не видеть того, через что ты прошла. —она аж вздрогнула, словно я ударила её, и свежие слезы брызнули из глаз. Она начала отползать по скамейке. —Но я не вижу тебя сломленной, для меня ты самая сильная девушка, которую я когда-либо знала. И сейчас ты здесь, со мной. Больше всего на свете я хочу помочь тебе сейчас, заглушить твой страх. -Ты до сих пор меня любишь? -Конечно. Больше всех на свете.

***

Врач-узист, женщина с острым, внимательным взглядом, вышла из кабинета следом за Ангелиной, пока та вытирала свой живот от специального геля. -Вы сопровождающая? — голос был ровным, профессиональным. -Да. — ответила я, чувствуя, как сердце замирает в предчувствии. Рядом Ангелина, бледная и съежившаяся, теребила подол своей футболки. -В целом, всё в порядке. — начала врач, и я чуть не выдохнула с облегчением, но она тут же продолжила. — Но меня напрягают её почки. Одна немного увеличена, и , к сожалению, внутри есть конкремент. Камень, простыми словами. Приступов боли до этого не было? Резких, в боку, отдающих в поясницу? — врач смотрела то на меня, то на Лину. -Нет… — прозвучал мой неуверенный голос. Я посмотрела на малышку. — Или?.. —Ангелина молча, испуганно покачала головой, прижимая руку к боку, будто проверяя, не болит ли сейчас. -Значит, будьте начеку. — врач сложила руки. —Камень слишком маленький, чтобы извлекать оперативно. Рано или поздно он попытается выйти сам. Старайтесь избегать любого стресса. — она бросила на меня многозначительный взгляд, будто говоря: "Удачи с этим". — И пить поменьше газированного, соков и алкоголя. Чистая вода и только. -А если… если он начнет выходить? — спросила я, и голос мой дрогнул. Наслышана. -Это будет больно. — врач сказала это прямо, без прикрас. — Скажем так, вы не спутаете это ни с чем. Чаще всего мелкие конкременты выходят самостоятельно, но иногда требуется медицинская помощь. Как минимум обезболивающий укол. —она протянула мне листок с рецептом. —Вот, пропейте эти таблетки. Курс. Камень маленький, как я уже говорила, есть шанс, что медикаментозно поможем ему...рассосаться. Через месяц вновь на приём. -Спасибо. —механически пробормотала я. Врач кивнула и удалилась. Мы остались одни в коридоре. Я смотрела на этот рецепт, а потом на Ангелину. Она подняла на меня испуганные глаза, и в них читался тот же вопрос, что витал в воздухе: что теперь? Её тело снова подводило её. И я понимала, что отныне каждая тень боли на её лице будет заставлять меня с ужасом думать оно ли это? Началось? Я сунула рецепт в карман и взяла её за руку. -Ничего... — прошептала я, больше убеждая себя. — Ничего, коть, справимся. Мы же со всем справляемся. —я сделала глубокий вдох, собираясь с силами для последнего и самого страшного рубежа. —Ладно, малышка... Осталось самое страшное, и можно идти домой. Последний врач. Тридцать четвертый кабинет... Я даже вслух не произнесла это слово. "Гинеколог". Но сейчас, вместо того чтобы отпрянуть, она сама вцепилась в мою руку. Её пальцы сомкнулись на моих, будто я была единственным якорем в её жизни. И от этого стало одновременно и невыносимо больно, и на какую-то долю легче. Она искала защиту и искала её у меня. После всего, что произошло сегодня, после моей беспомощности и грубой силы, она всё еще тянулась ко мне. Мы зашли в очередной кабинет. Свет здесь был ярче, пахло еще резче. За столом сидела женщина в белом халате и, увидев нас, удивленно подняла бровь. Её взгляд скользнул по мне, потом по Ангелине. -Девушка, вы знаете, что пациенты старше четырнадцати лет могут проходить осмотр без присутствия родителей? — вежливо, но твёрдо спросила она. Я открыла рот, чтобы согласиться, понять, отступить. Но рука в моей руке сжалась. Ангелина молча, отчаянно затрясла головой, её глаза умоляли меня не оставлять. -Она… — я сглотнула. —Она не хочет одна. -Хорошо. Вы мама? -Я… э… — выдавила я, чувствуя, как горит лицо. Мозг лихорадочно искал хоть какое-то правдоподобное объяснение, забыв о том, что на этот день я тётя. —Да… —соврала я, и тут же поправилась. —Точнее… нет…—врач смотрела на меня всё более недоуменно. —Точнее крёстная мама, да! —выпалила я, хватая пришедшую в голову мысль. —А вообще тётя. Мы родственники. Я стояла, чувствуя себя полной идиоткой, бормочущей какую-то несусветную чушь под пристальным взглядом врача. И вдруг услышала тихий, сдавленный звук рядом. Я посмотрела на Ангелину. Она смотрела в пол, но уголки её губ подрагивали, потом её плечи чуть вздрогнули, и она издала короткий, носовой выдох- самый настоящий, хоть и сдавленный, смешок. Врач, кажется, тоже чуть улыбнулась, качая головой, и махнула рукой, мол, какая разница. Но для меня этот едва слышный смешок значил больше, чем все сегодняшние уговоры. -Ладно, на сегодня у вас плановый осмотр, да? —начала она. — Для начала задам несколько вопросов, чтобы заполнить карточку. Так… Эванс, да? — Она посмотрела на Ангелину поверх очков. — Почему так долго у нас не были? Последний раз… —она прищурилась, вглядываясь в экран. —В 6 лет!? Ладно... — врач, не дождавшись ответа, сделала пометку. — Месячные начались? -Да, начались. —прошептала Ангелина. -Во сколько лет? -В… в тринадцать. -Цикл регулярный? Болезненный? -Н-не очень… регулярный. И… да, бывает больно. Я видела, как она внутренне сжимается от каждого вопроса, будто её заставляют исповедоваться в чём-то постыдном. Но врач продолжала говорить ровным, бесстрастным тоном, заполняя электронную карту. Они касались всего: наследственности, перенесённых заболеваний, характера выделений. Каждый ответ давался моей девочке с трудом, сквозь стиснутые зубы, односложно или кивком. И вот настал самый страшный вопрос. Врач посмотрела на неё прямо... -Живете половой жизнью? Ангелиша замерла, а потом покраснела так, будто её ошпарили кипятком. Её взгляд метнулся ко мне, к нашим сплетённым рукам, и в её глазах мелькнула нелепая паника, и у меня самой перехватило дыхание. Ведь её партнер, человек, с которым она делила постель, всего пять минут назад с позором провалил попытку выдать себя за ее крёстную маму и в итоге остановился на сомнительном статусе тёти... Позор. Она открыла рот, но не могла издать ни звука. Она просто кивнула, быстро, уставившись в пол, словно надеясь, что он поглотит её. -Постоянный партнёр? — продолжила врач, не обращая внимания на её смущение. Снова кивок, ещё более стремительный. -Предохраняетесь? -Я… мы…да-да.. — она прошептала, задыхаясь. — Т-таблетки… -Хорошо. Это самый надёжный метод при правильном приёме. Никаких жалоб? Болей, дискомфорта во время или после полового акта? —Ангелина снова покачала головой, отрицая всё и сразу, желая лишь одного- чтобы это закончилось. Честно, я желала этого не меньше.. —Хорошо. Акты насилия или нежелательная беременность? -Не было… — прошептала Лина так тихо, что слова едва долетели до нас. У меня непроизвольно приоткрылся рот. По телу пробежала волна жара, а потом леденящего холода. Не было? Но как?! В голове пронеслись крики, протест, яростное желание вскрикнуть "Неправда! Она лжёт! Она просто боится!". Но я сидела...словно парализованная. Неужели это была её последняя, отчаянная попытка сохранить контроль над своей историей? -Хорошо. —голос врача вернул нас в реальность кабинета. — Раздевайтесь, проходите на кресло. Осмотр длился недолго, но каждая секунда была наполнена напряжённым молчанием, которое нарушали лишь сдавленные звуки за ширмой и дважды сорвавшийся с губ Ангелины тихий, раздавленный шепот: "Больно…" и чуть позже "Хватит…". Каждое её слово впивалось в меня острее любой иглы, я чувствовала, как ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы. Но наконец, всё закончилось. Ангелина вышла из-за ширмы, не глядя ни на кого, и начала одеваться. Её движения были резкими, будто она пыталась поскорее сбросить с себя память о только что пережитом унижении. Она вернулась на свой стул и уткнулась взглядом в узор на линолеуме, скрестив руки на груди в защитном жесте. Врач тем временем молча что-то печатала в компьютере, потом она отодвинулась от монитора и удивленно, внимательно посмотрела на нас. -У неё внутри… — врач сделала паузу, подбирая слова. — Обнаружены повреждения, рубцовые изменения слизистой. Старые. — Она посмотрела прямо на Ангелину, но та продолжала упорно смотреть в пол. — Я ещё раз вас спрошу. Точнее, попрошу быть откровенной... Это явные признаки насильственных действий. Вы уверены, что ничего подобного не было? -Нет! —она замотала головой, всё так же не поднимая глаз. — Это… это просто неаккуратно. Я… сама… могла… — она бессмысленно мотнула рукой, не в силах даже выдумать правдоподобное объяснение. Врач не отводила от нее взгляда. -Допустим так... — медленно сказала она, и в её голосе впервые появились нотки не формальной, а человеческой теплоты. —Но, девушка, мне кажется, вы что-то мне недоговариваете. Я хочу, чтобы вы меня поняли. Мы не будем сообщать в полицию без вашего согласия. Но меня, как врача, в первую очередь интересует ваше здоровье. Эти повреждения- не просто слова в карточке. Они могут иметь последствия. Мне нужно понимать причину, чтобы помочь вам правильно. Чтобы этого больше не повторилось. -И как они могут повлиять на меня? Уже много лет всё было нормально! Вы сами сказали, что они зажили! —Ангел резко подняла голову. В её глазах, помимо страха и стыда, вспыхнул огонёк отчаянной защиты. -Зажили- не значит исчезли. Рубцовая ткань это не то же самое, что здоровая. Она неэластична. В будущем это может вызывать хронические тазовые боли, особенно при месячных. Это может создать проблемы, если вы решите рожать. Рубцы могут мешать нормальному раскрытию, увеличивать риск разрывов. Это не запугивание, это информация, которой вы должны обладать, чтобы принимать взвешенные решения о своем здоровье. -И... разве их можно убрать? -Убрать полностью нет. Рубцовая ткань останется. Но можно улучшить состояние слизистой, повысить эластичность. Существуют специальные гели с гиалуроновой кислотой, физиотерапия. В самых серьёзных случаях, если рубцы действительно мешают, например, при планировании беременности, возможна небольшая пластика. Но это в очень отдалённой перспективе и только после тщательного обследования. Главное не запускать. И наблюдаться, регулярно! Чтобы не пропустить возможные осложнения. И... — она сделала паузу. — чтобы подобное больше никогда не повторилось. Вы меня понимаете? Ангелина молча кивнула, снова уткнувшись взглядом в пол. Казалось, она похоронила последнюю надежду на то, что от прошлого можно избавиться полностью. Но... Дверь больницы захлопнулась за нами, отдаляя эти часы мучений. Мы вышли на промозглый, серый воздух, но после больничной спёртости он казался почти свежим и таким желанным. Мы шли к машине в гробовом молчании, я пыталась найти слова, хоть что-то, что могло бы её немного отвлечь. -Котенок… — начала я, но тут же замолчала. Она не ответила. Она даже не посмотрела в мою сторону. Но я знала, что сейчас это не обида и не та злюка, что была утром. Скорее всего, усталость и стыд. Мы молча сели в машину. Я завела двигатель, и привычный гул на мгновение заполнил пустоту. Я тронулась и поехала по знакомым дорогам, ведущим к дому. К тому дому, который сейчас казался не защитой, а ещё одним местом, где придется разбираться с последствиями этого дня. Но через пару поворотов я свернула не туда. Не в сторону нужного района. Рядом послышался едва слышный вздох, и тихий, безразличный голос нарушил тишину. -Куда? —я посмотрела на свою кошечку краем глаза. Она сидела, уставившись в окно, но её поза была уже не такой одеревеневшей. -Как "куда"? Я же обещала купить тебе что-нибудь, моя сладкая девочка. — тихо сказала я, не отрывая взгляда от дороги. Она расслабленно откинула голову на кресло и перестала теребить ниточку на рукаве.