Дом на берегу августа

Июль выдался дождливым. Кейджи так привык к ненавязчивой компании ливня за окном, что, когда он вдруг закончился, шею лизнула тревожная дрожь: слишком тихо. Акааши почувствовал себя так, как бывало, когда он оставлял дома камеру или когда в плечо не врезался ремешок кожаной сумки. Неуютно и безоружно. Дождь стих до странного неожиданно, будто его прервали и не дали договорить. Будто кто-то захлопнул крышку фортепиано и перебил музыканту пальцы. Без статичного шума вокруг звуки стали обретать форму. Теперь Кейджи мог различить дробь гравия, вылетающего из-под колёс такси; голос радиоведущего, с преувеличенным задором зачитывающего рекламное объявление; обиженное постукивание подвески; меланхоличное молчание матери, ставшее неприятно очевидным. Водитель прокашлялся и забарабанил пальцами по рулю, чтобы как-то компенсировать возникшую на месте дождя пустоту. Вскоре это, видимо, показалось ему недостаточным, и он заговорил. Из-за местного акцента некоторые его слова звучали резковато, обрубленно, и Кейджи невольно покосился на маму, точно зная, в какую сторону это подтолкнуло её мысли: наверняка она думала о том, как можно было бы передать эту диалектную особенность в каллиграфии. Акааши мог бы закрыть глаза и увидеть чёткие размашистые черты, смелые и небрежные движения кисти, острые края там, где просилась нежная плавность. Вместо этого он продолжил смотреть на задумчивый профиль матери, пока она не обернулась и не послала ему короткую улыбку, форму которой всегда принимали секреты, что они разделяли на двоих. — Я вас до леса довезу, дальше не поеду — дорогу поди размыло, — сказал водитель, языком передвигая сигарету из одного уголка губ в другой. Акааши захотелось снять этот жест крупным планом, но он заставил себя отказаться от этой идеи. В последний раз, когда Кейджи показывал дедушке свои короткометражки, тот отчитал его за то, что он тратил слишком много плёнки на бесполезные детали, лишние акценты. Дед говорил, что каждый кадр должен вносить в фильм некий смысл, рефлексию, метафору. «Ты вечно отвлекаешься на мелочи, — добавил он. — Оставляешь то, что любой профессионал бы вырезал при монтаже». Увлёкшись мыслями, Акааши пропустил часть разговора и теперь не понимал, о чём шла речь. — Жуткая трагедия, — цыкал водитель, разжёвывая слова. — С тех пор на озеро никто и не приезжал. Вы первыми будете. — Хозяин уверял, что место тихое, — спокойно заметила мама. Таксист фыркнул, приняв её ровные строгие интонации за надменность. Такое часто случалось в разговорах с незнакомцами, но если в городе, в привычных богемных кругах её отрешённость считали обратной стороной гения, то здесь, в глубинке, Акааши Масами принимали за высокомерную богачку. — Кладбища тоже тихие, — буркнул водитель, и на этом разговор закончился. До леса они доехали в неуютном молчании. Когда машина остановилась, и их чемоданы с чавкающим звуком плюхнулись в придорожную грязь, Кейджи задержался в салоне, чтобы расчехлить фотоаппарат и со щелчком вставить катушку плёнки. Наведя объектив на нечёткую линию дороги, смазанную дождём, он нерешительно замер. В голове звучали слова дедушки: «Объектив фокусирует внимание человека на красоте. Когда смотришь в визир, убедись, что перед тобой нечто особенное. Необыкновенное. Исключительное. Не трать кадры на обыденную чепуху, Кейджи. Будь художником». Когда Акааши собирался в дорогу, его первым инстинктивным побужденим было под завязку набить чемоданы плёнкой. Когда запасы подходили к концу, он чувствовал себя беспомощно, как человек, переживший крушение на необитаемом острове и подсчитывающий последние спички в коробке. Как курильщик, взвешивающий в руке опустевшую пачку — слишком лёгкая. Но слова дедушки задели его сильнее, чем показалось изначально, и в итоге он взял с собой лишь одну катушку. Тридцать шесть кадров. Тридцать шесть дней на озере. Он хотел научиться ценить плёнку, и теперь, задумчиво поглаживая кнопку спуска, он сомневался, тот ли этот кадр, который он хочет оставить в память о сегодняшнем дне. Нет. Пожалуй, нет. Под сочувствующую улыбку матери Кейджи опустил фотоаппарат и бережно убрал его обратно в кофр. Оглянувшись, он заметил, что такси уже уехало, и теперь они стояли одни, и тёмные горы вокруг казались неприветливо дикими, будто не привыкли видеть людей и не привыкли, чтобы люди видели их. — Идём? — мама легко коснулась его руки, и на секунду Акааши позволил себе поверить, что этот отпуск вдали от мира и впрямь способен исполнить своё предназначение и вернуть ей вдохновение, которое отец забрал с собой, оставив их.

***

Дом выглядел новее, чем Кейджи представлял его себе, но при этом что-то в нём противилось самой идее прогресса, и, глядя на дощатую веранду, приподнятую над землёй крепкими сваями, на крышу с пагодами и фигурными желобами водостока, на широкие окна с подвижной решёткой, он не мог позволить воображению нарисовать внутри неказистый ящик телевизора или комок проводов, тянущихся из розетки. Деревянная обшивка выгорела на солнце, и потому казалось, что дом тоскует по летнему зною. От веранды к воде уходил узкий причал, затопленный у края — озеро разлилось от продолжительных ливней, и теперь, разбалованное, голодно тянулось к дому на берегу, словно хотело поглотить и его. Само озеро зябко куталось в туман, приткнувшийся к подножью гор вокруг. Акааши чудилось, что оно вот-вот оживёт, и дымчатая мгла заколышется, начнёт биться о горы волнами, но озеро оставалось безукоризненно гладким. Серое небо в отражении было темнее и глубже, насыщеннее, и Кейджи вдруг понял, что если сделает сейчас снимок, потом не сможет различить, где верх, а где низ. Возможно, это был именно тот кадр, которого он ждал, но его решимость спугнул хлопок двери, в окружающей тишине прозвучавший так громко, что встревожил стайку птиц в прибрежных зарослях. Они взвились ввысь, покружились и осели снова, исчезнув и вернув картине её неподвижность. Стряхнув с себя странное чувство нереальности, Кейджи поспешил вслед за матерью в дом. Будучи слишком уж практичной для художницы, она тут же принялась разбирать вещи, аккуратно раскладывая их по полкам, превращая их временное пристанище в настоящий дом. Акааши занял одну из двух спален и неторопливо выбрал места для всего, что привёз с собой: двенадцать книг (лучше взять больше, чем рискнуть остаться в одиночестве), два альбома и нераспечатанный комплект карандашей, новая камера (подарок дедушки по случаю победы в любительском конкурсе режиссёров), фотоаппарат со сменным объективом, штатив, плеер с набором любимых кассет. Одежду он развесил в шкафу, проследив, чтобы не осталось складок. Немногочисленные туалетные принадлежности подравнял по краю тумбы с раковиной. Когда он вернулся в просторную гостиную, по совместительству являющуюся и кухней, матери там уже не было. Дверь во вторую спальню оказалась закрытой, а это значило, что беспокоить её не стоит. Может, она просто решила отдохнуть с дороги, а может, впервые за полгода достала кисти и чернила, но Кейджи ни за что не стал бы проверять, с детства приученный к простому правилу: «Если дверь закрыта, нужно ждать, пока её откроют». Не заходить. Не стучать. Не звать. Бывали дни, когда мама не покидала комнату часами, сутками, неделями, и только по пустеющим подносам с едой, что Кейджи кротко оставлял у дверей, он понимал, что она в порядке. В детстве в таких случаях о Кейджи заботился отец, потом — дедушка. По достижении двенадцати лет его сочли достаточно самостоятельным, чтобы предоставить самому себе. Одноклассники завистливо удивлялись его свободе: он мог уходить из дома, когда сам того хотел, и не возвращаться даже после наступления темноты. В то время как остальные угрюмо ковыряли палочками домашние бэнто, Кейджи обедал в кафе неподалёку от школы. Независимость плотно переплелась с одиночеством в его буднях и никогда не была ему в тягость. Судить его мать брались лишь те, кто никогда не видел её работ. Те же, кто был знаком с искусством каллиграфии, знал, что такова цена таланта. Кейджи не был против её платить. В конце концов, всё то терпение, с которым он относился к причудам матери, она возвращала ему в том же объёме. Кейджи сомневался, что другие родители поддержали бы его, когда он пропускал школу ради нескольких кадров на другом конце города. Или когда он не спал ночами, монтируя плёнку. Или когда превратил вторую ванную в доме в проявочную. Вряд ли бы другие родители сняли с него ограничения на расходы, связанные с фотографией. Вряд ли бы терпели вечные перестановки в доме ради удачных ракурсов. Акааши знал, что мать давно видит в нём не сына, а скорее, коллегу-художника, и если он иногда и ощущал пустоту на том месте, которое могла бы занимать материнская забота… Что ж, он мог жить с этой пустотой. Более того, он мог трансформировать её во вдохновение. Решив не тратить время на написание записки, которую никто не прочтёт, Акааши взял фотоаппарат и вышел из дома. Ему нужно было успеть найти тот самый кадр до начала «золотого часа» — если солнце, конечно же, соизволит выглянуть. Если нет, он запечатлит этот день в его холодной минорности. Первый вечер у озера отпечатается на плёнке элегией. «Пейзаж хорош лишь тогда, когда его можно прочитать, как поэзию», — говорил дедушка. Пейзаж озера Бессекай тянул на целый лирический сборник.

***

В свои семнадцать лет Кейджи слишком уж хорошо понимал фразу «искусство требует жертв» — он сполна успел прочувствовать её смысл. Однако формулировка казалась ему не совсем точной. Искусство требовало помешательства. Крайности. Категоричности. Искусство подталкивало к грани нормальности и заставляло её перешагнуть. И прямо сейчас Кейджи перешагивал поваленное грозой дерево, пробираясь сквозь колючие заросли, исцарапавшие кожу. Его рубашка была порвана в трёх местах, обе щиколотки обожжены крапивой, а в волосах запуталось столько паутины, что он мог бы обеспечить паучий выводок пропитанием на месяцы вперёд, просто покрутив головой у роя мошкары, преследовавшего его от самого дома. А всё потому, что с берега он заметил уступ, с которого можно было бы сделать идеальный снимок. С высоты дом вдалеке будет казаться потерявшимся путником, случайным гостем озера. Одиноким островком жизни среди величия замершей природы. К тому же подобный ракурс позволит выжать из правила золотого сечения максимум — дом разместится ровно в середине закрученной ракушки. Кейджи не мог упустить этой возможности. Поскальзываясь на влажной траве, он поднимался всё выше и выше, пока наконец не нашёл то самое место, что приметил часом ранее — издалека казалось, что путь будет не таким долгим. Бережно раздвинув ветки, он пробрался сквозь заросли на каменистый выступ и застыл, позволив себе полюбоваться открывшимся видом ровно две секунды. После этого его мысли захватил художник, живущий в нём: красота перестала быть просто красотой и стала материалом, к которому он примерялся, перебирая разные перспективы, смещая акценты, раздумывая об освещении. Раньше он потратил бы на этот пейзаж всю плёнку и потянулся за следующей катушкой, ведь тридцати шести кадров явно бы не хватило. Но теперь у него была лишь одна попытка и недостаточно времени: небо готовилось темнеть. Акааши поднёс к лицу фотоаппарат, и мир, каким он становился, если смотреть на него в видоискателе, показался ему привычнее и уютнее: умещённый в крошечный прямоугольник, он больше не грозился раздавить его своей величиной. Такой мир Акааши мог контролировать. Мог сам решать, каким ему быть. Кейджи присел на корточки, но ракурс ему не понравился, и он лёг на сырую землю. Рубашка тут же напиталась влагой, запахло травой и грязью. Ухо пощекотал потревоженный жук. Акааши даже не заметил этого, затаив дыхание. Нет. Левее. Чуть-чуть левее, совсем немного, чтобы… Когда земля начала уходить из-под левого бока, осыпаясь вниз, Кейджи успел подумать лишь о том, как бы не разбился фотоаппарат. Эта мысль напугала его куда сильнее, чем неизбежное падение. Куда сильнее, чем следовало бы бояться за камеру на краю обрыва. А потом случилось сразу несколько вещей одновременно, и если бы Кейджи пришлось монтировать эти кадры, он бы изрядно провозился со склейкой. Он дёрнулся, пытаясь переместить вес. — Хэй! — раздалось над ухом. «Щёлк», — палец соскользнул на кнопку спуска. Чьи-то руки вцепились в его предплечье и резко потянули в сторону и вверх. «Я потратил свой единственный кадр, — подумал Акааши. И, запоздало: — Я чуть не умер». А потом он поднял голову, чтобы посмотреть на своего спасителя, и всё это перестало иметь значение.

***

Парень неловко плюхнулся на заднюю точку и так и остался сидеть, всё ещё сжимая руку Акааши. В его широко распахнутых глазах сверкало солнце — вот куда, вот куда оно ушло из дождливого июля. Он засмеялся — облегчённо, удивлённо, возмущённо — и покачал головой, сдувая со лба растрёпанные волосы. — Ты дурак?.. — спросил парень на выдохе, и Акааши подумал, что если и не был дураком до этой секунды, то теперь определённо им стал. — Я… — как и престало дураку, он растерял все слова. Наскоро эволюционировав до идиота, он продолжил: — Я Акааши. Акааши Кейджи. Парень смешливо вздёрнул брови (Кейджи мог бы посвятить целую выставку этим бровям) и, на секунду зажав кончик языка зубами (две выставки; три; пришлось бы арендовать целый павильон), протянул: — Акаа-а-аши. Ака-а-а-аши Кейджи. Всё же ты немножко дурак. Множко. Акааши кивнул, соглашаясь. Надо сказать, сейчас бы он согласился с чем угодно. Если бы парень сказал, что земля плоская, Кейджи бы лишь уточнил, что там по поводу китов, слонов и черепах. — Бокуто Котаро, — он протянул ему руку, и Кейджи с трудом разнял одеревеневшие пальцы, оставляя фотоаппарат болтаться на шее. Заметив, что его ладонь испачкана после лесных похождений, он запоздало отдёрнул её, но Бокуто успел перехватить его за запястья. — Она гряз… Акааши подавился окончанием слова, потому что Бокуто вдруг потянул его руку к себе и… лизнул его пальцы. Заметив выражение чистого ужаса на лице Кейджи, он рассмеялся — гулко, беззастенчиво. Непростительно. — Что? Я не боюсь грязи. — Это крайне… Неуместно? Нездорово? Сексу… Нет. — …негигиенично, — сконфуженно закончил Акааши, неловко поджимая пальцы. Ну и что ему теперь делать?.. — Сказал человек, который только что валялся в грязи, — Бокуто указал на его замызганную рубашку и, когда Кейджи наклонил голову, провожая жест, щёлкнул его по носу. Это было уже третье несанкционированное касание за минуту. Акааши сглотнул. Нужно было взять себя в руки — проблема была лишь одна: руки, в которые ему хотелось взяться, были чужими. Ещё они были сильными. Линия загара выглядывала из-под края яркой жёлтой футболки. Белёсые выгоревшие волоски приподнялись от короткого порыва ветра. На сгибе локтя виднелись тёмные трещинки — пыль, смешанная с потом, скопилась в складочках кожи. Бокуто выглядел так, будто только-только вынырнул из жаркого лета. Как если бы лето решило стать человеком. Акааши понятия не имел, как это возможно, когда весь июль Япония тонула в дождях. — Так зачем, напомни-ка, ты валялся в грязи?.. — Бокуто забавно наклонил голову, и Акааши проводил взглядом капельку пота, скатившуюся от его уха вниз, к плечу. Кейджи не был уверен, то ли это «напомни-ка» — лишь фигура речи, то ли он действительно успел рассказать Бокуто, а потом они оба забыли. Может, он рассказал ему всю свою жизнь — где-то между взглядом и вдохом. — Я пытался словить идеальный ракурс. — А в итоге ловить пришлось тебя, — улыбнулся Бокуто. — Иногда я не замечаю, как сильно увлекаюсь. — Иногда это сильно увлекательно, когда ты замечательный. — Что?.. — А? — Бокуто удивлённо захлопал глазами. В этом было столько же невинности, сколько и преднамеренной, расчётливой порочности. — Я сказал глупость? Со мной такое бывает. Почему-то Акааши показалось, что с таким, как Бокуто, бывает вообще всё. И порой одновременно. — Ты только сегодня приехал? Я не видел тебя здесь раньше, — Бокуто поднялся с земли и, подойдя к самому краю обрыва, потянулся всем телом: привстав на носочки, вздёрнув руки к небу, запрокинув голову. Кейджи щёлкнул фотоаппаратом, не успев себя остановить: сработал инстинкт. Когда он видел нечто прекрасное, то не мог удержаться. — Хэй! — Бокуто возмущённо повернулся, но из-за игривой улыбки сложно было воспринять его всерьёз. И сложно было — не близко к сердцу. — Нельзя снимать людей без разрешения! — сказав это, он тут же принял позу, в которую наверняка вставал каждый раз, когда кто-то говорил: «Скажите "Сы-ы-ыр"!» Сложил руки на груди, вздёрнул подбородок, улыбнулся от уха до уха. Кейджи спрятал собственную улыбку за фотоаппаратом и щёлкнул его снова. Можно ли считать его плохим фотографом, если он пренебрёг основным правилом и сделал снимок против солнца? Если солнце и есть объект съёмки?.. — Я приехал пару часов назад, — с трудом вспомнив вопрос, ответил Кейджи, делая ещё пару кадров: Бокуто принялся строить глупые рожицы, оттягивая пальцами щёки, высовывая язык, закатывая глаза. Акааши выжидал, пока он рассмеётся собственным кривляниям, очаровательно приглушая свой смех плечом, и делал фото. — А вы здесь давно? — Две недели. О, теперь сфоткай, как я стою на руках. Кейджи почувствовал, как сердце взволнованно сжалось под рёбрами: ему удалось словить момент, когда Бокуто неуклюже рухнул со стойки и с досадой брыкнул воздух ногами. — Вы остановились где-то за лесом? — М? — он перекатился на живот, подпирая голову руками, и сморщил нос, который пощекотала травинка. Акааши отснял ещё один кадр. — Да нет, мы живём в домике у озера. Во-о-о-он там, — Бокуто сделал вид, что долго не мог прицелиться пальцем, но в итоге ткнул в дом, из которого Кейджи ушёл часом ранее. — Не может быть, — Акааши прищурился, вглядываясь вдаль. Он же ничего не спутал? Да нет, это точно был его дом: та же веранда, тот же притопленный причал. Наверное, где-то на другом берегу был ещё один дом, а Бокуто просто перепутал направления. — Акааши Кейджи! — воскликнул Котаро, драматично прижимая руки к груди. — Ты обвиняешь меня во лжи?! Не выдержав собственного пафоса, он расхохотался, снова перекатываясь на спину. Акааши начинал понимать, что находиться дольше секунды без движения Бокуто просто не в состоянии. Требовать от него этого было бы так же глупо, как просить солнце застыть на небосводе. — Хорошо, что ты приехал, — рассматривая облака сквозь пальцы, сказал Бокуто. — А то мои сёстры меня уже достали. Вчера они засунули мне в шорты лягушку. Акааши тактично подавил улыбку и сделал ещё один снимок того, как Бокуто вытряхивал из кроссовок мелкие камешки. — И поэтому вы сбежали от них в лес? — Я искал ужей. Потому что месть — это блюдо, которое нужно подавать холодным, скользким и прямо за шиворот, — он нацепил комично злорадную гримасу и изобразил дьявольский смех. Акааши щёлкнул фотоаппаратом. — Нашли? — Не-а. Только тебя. Но ты в некотором плане даже лучше ужей, Акааши Кейджи, — Бокуто лукаво подмигнул, и, если бы Акааши смотрел на него не через видоискатель, его бедное сердце навряд ли бы выдержало такой удар. — Только в некотором плане? В чём же я проиграл ужам? — Тобой нельзя пугать девчонок. Что-то подсказывало Кейджи, что девчонок, которые ловят лягушек и пихают их в шорты своим братьям, вообще напугать непросто, но сказать этого он не успел, потому что Бокуто продолжил: — На самом деле, любая девчонка была бы счастлива обнаружить тебя у себя под одеждой. Кейджи едва не выронил фотоаппарат из рук. — Бокуто-сан, — с упрёком, который прозвучал слишком уж жалобно из-за горящих щёк, выдохнул Акааши, но Котаро в ответ лишь рассмеялся. Рассмешить его, похоже, не составляло особого труда, и всё же Кейджи готов был посвятить этому далеко не только выставку. Отсмеявшись, Бокуто милосердно махнул рукой: — Я шучу. Наверное, — подумав, он добавил: — И всё-таки знакомить тебя с сёстрами я пока что не буду. Иначе они тебя украдут. Они всегда так делают, когда я нахожу что-то классное, понимаешь? Вот как ты думаешь, сколько раз я надел ту толстовку с двумя дерущимися Ти-Рексами? Ни разу, Акааши! Ни разочечка! Акааши сдавленно промычал что-то сочувствующее в ответ. Мозг всё ещё обрабатывал: «Нахожу что-то классное». И пусть его место по шкале «классности» Бокуто Котаро болталось где-то возле толстовки с динозаврами, находиться там было приятно. — Ты уже придумал, чем мы займёмся завтра? — Бокуто одним рывком вскочил на ноги и теперь протягивал Кейджи руку, чтобы помочь встать. Акааши принял её с той же трепетной лёгкостью, с которой улеглось в его груди это «завтра» и «мы» — уютно, в обнимку. — Можем порыбачить или покататься на лодке — у тебя есть лодка? Неважно, одной хватит. Или, о, хочешь, я свожу тебя к водопаду? За ним есть небольшая пещера, там чёрт ногу сломит — ну, я-то точно ломал, в прошлом году ещё… Или можем взять велики и… У тебя есть велик? Тогда я возьму у Наны. И поплавать! Мы должны поплавать! Главное, чтобы погода оставалась такой же славной. «Такой же славной, как что?..» — невольно подумал Акааши, но ответ смотрел на него самыми солнечными глазами на свете, и он забыл обо всём, что мимолётно всколыхнуло в нём неясную тревогу. — Так что думаешь? — Бокуто ловко перепрыгнул поваленное дерево и придержал Акааши за локоть, когда тот спускался. Каждый такой жест — беззаботный и бездумный — давался ему естественно и свободно, в то время как Кейджи всё сильнее чувствовал, как сдавливается клетка вокруг его сердца. А может, это просто оно, стучащее, горячечное, всё росло и росло, заполняя собой пустоту. — Мне понравились ваши идеи, — Кейджи надеялся, что ему удалось замаскировать за простой вежливостью свою постыдную готовность на всё, что предложит Бокуто. — Мои идеи, конечно, суперские, спорить не стану, но ты тоже должен что-то придумать. Чтобы было честно. «Поверьте, Бокуто-сан, — обречённо подумал Акааши, — ничего честного я сейчас точно не придумаю». С бесчестием будет проще. Бокуто всё ещё ждал ответа, так что Кейджи пришлось торопливо перебирать в голове варианты. В прошлый раз его мысли так лихорадочно и жадно разбегались, когда дедушка привёл его в магазин фототехники и сказал: «Выбирай». Ох. Конечно же. — Мне бы хотелось снять фильм, — сказал Акааши, стараясь не зацикливаться на мысли о том, как ему удалось позабыть о своей единственной страсти за полчаса вместе с Бокуто. — Фильм?! Настоящий? То есть, ну… С камерой, и всё такое? — Бокуто взбудоражено подпрыгнул на месте, и вместе с ним подскочило что-то в животе у Акааши. — Да, Бокуто-сан, — стойко выдержав его восхищённый взгляд, ответил Кейджи. — Обычно фильмы снимают с камерами и «всем таким». — Тогда я буду главным героем! Я даже мог бы делать всякие трюки, если надо, а если не надо, то всё равно могу. Хочешь, сальто сделаю? — Акааши вздрогнул от неожиданности, когда Бокуто вдруг разбежался и, оттолкнувшись от валуна, перекрутился в воздухе. Приземлившись лишь с небольшой заминкой, он театрально вздёрнул вверх руки и раскланялся. Его щёки чуть зарумянились то ли от прыжка, то ли от послушных аплодисментов Кейджи. Котаро ещё немного покрасовался, попозировал для фото и вернулся к захватившей его идее: — Надо будет сделать бумажные хлопушки, чтобы имитировать звуки выстрелов… У нас же будут перестрелки в фильме, да? Ещё надо на лодке поснимать, типа мы тонем, как в том фильме с ожерельем, танцами и машиной… Как там его? — «Титаник»?.. — Да, точно! Кейджи ещё никогда не слышал, чтобы о культовом фильме, названном в честь корабля и посвящённом самой знаменитой катастрофе в истории, вспоминали по ожерелью, танцам и машине. Мозг Бокуто работал наиболее удивительным и чудесным образом, и Акааши даже не нашёл в себе силы, чтобы сказать, что фильмы, которые он снимал, обычно обходились без трюков, перестрелок и утоплений. Честно говоря, раньше в них и главных героев не было. — В общем, представь, — Бокуто в один миг оказался рядом, закинул Кейджи руку на плечи и указал на экран, который существовал лишь в его воображении. — Мой герой плывёт на лодке и ест бекон, как вдруг лодку начинает трясти, он роняет бекон в воду и… Акула! Нет, стой, пираньи! Он падает за борт, сражается со стаей кровожадных рыбин, он побеждает, да, да, он пропихивает свой кулак пиранье в глотку, как вдруг! Бам! — Бокуто сжал плечи Акааши и затряс, имитируя… Честно говоря, Кейджи так и не смог понять, что именно. — Кто-то хватает его за ногу! Он тонет! Кто же это? Осьминог? Лох-несское чудовище? Нет, это… пам-пам-пам, — его лицо было близко, так близко, что Кейджи чувствовал сладко-солёный запах его пота. — Это русалка. — Русалка?.. — Да, она спасла его, потому что… Готовься, сейчас будет мозговыносительный поворот. Кейджи прикусил улыбку, чтобы не портить драматичность момента. — Потому что на самом деле она его сестра-близнец, с которой их разлучили при рождении! Доктора решили, что младенец мёртв, и выкинули его в озеро. — Ведь так и поступают с мёртвыми младенцами, — кивнул Акааши со всей серьёзностью. — И её воспитали рыбы! — Разумеется. Я так и понял. Но что, если… — Кейджи понизил голос до таинственного шёпота. — Что, если сцена с пираньями символизирует борьбу героя за жизнь, борьбу с самой жизнью, с которой он собирался покончить в тёмных водах озера? Что, если он приехал сюда, потому что так и не смог смириться с пустотой, которая осталась в нём после смерти сестры? Что, если на самом деле девочка никогда не рождалась, потому что близнец поглотил её в утробе матери? И всю жизнь он ощущал её фантомное присутствие и знал, что она ждёт его, всегда ждёт его где-то в этих тёмных водах, которые, конечно же, являются метафорой утробы. И когда она тянет его на дно, он перестаёт бороться, потому что неосознанно жаждал этого все эти годы, считая, что заслужил смерть больше, чем она. Брови Бокуто, поползшие вверх где-то на середине монолога Кейджи, так и остались там, и теперь он смотрел на Акааши с выражением, которое тот поначалу ошибочно принял за ужас. — Акааши Кейджи, — за долгие секунды патетичной паузы Кейджи успел провести в своей голове парад неловких способов уйти от темы и прийти к выводу, что легче будет попросту броситься в озеро и надеяться, что когда-то в утробе он убил свою сестру, и теперь она смилостивится и утащит его на дно — подальше от позора. Но Бокуто вдруг улыбнулся и сказал: — Ты чёртов гений! Решено! Снимаем по твоему сценарию! — Это ваш сценарий, Бокуто-сан. Я лишь привнёс в него… Каплю смысла. — …своё видение. — У нас получится шедевр, Акааши! Не удивлюсь, если мы даже возьмём Оскар. Акааши чуть улыбнулся, поняв, что только что подписался на то, чтобы потратить десятки метров плёнки на полнейшую чушь. Кассеты, которые были призваны хранить тихую медитативную печаль затерянного в горах озера, заполнятся сотней неудачных дублей глупого ребячества. Заполнятся смехом Бокуто, его улыбками, его восторгом, его гиперболизированными чувствами, его живой мимикой, его шутками, его взглядами в камеру: «Ты уже снимаешь, Акааши?» Если Кейджи и жалел о чём-то, то лишь о том, что взял с собой всего шесть пустых кассет. Спустившись к озеру, они остановились у воды, и Бокуто набил карманы плоскими камнями, чтобы «позапускать блинчики». Акааши сделал ещё пару фотографий: как он размахивался, как радовался удачному броску — и огляделся вокруг. С этого места не было видно дома, но он смутно помнил, с какой стороны пришёл. — Мне в другую, — сказал Бокуто, указав куда-то за спину. — Завтра встречаемся здесь же, да? Акааши кивнул, потому что не мог представить себе «завтра», в котором не захочет встретиться с Бокуто. Даже «вчера», в котором он Бокуто ещё не знал, было не так-то просто вспомнить.

***

Когда Кейджи подошёл к дому, в окнах уже горел свет. Тёмные силуэты гор казались написанными тушью поверх акварельного, ещё хранящего закатный румянец неба. На секунду ему почудилось, что он заметил на причале чью-то фигуру, но, приложив к лицу фотоаппарат и настроив фокус, Акааши никого там не увидел. Кадр, однако, выходил слишком красивым, чтобы его упускать. Кейджи потянулся пальцем к рычагу затвора, чтобы сделать снимок, но… Он заблокировался. Акааши растерянно опустил фотоаппарат и вдруг понял, что в первый же день потратил всю плёнку на Бокуто Котаро.