Дом на берегу августа

Бокуто Котаро был произведением искусства, и как художнику Кейджи было непросто наслаждаться его обществом без постоянных попыток разобрать его эстетику на компоненты, метафоры и образы. Иногда он ловил себя на мыслях вроде: «Что символизирует шрам на его локте?» или: «Какой подтекст в янтарном цвете его глаз?» Нелегко было и избавиться от лёгкого головокружительного чувства зависти, которое он испытывал к природе: ему никогда не превзойти её совершенного творения, никогда не приблизиться к её гению. Бокуто был шедевром — тем, по которому художника запоминали в веках. Ван Гога помнили по «Звёздной ночи», да Винчи — по «Мона Лизе», Родена — по «Поцелую». Когда люди слышали о Гюго, они думали о «Соборе Парижской Богоматери», когда речь заходила о Джейн Остен, говорили о «Гордости и Предубеждении». Бетховен был знаменит «Лунной сонатой», а Вивальди — «Временами года». Хичкок останется в истории благодаря «Психо», Спилберга запомнят из-за «Списка Шиндлера». Акааши, конечно же, тоже мечтал оставить свой след, однако не был уверен в успехе. Но одно он знал наверняка: если бы Природа была художником, её бы запомнили по Бокуто Котаро. Будь он портретом — его бы разместили в Лувре. Будь он романом — стал бы классикой и вошёл бы в школьную программу. Будь он поэмой — его бы учили наизусть. Будь он симфонией — его бы играли в «Альберт-холле», будь он мюзиклом — ставили бы на Бродвее. Но он был человеком, ни больше и ни меньше, и Кейджи ничего не оставалось, кроме как влюбиться в него. Сложно сказать, когда именно это случилось. Может, в первую их встречу, когда Бокуто спас его жизнь и, как и положено героям, забрал её остатки себе. Может, это произошло позже, на второй день, когда Кейджи явился на назначенное место и увидел его на берегу. Бокуто сосредоточенно карябал что-то на бумаге; ворох исписанных листов рядом был придавлен камнем, чтобы они не разлетелись. «Акааши! — взволнованно окликнул он, когда заметил приближение Кейджи. — Я всю ночь писал наш сценарий, зацени!» Тогда они всё утро провели у поваленного дерева, делая правки нелепейшего сюжета, выдумывая глупые реплики, составляя список необходимого реквизита и план съёмок. Кейджи, у которого творческий процесс всегда граничил с отчаянием и шёл рука об руку с одиночеством, был поражён тем, сколько смеха могло уместиться между строк черновика. Писать сценарий с Бокуто было пленительно легко и до болящих щёк весело. Вернувшись домой после обеда, Кейджи задумчиво трогал предплечье, всё ещё ощущая шершавость коры мёртвого дерева, прислонившись к которому они сидели несколько часов. Возможно, влюблённость пришла и позже, обрушилась водопадом, у которого Акааши впервые зашёл в прохладу озера Бессекай. Несмотря на полуденный зной, который Бокуто принёс с собой, и его заверения («Вода вообще не холодная, Акаа-аши! Идеальная, клянусь!»), Кейджи всё же умудрился продрогнуть в ней за пару минут. Надо сказать, это пошло ему на пользу: к третьему дню знакомства его тело предательски лихорадило всякий раз, когда Бокуто оказывался поблизости. Может, Кейджи влюбился в него в то утро, когда увидел Котаро с двумя велосипедами. Он шёл, беззаботно опустив ладони на оба седла, словно не было никакой хитрости в том, чтобы вести их так легко и небрежно. Он напомнил Кейджи героя западных фильмов — ловкого и смелого ковбоя, которого на последней странице сценария всегда ждёт прекрасная дама (он спасёт её в последний момент, перерезав верёвки, которыми злодей привязал её к рельсам). Акааши подумал, что без раздумий лёг бы под поезд ради Бокуто. Или же чувства появились в самый жаркий день, когда Котаро уснул в лодке посреди озёрной глади, забавно обняв весло. Кейджи сел на край с книгой, закрывая его от палящего солнца, и два с половиной часа читал одну и ту же страницу. Кажется, он не продвинулся ни на абзац. Он мог влюбиться в него в любой из этих дней, но определить время точнее не представлялось возможным, ведь правда была вот в чём: каждый день, каждое утро возле обрыва Акааши влюблялся в него снова, и снова, и снова.

***

К началу второй недели они начали снимать свой фильм. Кейджи был уверен, что Бокуто будет дурачиться больше, чем играть всерьёз, но тот отнёсся к своей несуразной роли на удивление добросовестно. Даже в самые нелепые пафосные фразы («Надвигается буря»; «Тебе не сломить меня, рыба-переросток!») он старался вложить максимум эмоций. Акааши не заметил, как и сам начал относиться к их абсурдному творению с бережным трепетом, как раз за разом просил сделать ещё один дубль, чтобы добиться идеальных кадров. Они встречались рано утром и всегда расходились к обеду, ведь Бокуто ждала дома семья, так что времени им постоянно не хватало. Кейджи казалось, что его было бы мало, даже останься они на берегу с ночёвкой, даже разбей они палатку. Он мог бы провести с Бокуто год и не устать от его общества. Он мог бы проговорить с ним десятилетие — и темы бы не закончились. Но во второй половине дня он неизменно оставался один, возвращался домой, готовил обед для себя и матери и запирался в комнате, чтобы смонтировать отснятый материал и показать Бокуто на следующий день. Несколько раз мама спрашивала о его новом друге и приглашала пообедать вместе, и Бокуто обещал, что зайдёт, но никогда не заходил. В отличие от Акааши, у него было полно дел на том, другом берегу: к Кейджи он возвращался с новыми историями о сёстрах («Они пытаются меня убить!» — говорил Бокуто с тёплым смехом), о маме («Она волнуется, если меня долго нет», — улыбался он виновато), об отце, который учил его рыбачить, рубить дрова, разжигать костёр, ставить палатку. Никогда прежде, оставаясь наедине с собой, Кейджи не чувствовал себя одиноким. Но стоило ему попрощаться с Бокуто на берегу у обрыва, как пустота давила на него семьюдесятью восемью килограммами веса (он знал наверняка, потому что Бокуто любил говорить о себе; Акааши тоже любил говорить о нём). Он шёл домой, волоча эту ношу мёртвым грузом. Он читал на веранде, и пустота заглядывала в книгу через его плечо. Он лежал ночью без сна, и пустота на свободной половине кровати холодила ему бок. Утром её всегда заполнял Бокуто, и Кейджи вновь чувствовал себя цельным.

***

— Мне нужно съездить в деревню за продуктами, — как-то сказал Акааши, сидя в тени и уже полчаса наблюдая за Котаро. Тот стоял по колено в воде, заправив свободные штанины своих спортивных шортов в трусы, и ловил на мелководье головастиков. Когда ему это удавалось, он подбегал к Кейджи и торжествующе приоткрывал сложенные лодочкой руки. И только после его кивка и лёгкой улыбки: «Он и впрямь очень забавный, Бокуто-сан», Котаро отпускал беднягу обратно в воду. Вообще говоря, мама попросила его закупиться ещё вчера утром, но Кейджи не хотелось тратить первую половину дня — время с Бокуто — на поход, так что он отправился после обеда. Как оказалось, магазин в деревне закрывался рано, в три часа дня, и Акааши вернулся ни с чем. Так что теперь он тихо надеялся, что Котаро предложит составить ему компанию, чтобы не пришлось жертвовать часами, которые он мог провести с ним. — Мы могли бы заодно купить материалы для бутафории, — невзначай добавил Кейджи. Их съёмки подходили к кульминации — сцене на лодке с сестрой-русалкой, роль которой, за неимением других актёров, досталась Бокуто, — и последние пару дней они ломали голову над тем, как соорудить хвост. — Тогда давай сначала зайдём ко мне за великами, а то убьёмся тащиться пешком по такой жаре, — сказав это, Бокуто сощурился солнцу и сделал вид, что стреляет в него из пальцев-пистолетов. Акааши обожал, когда он так делал, потому что всякий раз после этого жеста Бокуто сдувал невидимый порох с «дула» и соблазнительно подмигивал. Кейджи осторожно кивнул: прежде Бокуто не звал его к себе, всё ещё опасаясь, что его сёстры понравятся Акааши больше, чем он сам. Это, конечно же, было невозможно, но Кейджи не мог сказать об этом, не выдав своих чувств. «Никто в мире не может понравиться мне сильнее вас, Бокуто-сан» — разве мог он признать подобное? С брызгами и шумом выйдя из воды, Бокуто натянул кроссовки на босые ноги и закинул себе на плечо сумку Кейджи — сам он ходил налегке. Выбираясь из прибрежных зарослей, Акааши пару раз нарочно споткнулся, чтобы Бокуто взял его за руку. Если он и ощутил при этом укол вины, то не заметил его из-за боли куда более яркой, тягучей и приятной, которая цвела внутри каждый раз, стоило Котаро взять его ладонь в свою. Он отпустил её, лишь когда дорога стала ровной, и Кейджи пожалел, что весь берег не состоял из непроходимых джунглей и топких болот. По пути Бокуто рассказывал о своих планах на завтра: он решил стащить у отца рыбацкую сеть и соорудить волейбольное поле, чтобы они с Акааши могли побросать мяч. С тех пор как он узнал, что Кейджи умел играть, мысль об этом не покидала его, и теперь он наконец нашёл способ. Так случалось всегда: стоило Бокуто чего-то захотеть, как вселенная стелилась под его желания и на блюдечке подносила ему решение, как заботливая мать, балующая своего любимого ребёнка. Акааши её понимал: попроси Бокуто звезду с неба, он в тот же вечер отправился бы конструировать ракету. Но пока что Бокуто ничего не просил, кроме участия Акааши в его бесконечных затеях. На прошлой неделе, например, они мастерили солнечные часы, а за пару дней до этого Котаро взбрело в голову разбить у берега клумбу, и они полдня возились с цветами, пересаживая их из леса поближе к воде. Когда Кейджи на следующий вечер отправился проведать их маленький сад, то увидел, что все цветы завяли: пришлось до ночи копаться с новыми, чтобы Бокуто не расстроился. Его гордая улыбка на следующее утро стоила всех усилий. — Почти пришли, — объявил Бокуто, указывая вперёд. После обеда они обычно расходились в разные стороны: Котаро шёл налево, Кейджи — направо, так что местность не должна была казаться знакомой, но почему-то казалась. — Бокуто-сан, вы уверены… — Да, вон уже дом! Акааши невольно замедлил шаг, на всякий случай оглядываясь. Дом, на который указывал Бокуто, выглядел точно так же, как и его собственный: тот же затопленный причал, та же выцветшая веранда, те же раздвижные окна и резные водостоки. Вот только подошли они к нему с другой стороны. И только увидев у причала лодку, а у крыльца — три велосипеда, Кейджи понял, что ошибся. «Наверное, дома строили по одному и тому же чертежу», — подумал он, растерянно глядя по сторонам. Странно: даже пейзаж был идентичным. Задумка архитектора?.. Два дома-близнеца на разных берегах, зеркально отражающихся друг в друге. — Похоже, все ушли, — хмыкнул Бокуто, когда они подошли ближе. Теперь Кейджи видел и другие отличия: пара купальников, развешенных на перилах; полотенца, оставленные на причале; наполовину собранная палатка неподалёку от кострища, огороженного камнями. Вокруг стояли пни и лежало бревно, и Акааши с лёгкостью мог представить, как семья Бокуто сидит здесь вечерами, жарит на палках хлеб и зефир, травит страшилки и смеётся, смеётся, смеётся. Теперь ему даже показалось глупым то, как он перепутал дома: это место, живое и уютное, совсем не было похоже на притихший скорбящий домик, в котором он поселился с матерью. Перепрыгивая через ступеньки, Бокуто забежал домой, чтобы вернуться с двумя сэндвичами и яблоками. Он вытер одно из них подолом своей футболки, прежде чем бросить Акааши, и тот почувствовал, как от этого трогательного жеста кончики его ушей запекаются краской. Оседлав велосипеды, они поехали в деревню. Вчера Кейджи потратил на дорогу почти два часа, но теперь, стараясь успеть за Бокуто, он и не заметил, как они добрались до тропинки, углубляющейся в лес. От встречного ветра волосы Котаро забавно растрепались, а сзади на футболке влажное пятно залегло между лопаток, и Кейджи подумал: если бы велосипед был только один, он мог бы ехать у Бокуто на багажнике, обнимая его со спины. — Давай наперегонки до гравия! — крикнул Котаро, налегая на педали. Акааши молча кивнул, экономя силы, и припустил следом, но ему так и не удалось догнать Бокуто до поворота, за которым тот стремительно скрылся. — Бокуто-сан! — позвал он, превозмогая одышку. Тишина. Кейджи, сжав зубы, поехал быстрее. Свернув, он позвал снова, но Бокуто нигде не было. Только прямая дорога и лес вокруг. — Бокуто-сан?.. Котаро не отзывался. Акааши прислушался к шелесту листьев, к птицам, пересвистывающимся неподалёку, но ни шорох колёс, ни характерный скрежет велосипедной цепи не нарушали условной тишины. Кейджи спешился, пытаясь отдышаться. — Бокуто-сан!.. — снова попробовал он, давя тревожное чувство в груди. — Котаро?.. Положив велосипед у дороги, Кейджи продолжил поиски в лесу, но лишь спугнул какое-то мелкое животное, зашуршавшее в кустах. Бокуто нигде не было. Может, он опередил его и теперь ждёт Акааши где-то на полпути в деревню?.. Отогнав смутное беспокойство, Кейджи поехал дальше, на всякий случай останавливаясь иногда и окликая Бокуто. Когда впереди выросли силуэты домов, он ускорился, надеясь встретить Котаро в магазине, но и там его не было. Купив всё необходимое и не осмелившись донимать угрюмого продавца расспросами, Кейджи направился к озеру. У обрыва он задержался. Может, Бокуто вернулся и ждал его — Кейджи бы так и сделал, но даже час спустя никто не объявился, так что ничего не оставалось, кроме как отправиться домой. Остаток дня Кейджи бесцельно листал книгу, пытаясь занять чем-то мысли, но неизбежно возвращался к одному и тому же вопросу: как они умудрились потеряться на озере, где больше не было ни души?..

***

— Акааши! — следующим утром Бокуто встретил его на их обычном месте, и по обиженно поджатым губам Кейджи понял: что-то не так. — Куда ты вчера делся? Я всюду тебя искал. — Я… — Акааши нахмурился, и Бокуто тут же протянул руку, коснувшись пальцами складки у его бровей, расправляя её. От неожиданности все слова спутались, а ладони вспотели. — Я тоже искал вас. И если бы Бокуто не рассмеялся, подшучивая над глупостью ситуации, сомнения бы ещё долго терзали Кейджи. Но вот в чём дело: смех Котаро заставлял его забывать обо всём на свете. — Знаешь, это должно стать основой для нашего следующего фильма, — сказал Бокуто. — Будем снимать триллер про двух друзей, потерявшихся в лесу. Сердце Акааши, ухнувшее куда-то на многообещающем слове «следующий», болезненно сжалось на «друзьях». Он тут же отругал себя за необоснованные надежды и приказал несчастному органу довольствоваться малым. «Не малым», — поправил себя он, потому что дружба с Бокуто — это не синица в руках. Это весь мир на кончиках пальцев — великолепный красочный мир. — Вы планируете вернуться в следующем году? — сглаживая острые углы восторга, исколовшие его живот, как можно ровнее спросил Кейджи. — А то! — ухмыльнулся Бокуто. — В городе в такую жару делать нечего. Я весь июль жил от кондиционера до кондиционера… Если бы не экзамены, уломал бы предков поехать раньше. Кейджи уже знал, что в этом году Бокуто закончил школу и поступил в Киотский университет по спортивной стипендии. Сам Акааши планировал через год податься в Токийский, но недавно в его голове поселился вкрадчивый голос, призывающий по возвращении домой проверить программы по режиссуре в Киото. — А ты? — Что? — Ты приедешь сюда в следующем году, Акаа-а-аши? Кейджи хотелось записать на диктофон то, как Бокуто тянул его имя, а позже поставить на сигнал будильника, чтобы каждое утро просыпаться от его голоса. Каждый новый день обещал быть чудесным, если начинался с Котаро. Прекраснее его сделало бы лишь заспанное лицо на соседней подушке, но о таком Кейджи не смел даже мечтать. — Не знаю, — растерянно качнул головой он, но тут же уверенно добавил: — Да. Он сделает всё, чтобы вернуться сюда снова. Если Бокуто будет здесь следующим августом, на земле нет места, где Акааши предпочёл бы оказаться. — Супер! — радостно воскликнул он и потянулся, разминая мышцы и щурясь яркому утреннему солнцу. — А до лета… Мы можем переписываться, да? Я пока не знаю, в каком общежитии буду жить, но я напишу тебе, как только устроюсь. Дашь свой адрес? «Я отдам вам свою жизнь, если попросите», — подумал Кейджи, но, разумеется, не сказал этого вслух. Он много о чём молчал этим летом и впредь. Молчал, когда Бокуто выныривал из прозрачной воды, складывая локти на борту лодки и убирая с лица влажные волосы, улыбаясь Акааши. Молчал, когда они лежали в высокой траве, и Бокуто водил невесомым листиком по его коже: «Акааши, закрой глаза и угадай, где я тебя касаюсь. Щекотно?» Молчал, когда они читали одну книгу на двоих, прислонившись к поваленному дереву: «Можешь переворачивать». Молчал, когда Котаро чинил слетевшую велосипедную цепь, измазавшись в масле: «У меня есть что-то на лице? Можешь вытереть?» Молчал, когда он хмуро рассматривал царапину на ноге Акааши, бережно смывая прохладной водой кровь и легко-легко касаясь края губами: «Чтобы быстрее зажило». Он молчал и в последний день, когда они сидели, свесив ноги с обрыва, и Бокуто сказал: — Я буду скучать по тебе, Акаа-а-аши. Молчал, потому что в голове было только: «Я не знал, что значит "скучать" до встречи с вами, Бокуто-сан». Но впереди его ждал целый год, чтобы прочувствовать это незнакомое слово в полной мере.

***

Кейджи вышел из такси под дождь и тут же понял, какой он душный, пыльный и громкий, этот город, от которого он успел отвыкнуть. Как много в нём людей, и все не те. Тяжёлый чемодан оттягивал руку — слишком много книг, которые он не успел прочитать. Мама шла рядом, украдкой одаривая его понимающими взглядами, и Акааши смущённо отвернулся, прижимая к груди кожаную сумку с фотоаппаратом и главным своим сокровищем — тридцатью шестью кадрами с Бокуто. Они, солнечные и яркие, помогут ему пережить унылую осень, бесконечную зиму и нетерпеливую весну. Он развесит их в комнате, а быть может, сложит любовно в укромный ящик, куда отправятся и письма Бокуто, которые он получит. Непременно получит. Поднявшись к двери квартиры, он услышал шаркающие шаги дедушки, который вышел их встречать ещё до того, как они постучали: должно быть, его разбудил мотор такси. А может, он ждал их с самого утра. От этой мысли внутри стало чуть теплее, но всё же недостаточно, чтобы компенсировать холод, поселившийся внутри после отъезда. Солнце осталось где-то на озере, с Бокуто. Наверное, он увёз его с собой в Киото, и вскоре в новостях покажут сюжет об аномальной сентябрьской жаре на острове. — Приехали наконец, — поприветствовал их дедушка. Его сдержанная улыбка показалась Акааши блеклой — слишком часто за август он видел другую, широкую, бесстыжую, беззаботную. Дедушка положил сухую жилистую руку на его плечо и слегка пожал — это было, наверное, вторым или третьим прикосновением за год. Никто в семье Акааши не отличался тактильностью, и Кейджи сглотнул чувство голода — фантомного и горького. Бокуто касался его так часто, что кожа Акааши до сих пор хранила ощущение его рук. В любой другой семье Кейджи наверняка бы заставили поесть с дороги, разобрать вещи, поделиться впечатлениями, но ни дедушка, ни мама и слова не сказали, когда Акааши отправился прямиком в проявочную, чтобы заняться снимками. Плотно закрыв за собой дверь, Кейджи вдохнул знакомый химический запах проявителя и фиксажа, пыльных штор. Он мысленно добавил к нему нотки горячей бумаги из глянцевателя, особый, его любимый аромат раскалённых ламп и металлический — чехла от вспышки со следами протёкших батареек. И Кейджи наконец почувствовал: он вернулся домой. Он наполнил ёмкости растворами, легко ориентируясь в темноте, надел перчатки и приготовил инструменты: мензурки, щипцы, термометр. Дрожащими от волнения руками он достал из фотоаппарата кассету с плёнкой, аккуратно обрезал кончик и подписал её аккуратным почерком: «Август, 1999». Перемотав плёнку на спираль, он опустил её в бачок и залил раствором. После, методично выполаскивая размягчённую сажу, он смотрел, как чёрная вода постепенно приобретает розоватый оттенок, и невольно вспоминал о том, как рассказывал о процессе проявки Бокуто, и как тот внимательно слушал — первый, кто действительно слушал его. Грея проявитель до сорок одного градуса, Кейджи задумчиво смотрел на пляшущие огоньки конфорки и гадал, смогут ли они с Бокуто в следующем году провести ночь у костра. Будут ли любоваться звёздами на небе или им хватит их отражения в безупречной глади озера? Или им хватит друг друга?.. Слив проявитель, Кейджи заменил его стоп-раствором. Он делал это сотни раз, а потому движения были быстрыми и механическими, но он всё же неровно выдохнул, когда закончил: слишком боялся испортить ценные кадры. Самые ценные в его жизни. Чтобы не растерять живые краски снимков, Акааши не стал пропускать этап отбеливания, как делал иногда, чтобы добиться эффекта «удержания серебра» — такие фотографии получались контрастными, но мрачными, зловещими. Воспоминания об августе у Кейджи были совсем другими. Поставив подогреваться фиксаж, Акааши открыл бачок, и в нос тут же ударил едкий запах отбеливателя, после которого кожа на пальцах ощущалась чужой. Кейджи рассеянно коснулся своего предплечья и вздрогнул: если закрыть глаза, он мог бы представить… Нет. Ему нельзя было думать об этом. Не так скоро. Прямо сейчас ему необходимо было снова увидеть улыбку Бокуто. Пусть и застывшую на фотографии, но всё же его. В очередной раз промыв плёнку, он наконец достал негативы и бережно развесил их для просушки. В темноте невозможно было увидеть изображения, и он нетерпеливо закусил губу: давно он так не волновался, проявляя снимки. Наверное, с самого первого раза, когда, под чутким руководством дедушки, он ещё неумело, но заботливо ухаживал за своим творением. Время ожидания окончательной просушки далось ему сложнее всего. Обычно он оставлял плёнку на ночь, но нетерпение заставило завести двухчасовой таймер и, промыв все колбы и педантично расставив всё на свои места, Кейджи вышел из своей импровизированной лаборатории. Мама, судя по всему, отдыхала с дороги, но вот дедушку Акааши застал на кухне: он перебирал чайные листья. В этой семье даже такое простое действие, как заваривание чая, превращалось в процесс творчества, в искусство. Дедушка считал, что иначе в жизни нет смысла, а потому даже бытовые мелочи становились церемонией. Кейджи молча присоединился к нему, отделяя крупные листья от мелких. Рядом стояли стеклянные баночки с травами, засушенными цветами и специями, и Акааши снова подумал о Бокуто: вот бы он смог попробовать особый дедушкин чай… — Хорошие вышли кадры? — спросил дедушка, поднимая на него короткий требовательный взгляд. «Идеальные», — подумал Кейджи. — Надеюсь, — ответил он. — Ты следовал моему совету? Снимал раз в день? Акааши молча опустил глаза, и чайный листочек раскрошился в его пальцах. Как признаться, что он потратил всю плёнку в первый же день, потому что ни за месяц, ни за год, ни за столетие не нашёл бы объекта для съёмки прекраснее, чем Бокуто Котаро?.. — Я увлёкся портретной фотографией, — отозвался он, уходя от ответа. Дедушка тихо хмыкнул: — Что-то новое, — и, помедлив, добавил: — Хорошо. Кейджи облегчённо вздохнул: Акааши Норайо был знаменитым фотографом, снимки которого до сих пор украшали выставочные залы и печатались в журналах. Кейджи всегда равнялся на него, ловил каждое слово, прислушивался к его советам… До этого лета. Два часа ожидания тянулись бесконечно. Акааши волновался, потому что знал: снимки вряд ли покажутся его дедушке интересными, и одна мысль о том, чтобы услышать задумчивое: «Хм-м-м», которое дедушка опускал, перед тем как обрушить на него критику, заставляла всё внутри неприятно сжаться. Ему хотелось защитить Бокуто, даже если это всего лишь фотографии, хотелось оставить его только себе, и при этом… При этом в груди плавилась, растекалась надежда: дедушка поймёт. Поймёт, потому что тоже художник. Поймёт, потому что Бокуто — это искусство. Когда время наконец пришло, Акааши без слов встал и направился в проявочную, и дедушка так же молчаливо последовал за ним. Никогда прежде Акааши не снимал плёнку так бережно, никогда не скармливал ленту сканеру с такой осторожностью. Аппарат загудел, проглатывая плёнку, и Кейджи, затаив дыхание, включил принтер. Запахло горячей бумагой, свежими чернилами, и с ритмичным жужжанием начала выдвигаться первая фотография. — Что это? — небрежным профессиональным жестом дедушка помахал ею в воздухе, остужая, и поднёс к свету. Кейджи сглотнул и как можно ровнее сказал: — У меня соскользнул палец, когда я делал этот снимок. Случайность. Дедушке не надо было его отчитывать: его разочарование и так было очевидным. И неважно, что Кейджи чуть не упал с обрыва, когда испортил этот кадр. Он должен был быть аккуратнее. Дедушка внимательно изучил снимок под лампой, методично расписав все мелкие ошибки Кейджи в процессе проявки: недодержал; поторопился; раствор пора было уже менять. Акааши кивал, слушая его замечания и спиной ощущая, как там, сзади, печатаются остальные фотографии. Он в нетерпении повёл лопатками, не смея повернуться, пока дедушка не закончит. Наконец он отложил первый неудачный снимок и взял остальные. Кейджи даже глянуть на них не успел — оставалось лишь следить, как меняется дедушкино лицо, как медленно хмурятся брови, как морщины на лбу становятся глубже и отчётливее. — Ты сказал, что увлёкся портретами, — просмотрев все снимки, заметил он. — Да, — Кейджи расправил плечи, готовясь оправдывать свой выбор, защищать его, убеждаться в его правильности снова: даже если дедушка разочаруется в нём, у него всё ещё будет тридцать пять фотографий Бокуто. Он пожертвовал бы всем и ради одной. — Я понимаю, что для практики лучше выбирать разных моделей, но… — О чём ты говоришь, Кейджи? — перебил его дедушка, с резкой досадой швыряя стопку фотографий на стол. — Ни на одном из этих снимков никого нет.