Музыка

      - Поверить не могу, что тебе даже машину не пригнали.       - Да что я - солист, что ли? Ах да... - он криво ухмыльнулся и вновь сконцентрировался на трости, к которой всё не мог привыкнуть. А я вновь уселся наблюдать за его натужными попытками ходить с достоинством.       Первое время Иосиф пробыл в больнице, где ему оказывали хотя бы базовый уход: кормили, помогали с переодеванием и естественными потребностями. Но, когда его состояние "стабилизировалось" - из больницы он, вполне логично, был выписан. В конце концов, у него квартира есть - он вполне может продолжить реабилитацию дома. У него же нет никаких факторов, мешающих данному мероприятию. Он же, например, не слепой. Я знал о такого рода прорехах в здравоохранении, но думал, что ему хотя бы выпишут сиделку - это казалось вполне логичным. Видимо, логика меня уже давно начала подводить...       - Да что ты так бесишься... - пробубнил устало мужчина, пытаясь нащупать стену дома, мимо которого шёл. - Ну не встретили меня, это же не конец света...       - Во-первых, ты сам говорил, что вслух со мной общаться не стоит, не хватало ещё в психушке полежать. А во-вторых - нехрен меня успокаивать. Давай-ка сконцентрируйся на ходьбе и попытайся не попасть под машину.       - Я думал, ты хочешь, чтобы я попал под маши...       - Отстань.       Я размышлял, что дело, возможно, в воспитании: человек пережил блокаду подростком, более того, был в категории музыкантов, помогавших отслеживать авианалёты - конечно, подобное происшествие не может пошатнуть стоическую психику. Подумаешь - лишился основополагающих вещей и теперь, будто ребёнок, пытаешься делать первые шаги в новом амплуа инвалида. Делов-то, вот в на~ше вре~мя...       - Сам же понимаешь: наше горе - только наше. Да и какое ж тут горе, раз я всё ещё могу держать в руках инструмент!..       Было очень интересно наблюдать за ним. За его адаптацией к недугу, пресекающему нормальное существование. Всё-таки, инвалидов не любили - особенно сейчас, когда их осталось в достатке после определённых мировых трагедий. От калек различной степени потрёпанности чистили улицы, прогоняли их с папертей и вокзалов, на которых они, потерявшие всё, ютились, и никакие медали на груди не могли им помочь. Их уважали, как спасителей Родины - но это совсем не значило, что у них был хотя бы тот уровень жизни, который они защищали. Что касается "моего" инвалида - его не за что было даже уважать, более того - злое шептание за спиной периодически доносило людскую зависть, ведь у него было в достатке всего - и денег, и материальной собственности, он не был беден, не был угнетён. Просто так сложились обстоятельства. А ему было плевать на всё - первым делом, вернувшись домой, он взялся за инструмент. Это была хорошая мастеровая скрипка, когда бы я разбирался в "первой свежести" инструментов, конечно. И я прочувствовал сжавшее и моментально отпустившее сознание и мышцы напряжение, когда, поставив пальцы на струны и проведя по ним смычком, Иосиф извлёк именно то, что хотел. Мышечная память работала, пальцы помнили струны, всё хорошо. Мне показалось тогда это чем-то неотъемлемым от человека творческой профессии, от человека, увлечённого своим делом. И правда, чудные люди - эти артисты да творцы. Перекрой им кислород, лиши их всего мирского - а истинные представители всё равно, хоть на клочке бумаги - но будут рисовать, или чиркать ножиком на потрескавшейся штукатурке. Мир меня услышит, не сейчас - так потом, но главное - чтобы слышала Вселенная, уж она-то не забудет. Так как-то?       - Ой, Иосиф Аркадьевич, неужто сами добрались? - со стороны послышался извиняющийся, натужно-гнусавый голос помощника организатора концерта, на который он и направлялся. - Вы уж не взыщите - хотел вроде студентов за Вами послать, но все как один разлетелись. Вот когда учёбой-то есть время заняться, как попросить кого-то - все заняты, - мужчина звучал обиженно, но неубедительно. Может и правда не нашёл студентов - а может, и не искал никого?       - Благо я живу недалеко и дорогу даже с закрытыми глазами могу найти. - От неожиданности я прыснул в кулак и резко обернулся на скрипача. Видимо, мой взгляд был довольно красноречивым для того, чтобы он быстро поправился. - Простите, иронизирую нынче часто. Надо как-то скрашивать серые будни.       - Твою мать, ты только хуже сделал.       - Обратно мы обязательно машинку закажем. Вы... позволите? - помощник взял Иосифа под руку, вцепившись нервно подрагивающими пальцами, - Пианист разогревается, давайте поспешим в репетиционную. Вы же не сыгранные?       - Я должен был играть с женой, - коротко бросил Иосиф, пытаясь понять направление движений мужчины.       - Ох, вновь соболезную. Потеря ужасная, не только для Вас - Оксана Сергеевна была прекрасной пианисткой. Да и Вы, кажется, только с ней и играли? - Я дёрнулся. Потому что в этой фразе я услышал двойное дно. Она значила "А вы вообще-то сможете играть с кем-то другим?"       - Ты правда играл только с женой?       - Последние лет десять - да, - ответил Иосиф нам обоим на выдохе.       - Ну, Вы же хороши... ой, простите, что ж я так!.. - Иосиф рефлекторно выставил перед собой свободный локоть с кофром, чтобы не впечататься в стену. Помощник затараторил, - Ну и проходы у нас тут, разве это пригодное для музыкантов помещение? Как контрабасисты инструменты таскают?       - Да, рояль тут явно не провезёшь, - натужно улыбнулся Иосиф, думая, не случилось ли чего со скрипкой при ударе. Это была вещь, которая волновала любого музыканта - целостность и сохранность его инструмента, а в связи с обстоятельствами, судить он мог исключительно по осязанию. - Кстати об этом, мне бы струны со смычком проверить, не позовёте кого-нибудь в реп.зал?       - Ой, а... а сами Вы не можете? Сейчас такая суматоха, хотя... наверное, не можете...       - Я могу проверить. - Юношеский голос со стороны прозвучал почти по-геройски спасительно.       - Витя, ты как, разогрелся? До начала пара часов - успеете сыграться? - помощник резко двинулся в сторону говорившего и разжал руку, державшую рукав Иосифа, от чего он моментально потерял ориентацию в пространстве.       - Конечно, успеем. У меня всё в идеальном состоянии. Сработаемся же, Иосиф Аркадьич? - Скрипач немного скривился. Студент какой-то, видимо.       - Не люблю я со студентами, у них в голове чёрт-те что вместо музыки, - обратился он ко мне. Я пожал плечами.       Виталий действительно хорошо играл. В программе была пара скрипичных сонат, пьесы Дворжака и Грига - как сам Иосиф сказал, давно "объезженные", удобные вещи - и фортепианная партия звучала довольно профессионально, на мой неискушённый слух. Однако проблема возникла.       - Вы, знаете, меня будто перекричать пытаетесь, - скрипач сказал это с небольшим нажимом, как пожилой педагог, указывающий юному протеже на ошибку. - Вот, пятая Бетховенская, например - она ведь не про солирование. Она про... диалог.       - Я знаю, у тем периодичное проведение, повторное строение... - начал чеканить Виталий, и в голосе слышалось "Я хорошо знаю музыкальную форму".       - Да не про то я. Диалог двух людей. Они вот... заговаривают о чём-то, ведут тему, и не перебивают друг друга, а будто дополняют. А потом один внезапно вспоминает что-то! - Иосиф сыграл отрывком момент сонаты, - И другой подхватывает эту тему. Потом успокаиваются, вместе рассуждают, обдумывают что-то...И тут, внезапно - да мы же забыли! Нам вообще бежать надо! - скрипач снова наглядно продемонстрировал. - Я вот всегда так это видел. Жена моя как-то... - он резко осёкся, будто ему оборвали кислород, и я почувствовал, как у него затряслись руки.       - Жена? Оксана Сергеевна? Я ведь ходил к ней на концерт, знаете, - в голосе юноши было слышно волнение, - Такая удивительная пианистка! Я слышал, многие её недолюбливали за манеру исполнения. Но так играть, будто она... живёт тем, что играет!..       - Ох, вот где камень преткновения. Любовь.       Сквозь меня будто прошлась рябь, взволновав до того момента стылую водную гладь. Иосиф продолжал краем уха вслушиваться в то, что говорил молодой человек, хотя ему хотелось закрыть уши и не слышать уже ничего и никогда.       - Я помню, когда ребёнком ходил - даже засмеялся как-то - настолько артистично она играла. И на зал поворачивалась, и подмигивала иногда, а когда что-то грустное было, печальное... Такое скорбное выражение у неё было...       - Да, Оксана была очень... живым музыкантом.       - А теперь она - мёртвый музыкант.       Волна дрожи возрастала. Меня будто подхлёстывало изнутри - закончить, сейчас, немедля всё прервать, нащупать подоконник, вытянуть струну из скрипки и прорезать плоть на горле, разбить голову крышкой рояля - всё так притягательно-звало и обдирало клочками оставшееся самообладание, что, дабы замолчать в тот миг, мне нужно было бы залить цементом глотку.       - Теперь она мертва. И ты больше никогда не почувствуешь той живости её игры, тех эмоций, которые она дарила. - Я подошёл к нему и впился руками в запястья со спины, - В этом дело? Ты тянулся к своей скрипке, к своей музыке потому, что думал, что сможешь продлить это ощущение в одиночку? Что сможешь играть так, как вы играли вместе? Но дело же было явно не в тебе - а в ней. Без неё это будет мучительно-больно. - Я сжимал его руки всё сильнее, продолжая шептать куда-то в плечо, - Вам нравилась эта соната? Никогда её не слышал, наверное, красивая вещица. И что же ты собрался делать? Выйдешь на своих трясущихся ногах в зал и под всеобщее улюлюканье будешь скрипеть смычком в попытках оживить призрака прошлого? Ты...       - Ты... что делаешь? - Иосиф, наконец, повернулся ко мне, выдернув одно запястье из моей хватки. - Ты к чему это всё?       - Зачем так страдать? Тебе ведь будет больно, очень больно. Можно ведь куда легче поступить.       - А ты тоже всегда поступал так, как легче? Поэтому ты тут? - Скрипач смерил меня странным, долгим взглядом, а затем резко отвернулся обратно, возвращаясь к реальности. - Прошу прощения - задумался. Давайте с Вами, Витя, сыграем так, чтобы Оксана оттуда, где она сейчас, поулыбалась, глядя на нас. Всё-таки, одна из наших любимых с ней сонат.       - Конечно, Иосиф Аркадьич!.. ***       Концерт был отыгран идеально. Ему подарили цветы. Он ещё долго разговаривал после с коллегами, все восхищались его техникой, говорили, какой у них с Виталием получился хороший дуэт, что отлично сыгрались, обсуждали расписание следующих выступлений, а после отправились в столовую неподалёку, "омыть" новые начала - к тому же, юноша был крайне воодушевлён этим.       - Я, знаете, как увидел ваши с женой выступления, мечтал играть так же. Думал - вот это сыгранность, вы будто мысли друг друга читаете!       - Может, и читали, кто знает, - ухмыльнулся Иосиф. - Мозг такая штука - за пять минут не разберёшься, как и у кого работает. Кто-то мысли читает, кто-то вещи двигает, кто-то видит... всякое.       - Не-е-е, я в такое не верю. Я за науку! И студенты мои тоже! - воскликнул со стороны пожилой скрипучий голос одного из педагогов. - Вот докажите мне фактически, что можно эту рюмку силой мысли сдвинуть - графиком, таблицей, уравнением - тогда поверю. А так - фокусы всё! Фокусы да развлечения...       - Не знаю, не знаю... Разве мы в праве так говорить? Мы же люди искусства, а не науки... - задумчиво произнёс Иосиф, благодарно кивнув в сторону Виталия, что любезно предложил помочь ему с трапезой и опрокидывая в себя рюмку, - Мы же не только на струнах инструмента играем.       - Именно на них! Душевные порывы - аспект эстетический, кто-то вон, вообще ничего от музыки не чувствует. Отсутствие эмпатических способностей, заболевание мозга, между прочим! - думаю, этот человек сильно жестикулировал, судя по его манере речи, - Люди не могут понять, когда им плакать, когда смеяться - потому что мозг не развил эту способность. А кто-то наоборот - не может понять, когда ему остановиться. Всё можно объяснить научно, нейронными связями!       - Вам бы в физики, Владимир Петрович, а не в преподавание, - со смешком вставил Виталий, но его смешок быстро прервался - очевидно, от недовольного взгляда педагога. - Хотя, конечно, нет - мир музыки потерял бы прекрасного учителя. Давайте за Вас!       Ох, студенты... У некоторых из них действительно будто чуйка, как у ищеек, в какой момент подластиться и какими словами, чтобы к ним благостно относились.       Когда застолье кончилось, молодой человек решил сопроводить Иосифа до дома. Тот было начал отказываться, но куда уж ему против настырного студента, метящего в постоянные концертмейстеры к хорошему скрипачу. Они стояли у парадной, решив перекурить - к моему удивлению, Иосиф был из тех людей, кто курит только после выпивки - и вяло обсуждали реакции зала, когда в одном пассе они едва не разошлись в ритмике.       - Всё же, народ нынче неискушённый, даже различия темпа не отличат, не говоря уже об абсолютном слухе. Играй, музыкант.       - Это юность говорит, не сочти за грубость. - Иосиф глубоко затянулся, смакуя дым в лёгких, и так же глубоко выдохнул. - Люди слышат и видят гораздо больше, чем даже мы им показываем. Просто во многих есть уважение, есть понимание стрессовой ситуации, эмпатия... - Он прервался на мгновение, будто перестраиваясь на новый лад, - А вот скажи, что ты чувствуешь, когда играешь?       - Я-то?.. Ох... - Молодой человек, судя по звукам, переступил с ноги на ногу пару раз, будто ёжась, - В зависимости от ситуации, наверное. Но обычно, я бы сказал - благоговение.       - А тебе передаётся это чувство от зрителей? Что вы вместе чувствуете благоговение?       - Я не уверен. Наверное... - Виталий натянуто рассмеялся, - Наверное, я слишком концентрируюсь на манере исполнения. Всё-таки, до Вашего уровня мне ещё далеко. Видно, что Вы прямо... растворяетесь в музыке.       - Да вот как раз-таки не растворяюсь, - с серьёзностью в голосе поправил его Иосиф, - Я чётко слежу за техникой, так же. Слушаю зал, слушаю тебя. Но ещё я слушаю музыку. Я слушаю, какая она, и как она хочет быть сыграна. Она говорит, должен ли я быть энергичен, или, напротив, пассивен и угрюм, есть ли в ней величие - или она всё же о чём-то мирском. И я показываю людям, позволяю им тоже это услышать. Но вот... насколько человек может...       Он обернулся на меня.       - Ты чувствуешь что-нибудь, когда слушаешь музыку?       - Решил проверить, как у меня с эмпатией? - право, я не был в настроении для бесед.       - Что ты сразу колючки выпускаешь, я же не фарисей, не допрашиваю, - устало выдохнул скрипач, и его глаза подёрнуло сожаление. - Просто люди касались этой темы, мне стало интересно, что ты чувствуешь.       Как бы тебе сказать так, чтобы ты больше никогда у меня ничего не спрашивал? Я набрал в грудь воздуха, чтобы отчеканить что-нибудь абсолютно мерзкое, что-нибудь про гноящуюся пустоту, которую мне оставили вместо сердца, окровавленную, пульсирующую и пускающую сотни разрядов по телу, такую пустоту, за которой не чувствуешь ничего, кроме тяжести неправильных выборов, горечи сожалений и бесполезности бытия, и я даже начал, произнеся "У меня...", но голос сорвался в едва слышный хрип, и пока я откашливался, он продолжил свою мысль.       - Я не знаю, что ты пережил, но мне кажется, я начал понимать, почему ты так ведёшь себя. Я не сравниваюсь, но тоже ведь не юнец. Не делай так больше - ты меня ничем отсюда раньше срока не вытащишь. И если... - Он пронзительно глянул на завешенный плотной шторой чёрный проём в стене, - Если мне ещё кому-то надо это объявить - уведоми, я скажу. Только прекращай изображать из себя чёрте-кого - плохо же получается.       - Я не...       - Ой, Иосиф Аркадьич, застоялись мы. Морозно, давайте поднимемся - да я поеду, пары же завтра.       - Да-да, Витька, пошли по домам. Наговоримся ещё, - с мягкой усталостью в голосе ответил скрипач то ли пианисту, то ли мне.