Музыка

      Сказал бы я что-то на подобие "И с тех пор они начали разговаривать, денно и нощно обсуждая хитросплетения судеб и человеческую природу", но - увы. Однако, справедливости ради, Иосиф был первым человеком, что по собственной воле возжелал увидеть Их. Поговорить с Ними, правда, у него не вышло - то ли Они были без настроения, то ли сам Иосиф был слишком поражён увиденным. Что весьма иронично, учитывая Их наружность.       Я всегда думал, что чувство, что рождается из глубины и внедряется в самое нутро, когда ты смотришь на Них - это нечто большее, чем просто испуг. Это совсем не страх быть видимым, не дискомфорт от количества взглядов направленных, не ужас перед чем-то сакральным или демоническим - в Них нет ни того, ни другого. Нет, это другой страх. Страх быть увиденным чем-то. Чем-то необъятным, непознанным, отталкивающе-диким и спокойным, словно промёрзшая могильная земля. Это чувство, что на тебя смотрит одно существо, что с тобой говорит не какофонический сонм голосов, а это голос существа столь многогранен... И насколько огромным должно быть существо... На какой его части ты стоишь? Может ли оно в следующий момент сжать свою гигантскую лапу и раздавить тебя, как мошкару? Все эти вопросы не стирались со временем, но вставали отчётливей, напирали иногда на кору мозга, как гнойники. Ненавижу.       - Что ты сказал?       - Раздражает, говорю. Почему я должен каждый раз входить в курс чьей-то жизни? Что-то за вас делать? Помогать? Я что, самый крайний?       - Да куда уж крайнее... - Иосиф резко мотнул головой, - Так, ты давай, не отнекивайся. Для развития полезно, между прочим. Локоть расслабь, и чуть разверни. Да за гриф так не хватайся, держи свободно, между плечом и подбородком.       - Да какого Дьявола я должен это запоминать?!       Иосиф оглядел меня, как неразумного птенца, что решил возмутиться на родителя за отсутствие самостоятельности.       - Я бы повторил, для развития, но... Будет лучше, если ты хотя бы базовые вещи выучишь. Чтобы впросак не попасть, как вчера... - выражение его лица сменилось то ли смущением, то ли откровенным стыдом. А что, собственно, вчера было?       Начнём с того, что Иосифу очевидно поплохело после встречи с Ними. Я бы сказал, резко поплохело. Кардинально начало нездоровиться. Но он решил не обращать на это внимания - да и зачем, на физическое тело это никак не повлияет, очевидно думал он. Как бы не так.       Они влияют на всё. На тело, на эмоции, на саму душу твою. Всё раскурочат, всё сломают, чтобы ты даже помыслить не мог о нормальном существовании. Ты становишься раздражительным, слабым, Их голоса заполняют сознание, не давая возможности трезво мыслить, спокойно вздохнуть. Они даже умереть тебе спокойно не дадут. Ну, разве что, ты заслужишь Их уважение каким-то небывалым способом. Или что-то другое, но другого мне не было ведомо.       Так вот, почтенный служитель Орфея и Муз не придал значения слабости душевной. Репетиция шла своим ходом, хоть и сквозь головную боль и дрожь в руках, но он списывал то на усталость да нервы. Пусть смычок не желал гладко скользить по струнам, вызывая логичные вопросы концертмейстера-студента, всё это - не более, чем минутная слабина. А вот когда ноги резко подкосились и скрипка почти выпала из рук... Я сжал в одной руке скрипку со смычком, а второй схватился за стенку рояля, возле которого он стоял, не давая ногам полностью согнуться. Так, я второй раз оказался в его теле.       Движение света, что я разглядел, меня очень позабавило. Оказалось, его зрение ушло не окончательно - я мог видеть. Отнюдь не всё, лишь блеклые, тёмные, размытые фигуры, и, вновь же, свет. Студент с обеспокоенным возгласом бросился ко мне, сгребая в охапку и направляя в сторону, как мне показалось, кушетки. Я послушно оперся на его крепкие наигранные руки. Какая трогательная забота. Я так и не понял до сих пор, пытается ли он выслужиться дабы занять вакантное и весьма престижное место - или действительно скрипач ему приятен и интересен. Как их понять, этих людей... - Вам, может, водички, Иосиф Аркадьич? Вы прямо побледнели.       - Спасибо, Виталий, не нужно, - попытался пробасить я, едва ли представляя, какой звук получится. Трудно было понять, что за выражение лица сделал студент, потому что повисшая пауза меня насторожила.       - А может... - я попытался прочистить горло, чтобы хоть что-то понять о голосовом аппарате, - Может и водички. А может и покрепче.       - А... Покрепче, это...У меня с собой нет. Но!.. Могу достать, - оживился студент. - Я мигом!       - Давай-давай... - я почти пробубнил это, откинувшись на спину. Меня больше интересовал виновник сего "торжества".       - Что случилось? Какого чёрта? Я тебе что, циркач-акробат, скакать в твоё тело с такой молниеносностью?       - Не напирай так... - Иосиф полулежал в кресле, вонзившись напряжёнными пальцами в виски, будто пытаясь их вдавить глубже в череп. - Мне.. Нехорошо как-то.       - Я заметил. Ты чуть в обморок не свалился. Кстати - пожалуйста, рад помочь. - Я не мог не злиться, потому что это не моя обязанность. Я не обязан поддерживать человека, организм, вообще никому и ничего не обязан, в конце концов.       - Да, спасибо, ох... - мужчина простонал от боли, и я знатно удивился подобному показу слабости. До этого он не позволял себе внезапное старческое кряхтение, хоть ему и давно за сорок. - Слушай, а почему так... бошка болит?       - Не знаю. Может, потому, что ты старый?       - Смешно. - Иосиф поднял на меня усталый взгляд, и стало понятно, от чего же боль. Они уже уцепились за него. И, раз он жив, Они требуют свою долю. Свою плату за подобное существование. Вдруг взгляд чуть прояснился и он, сощурив глаза, спросил:       - А ты порепетировать сможешь?       - Я что, музыкант? Нет, конечно. Я послал парня за выпивкой.       - Чего ты сделал?!       - Да ты не волнуйся так. Вернётся, доведёт до дома, выпьем, отошлю обратно. Хороший план, - я кивнул самому себе, потому как правда звучало неплохо. Да и я давно не пил. Не то что бы я пристрастился, по крайней мере, я пытался себя убедить, что мне это не особо-то и нужно. Но потом я вспоминаю всё - и мне хочется налакаться до беспамятства.       Во взгляде Иосифа плескалась обескураженность на пару с гневом. Было даже любопытно.       - Дружочек, я не пью со студентами, это... В конце концов, неэтично.       - Но ведь он уже совершеннолетний. Что уж такого неэтичного в том, чтобы выпить с коллегой после трудового дня?       - Может, субординация?       - Ну ты скучный, конечно. Субординация. Его чуть ли не с ложечки покормить уже успели, а он про субординацию...       - Иосиф Аркадьич! - окликнул студент, ещё толком не зайдя в репетиционный класс, - Я это... Вот!       - Чего - вот? - губы невольно расплылись в гаденькой ухмылке, и мысленно я принялся считать, через сколько до него дойдёт, что, очевидно, показывать что бы то ни было слепому человеку - затея откровенно дурная и бесполезная.       - Ну... Вот. Нашёл, - по голосу Виталий явно стушевался. В тот момент я подумал, а верно ли спаивать молодёжь, вдруг он плохо переносит алкоголь?..       - Чего нашёл?..       - Так, то, что, ну, это...       Шумно выдохнув, стараясь не смеяться над недогадливостью студента и над уморительно вытянувшимся лицом Иосифа, я решил, всё же, внести коррективы:       - Витенька. Я не вижу, что ты мне показываешь. Однако, - я поднял руку, пресекая возможные оправдания, - Здесь это делать явно не к месту. Давно ли ты был в гостях у солирующих скрипачей? ***       Давайте откровенно - я не до конца продумал свой идеальный план. Я вообще не представлял, что я буду делать и говорить - размышлял в ключе: "Поговорим о том - о сём". Но такие детали, как то, что этот мальчик - не просто случайный прохожий, и выпивать мы собрались не в скверике на лавочке, где пространные диалоги являлись двигателем знакомства - увы, моего уставшего сознания не достигли ко времени. Иосиф же, казалось бы, впал в некую прострацию от моей наглости. Оно и не удивительно: я так послушно сидел всё это время, ни слова поперёк ни говоря, такой образцовый "сосед" из меня выходил - сам себе дивился...       Когда мы, с горем пополам, достигли квартиры скрипача - молодой человек усиленно пытался всячески мне поспособствовать, а я усиленно пытался вспомнить хотя бы факт того, в какую сторону открывается чёртов замок на двери, - настало моё время впадать в прострацию. Ибо у Виталия были вопросы. Много вопросов.       - Как у Вас тут... ох, давайте, я помогу с пальто, сюда повешу... Такая атмосфера...       - Вселенского уныния?       - Да нет, я бы сказал... затишья. Прямо удивительно, вы вроде вон, и выступаете, и репетиции частые - а в квартире ощущение, будто и не живёт никто.       - О, кстати об этом - я абсолютно не помню, есть ли у нас, чем закусить. Можешь поискать на кухне, вторая дверь направо. - Хотя бы до кресла я смогу добраться без запинок, кажется, если пойти по стене...       - У... вас? А Вы разве не один живёте?       - А я как сказал? - Чёрт, тебя взяли как обслугу для слепого, выполняй свои функции и проваливай.       Парень не ответил и его шаги стали отдаляться. Я же, тем временем, успешно приземлился на, признаться, довольно удобное кресло и пытался разглядеть интерьер, так как возможности подобной до этого у меня не было.       В дальнем углу комнаты я разглядел рояль. Что ж, ему теперь пылиться, уж не знаю, какой смысл в такой громадине для человека, который на нём не играет. Кажется, в комнате ещё было несколько книжных полок - которым тоже теперь пылиться. По правде говоря, всё это время я не видел, чтобы Иосиф прикасался хоть к чему-то в этой комнате, кроме кресла - очевидно, это было скорее что-то вроде кабинета, нежели гостиной в привычном её понимании. По левую руку я нащупал небольшой круглый столик с кружевной салфеточкой на нём. Право, что за чушь эти салфеточки, от них сразу создаётся ощущение, что ты либо в каком-то доме-музее, либо в квартире у старика. Не удивлюсь, если на крышке рояля тоже лежит подобная ересь.       Шаги из дальней части квартиры приближались, и я постарался придать себе менее заинтересованный вид, хоть мне и было любопытно, как выглядит лицо мужчины в данный момент. Чувствовать мышцы лица крайне сложно, будто ты пытаешься ощутить натяжение лёгкой ткани, покрывающей кожу. Я, конечно, привычен к этим ощущениям, но вот с бровями до сих пор не могу справиться.       - Я нашёл банку огурцов. И сервелат, - отчитался юноша, - Может, мы это...       - Ну не чудно ли... - Изо всех сил я пытался расслабиться. Это такой... странный момент, когда ты чувствуешь что-то будто вне себя - и в себе одновременно. И когда понимаешь, что можешь выдохнуть хоть на мгновение. Пусть дальше будет что-то плохое, боль, смерть - неважно. Сейчас я позволю себе слабость. Я ведь заслужил немного отдыха после всего?..       - Ну так это, может, говорю, столик подвинуть? Или мне с кухни табуретку принести?.. - Парень, похоже, совсем стушевался. Что ж, надо и ему, видимо, показать, что этот вечер - для праздности.       - Чувствуй себя как дома. Садись, куда хочешь, размещайся, как тебе удобнее. Наливай, закусывай... В общем, выдыхай, Витюша.       По голове резкой волной прокатилось негодование:       - Да Бога ради, с ума, что ли, ты сошёл? Какой, к чёрту, Витюша? Ты чего творишь?       - Я - ничего. Просто отдыхаю. Слушай, подай-ка мне... - я вытянул руку по направлению к силуэту парня и пару раз сжал её, намекая, что в ней должно что-нибудь появиться. Хотя он вряд ли догадается, - Бутылку. Всю. Да не бойся, я, кажется, не буйный.       Немного помедлив, Виталий вложил в мою руку отдающую холодом стеклянную бутыль. Открутив крышку, я молниеносно опрокинул её в себя, сделав несколько больших глотков. О, да, так - прекрасно. Она такая жгучая, от неё так тепло. Чёрт, как же мне осточертело это всё...       - Держи. Теперь разлей по рюмкам, если тебя не затруднит. Всё же, надо выпить за неформальную часть знакомства. - Студент любезно вложил мне в руку рюмку и сам же легонько чокнулся, - Так что, Виталий, - Я нарочито выделил имя, кинув быстрый взгляд на скрипача, - Часто тебе взрослые мужики предлагают по рюмашке бахнуть, что ты так активно соглашаешься?       - Я... Нет, Иосиф Аркадьич, не часто, - Его голос звучал строже и будто немного обиженно, - Я подумал, что нельзя упускать возможность неформальной беседы, так как мне с Вами ещё не раз играть, а хорошо сыграться мы так и не смогли пока что.       - О, молодец, пятёрка тебе за социализацию, Витя. И - за наше летящее в тар-тарары здоровье, разумеется. - Залпом осушив рюмку, я едва сдержался, чтобы ударить ею о столик. И правда, вряд ли воспитанный молодой человек оценит этот жест. - Ну и что, думаешь, выпивка сильно сближает людей? Думаешь, мы лучше сыграемся, если по душам поболтаем? С чего начать рассказ, чтобы лучше сблизиться? Что тебя интересует? А то ты постоянно какие-то вопросы задаёшь, невольно начинаешь задумываться - а может, у тебя какие-то намерения, ну, знаешь... нечистые? М-м? - Я явно не должен так себя вести. Провоцировать то, что сам начал, это ведь я предложил, да ещё и так внезапно, почему... Почему нет, собственно?       Помолчав немного, парень залпом опустошил рюмку, шумно набрал в грудь воздуха и с нажимом произнёс:       - Иосиф Аркадьевич, я к Вам не подлизываюсь. Вы... попали в тяжёлую ситуацию. И я оказываю Вам поддержку в дань уважения к Вашему мастерству. Вы - прекрасный скрипач, и для меня честь - иметь возможность работать с Вами. Я... - На секунду он замялся, но быстро продолжил, затараторив, - Я понимаю, что по сравнению с Оксаной Сергеевной я...       - Не надо.       Что это было только что?..       - Не надо сравниваться с Оксаной. Вообще сравниваться не надо - мы в дуэте, а не на конкурсе исполнителей. - Я чувствовал тяжесть на плечах. Цепкие, будто острые пальцы, наученные обращению со струнами, впились теперь в меня, то ли в попытках удержаться, то ли - отрезвить и выкинуть отсюда подальше. - Ты уж извини. Стресса накопилось. Это тебе вот кажется, что мне надо дань уважения оказывать - на самом-то деле я уже вижу, что меня со счетов списывают. Ещё, неровен час, запнусь на сцене сослепу да упаду.       - Я заметил, что к Вам... не слишком уважительно относятся, но... - Виталий запнулся, будто подбирая слова.       - Да мне всё равно. Есть работа, которую я люблю - это главное.       Он всё ещё стоял, опираясь на меня обеими руками, продавливая тяжестью несуществующего тела, ибо само понятие "чувствовать" где-то в глубине черепной коробки - тот ещё абсурд, однако я более чем ощущал эту тяжесть. Все ощущения формировались на уровне эмоций, и эта тяжесть была вызвана тяжестью душевной. В конце концов, что может быть правдивее, чем человеческая душа?..       - Я... понимаю, что день, когда меня спишут "в утиль" совсем недалеко, однако... Я должен играть. Пока я играю - я живу. Пока я могу нести это чувство в себе, культивировать его в слушателях, я - жив. Даже если большая часть меня умерла в день, когда умерла Оксана. Знаешь, - Иосиф тяжко выдохнул, и я почти прогнулся под этой тяжестью, - Это ведь она научила меня так чувствовать. Она была... удивительным музыкантом.       Студент молча разлил алкоголь по рюмкам и вновь вложил одну нам в руку. Я снова залпом выпил, и вот уже Иосиф тянет руку к столику, нащупывая на ней тарелку с закуской.       - Ты продолжишь здесь стоять?..       - Ты же хотел выпить. Вот и пей.       - А ты? Тебе же было дурно?       - Мне уже лучше. Ты вот только... - мужчина скорчил жалостливое выражение лица, и мне вновь, как и каждый раз, когда это происходит, захотелось унестись подальше. Сдалось мне твоё сочувствие, будто это мне три дня до смерти, - В следующий раз лучше сам скажи, что хочешь. А то втянул пацана, обругал ещё.       - Да больно он мне нужен.       Терпеть это не могу. Сердобольные имбецилы. Ненавижу жалость. Как можно вообще жалеть такого, как я, ещё и когда сам в чёрт-те каком состоянии?       - Можете о ней рассказать?.. Или Вам, может, тяжело будет? - Воодушевлённый и печальный голос студента вводил в ступор. Я не понимал, зачем он обо всём дознаётся, чего ему надо. Ну, положим, хочешь ты позаботиться о ком-то - но в душу-то зачем лезть при этом?..       - Тебе с музыкальной точки зрения интересно или с моей? - в голосе Иосифа заскользило тепло, и мне сделалось решительно неприятно от этого ощущения, потому я подвинул рюмку в сторону студента. Судя по движению теней, он понял.       - Мне... с человеческой. Я говорил, кажется - меня очень удивила её манера исполнения. Такая живая...       - Оттого-то тебе, видимо, и показалось, что тут всё - будто замерло. - Иосиф странно вздохнул, то ли расслабленно, то ли - наоборот. - Оксана была очень ярким, живым, солнечным человеком. Мне иногда казалось, что у неё даже вещи в руках оживали - потому что всё время что-то из рук выпрыгивало... И клавиши под её руками будто... знаешь, будто сами хотели, чтобы она их коснулась. Конечно, профессионализм с опытом приходил, но эта её особенность - я её ещё в студенчестве заметил. Я тогда подыскивал, с кем бы сыграться, потому что оркестры переполнены были, всем же работать надо - а тут, сам и программу составить можешь, и место на каком-нибудь мероприятии выбить не было проблемой, главное - согласовать. И как-то сложилось, что она услышала, как я разыгрывался перед выходом - не помню уж, какой концерт там был, но я Чайковского играл, "Раздумье", знаешь? И ведь у меня тогда был пианист, отошёл буквально на минутку... Так она зашла в репетиционную, уселась и без спроса вступила. - Скрипач прервался, видимо, вспоминая в красках этот момент, и эта картина открылась мне: сквозь залитый солнцем кабинет тянется его ошарашенный взгляд к русой, кудрявой голове, соскальзывает на чуть дрожащие, тонкие ручки, порхающие по клавишам; не прекращая своей игры, он делает несколько шагов в её направлении - она, неотрывно от инструмента, едва ли слышно проговаривает: "Смотрите, как красиво у нас получается." Это длится, пока длится пьеса, играющее сквозь стекло предзакатное солнце касается её лица и рук, и эта мелодия уже не кажется отстранённой и самодостаточной. Их любовный диалог начался ещё до момента, когда они впервые заговорили друг с другом.       - Я, говорит, решила, что буду с Вами играть. Ну, думаю, милочка, у Вас и смелости - выдёргивать музыканта за пару номеров до выхода, но вот только... её, может, неокрепшая тогда игра родила во мне столько чувств - я будто первый раз в жизни вдохнул воздух.       Я не смог сдержать смешок.       - Экая... юная обольстительница.       - Могу себе представить, - с готовностью отозвался юноша, а чего бы ещё от него ожидать? Я снова подвинул к нему рюмку - тошно от этих разговоров.       - Ну, характер у неё, честно говоря, был удивительно невозможный. Знаешь, есть такие люди - ни за что от своего не отступятся, если уж решили. Я, поначалу, ей мягко намекнул, что техника у неё, всё-таки, хромает - надо бы подтянуть. Но она от меня не отставала! Всё ходила за мной, вылавливала.       - Вас это разве не раздражало?       - Немного. - Скрипач чуть задумался, а после усмехнулся, - Но она была такая весёлая, такая активная - я сам не заметил, как... влюбился.       - Господь всемогущий...       - Да! И пришлось, в конце концов, согласиться. Разница у нас в возрасте была, конечно, небольшой - но приличной, по нашим-то временам. 8 лет. Она ещё училась, студентка... Помню, как ворчала на занятость и на то, что приходится тратить время на этих "чёрствых сухарей" - педагогов, то есть. Мало кто понимал её игру. А мне нравилось. - Мужчина откинулся на спинку кресла, вновь издав непонятной окраски вздох. - Она научила меня тому, что музыка - это, в первую очередь, возможность что-то сказать. Диалог со слушателем, с самим собой. Диалог не простой, духовный - объединяющий людей, связывающий. Я ведь даже и не помянул её толком. И на похоронах даже не был. Не могу... - голос Иосифа сошёл на нет, а в глазах стало неприятно-горячо. - До сих пор не могу поверить... Мы всегда были вместе. Она за меня так держалась, поддерживала во всём - и я ей не уступал, защищал её перед этими... лизоблюдами, даже не помянули, свиньи. Отыграла - и чёрт с ней, подумаешь. И мне, Витя, туда же дорога...       - Ну что Вы такое говорите, Иосиф Аркадьич! - воскликнул студент. Скрипнула табуретка, и вот рука молодого человека уже покоится на плече коллеги. - Я Вас в обиду не дам! Пусть только попробуют, Вы - такое талантище, такой человек! Нельзя расклеиваться, сами же говорили - Оксана Сергеевна на нас смотрит... откуда-то. - Виталий замялся - видимо, не особо-то верил в загробную жизнь. Ну и очень зря, обидно даже. Хотя, это разве загробная жизнь? Это разве... нет, пожалуй, это размышления уже для следующих рюмок...       - Слушайте, раз так сложилось, что мы тут и выпиваем, и говорим - давайте сыграем что-нибудь. Сейчас, для неё. Почтим память человека. Есть у неё любимое произведение?       - Ох, так и не скажешь сразу... Слышал "Таис" Массне? Ей очень нравилось интермеццо оттуда. Вряд ли слышал, но у нас есть переложение для скрипки и фортепиано. Ноты в шкафу, - Иосиф махнул рукой по направлению окна. - Не переживай, если Дебюсси играл - то сдюжишь.       Я закинул в себя ещё одну рюмку, пока была такая возможность. Право, даже выпить спокойно не дадут... Чуть отходя назад, я старался не поднимать глаза на Иосифа, внимательно наблюдающего за моим поведением.       - А ты куда это? - с улыбкой поинтересовался он, когда я уже почти дошёл до своего "насиженного" места в глубине его сознания.       - Так вы же, господин Маэстро, играть изволите. Дабы не мешать Вам в осуществлении данного действия, моей обязанностью - удалиться с глаз долой.       - Я всё ещё не могу стоять, - легко произнёс он, пожимая плечами. - Придётся тебе, дружочек, помочь мне.       Я пару раз моргнул глазами, пытаясь понять, верно ли я расслышал.       - Я... похож на пару костылей? И, что ещё важнее - похож на человека, который, быть может, умеет играть на этих ваших гитарах для богатых?       Мужчина рассмеялся. Видимо, чему-то алкоголь и правда способствует...       - Ну ты сказанул, конечно. А то, что не музыкант - не беда. Я же музыкант. Вот, пользуйся, пока можешь. Прикоснись к прекрасному, так сказать.       - Я бы воздержался от подобных прикосновений, - я почти прошипел это - возможно, мой тон поможет ему понять, насколько я не в настроении для таких экзерсисов.       - Ну, как знаешь.       Мне бы в тот момент подумать. Сообразить - чего это он так. Не настоял, не поуговаривал. Не вбил в землю каким-нибудь старческим высказыванием из разряда "Не сахарный - не растаешь". Нет, к чему... Виталий принёс ему скрипку, они настроились, студент немного поизучал клавир - и, осушив ещё по рюмке не чокаясь, они принялись играть.       Я постарался абстрагироваться от абсолютно жуткого желания перевернуть всё вверх дном, потому что в моей груди образовалось что-то, что неприятно дрожало и сжималось. Фигурально выражаясь, естественно - там по-прежнему ничего не было. Однако то, что именуется "скребущими кошками", непонятно откуда взявшимися и по каким-то неведомым причинам устроившими мартовский концерт в последние пару часов, мне абсолютно не доставляли никакого удовольствия. Все эти разговоры про то, что любовь даёт ощутить, будто впервые, вдох, оживляет, наставляет, исцеляет... Что ж это за панацея-то такая - эта ваша любовь? Сколько не существую, не могу понять, зачем добровольно соглашаться на то, чтобы потом, неровен час, мучиться и изнывать от тоски - ради каких-то серотониновых качелей?       Пока я размышлял, музыка лилась. Она была до тошноты лиричной, будто специально писали для "вечно влюблённых мечтателей", вялотекущая, со всяческими подвываниями скрипки. Я, было, попытался переключить внимание хотя бы и на неё, ибо мысли вгоняли в ещё больший резонанс с мерзким ощущением в груди, но моё секундное спокойствие оборвалось мгновенно. Ибо он снова упал - а я снова кинулся его подхватить. Однако, выкинувшись в его физическое тело, я понял, что знаю, что играть.       - О как. Мышечная память, значит... - усмехнулся мужчина. - Ну так что, может, сыграешь?       - В память о женщине, которую я даже не видел живой?       Я это зря? Я уже не был уверен, что я хотел это сказать. Мне было так тошно от всех этих разговоров.       - В память о чутком человеке, который точно бы нашёл общий язык с тобой, в отличие от меня.       Я чувствовал почти что зуд в его руках, призывающий продолжить играть. Иосиф смотрел на меня тем странным, не поддающимся расшифровке взглядом, прежде чем, вздохнув, почти прошептал:       - Пожалуйста, доиграй. Ей очень нравилась кульминация...       - Да чтоб вас всех...       - Иосиф Аркадьич, Вам нехорошо?       - Нет, я... Сначала давай, не видишь, рука соскользнула?