Оборванные струны, Воронов замок (зарисовки к двум повестям)

                  Трудль держит его за руку. Трудль держит его за руку в этом потоке людей — ей холодно в этом огромном зале, под соколиными знамёнами, в темноте.       Зал ярко освещён, но ей всё равно кажется, что темно.       С верхних этажей, по двум сторонам, по мраморным лестницам спускаются женщины и мужчины, дамы и кавалеры; словно на шабаше, думает Трудль, хотя она не была на шабаше. И смотрит на министра.       Министр болтает с какими-то гостями; уже стоит спиной, и Трудль следит за лёгкими взмахами его рук, смотрит, как свет играет на тёмных волосах, гладко уложенных в причёску, смотрит на чёрную ткань его одежды.       Он нынче в гражданском костюме, а не в кафтане поверх чего-то старинного и тёмного; но всё равно в тёмном.       И говорит он... не с кем попало.       С вальдонской делегацией.       Вернувшиеся послы мрачны, у министра звенит голос. Он весел, мил, он никогда не срывал ни одного вечера, ни одного праздника, ни одного собрания своей... хунты, как говорят враги.       Своего Ордена, как говорит Трудль.       Трудль сжимает веер, и планки больно впиваются в ладони. Веер, сандаловый, крашеный белой краской, священной, обтянутый белым шёлком, подарок хаорийской (*) императрицы, было бы жаль — если бы Трудль могла думать сейчас о такой мелочи, как веер.       А думает — о министре.       Нельзя больше его подвести.       Она больше не может петь; и так она спела на прошлом празднике, при трёх делегациях, спела Имперский гимн.       Перепугала министра и разозлила канцлера.       Министр идеально держал лицо; а потом стал шипеть на неё в гримёрке, шипеть и плакать, у него слёзы в глазах блестели.       "Министр" и "плакать" — это были слова настолько неподходящие друг другу, что Трудль не сразу сообразила его обнять, не сразу сообразила пообещать...       Что пообещать?       Что больше не будет?       Так она верна канцлеру.       Она не ребёнок, ей двадцать шесть. Она теперь подданная... Великого Вальдона.       И полукровка по всем бумагам.       И жена доктора.       Продемонстрировать любую нелояльность — всё равно что убить его.       Он не перенесёт.       То есть... он перенесёт, а вот канцлер взбесится.

***

      Тот тоже стоит у стены — вдали, у второй лестницы, у дверей — и говорит со своими генералами; бледный, темноволосый, очень усталый человек без всякой короны, в простой серой форме имперского врача, с одним сияющим орденом на груди.       Свет Тысячеликого. (**)       В зале шумно, душно, над Трудль проплывают лампы — кажется, проплывают, это она идёт, она не ощущает своих шагов, как в кошмаре, как во сне.       И останавливается у колонны.       В двух шагах от министра.       Министр поворачивает голову и улыбается нежной, ясной улыбкой; на самом деле улыбка по протоколу, строгая, но Трудль видит сияние его глаз.       ...Ей хочется обнять. Но нельзя.       ...Ей кто-то подносит бокал, в бокале вино; но пить нельзя. Не факт, что не отравлено.       И она почти не пьёт вина.       Никогда.       Собрание шумит, она уже не вслушивается в голос министра, не слушает, что он говорит; он для неё — единственный якорь в этом огне и свете, под этими боевыми вальдонскими знамёнами с падающим соколом — сокол на алом фоне, обращённый направо, падает на добычу...       Боевой стяг.       Что значили боевые стяги на светском приёме в честь скорого отъезда дорнийской делегации, было известно всем.       Объявление войны. (**)       Но они связаны протоколами.       Вальдон (***) связан протоколами.       А на других ей плевать.       Протектората (****) канцлер не тронет. Не более, чем уже ему навредил.       А вот дорнийцы – враги. Безумцы и чернокнижники.       То есть... не чернокнижники.       Некроманты.       Министр говорит, говорит, слова его сливаются в единый светлый поток; ей кажется, что все в этом зале околдованы, что все его слушают; какой там, к демонам, Гаммельнский крысолов?       Люди...       Их победить сложнее.

***

      - Фрау Ванмеер!       Её рука вздрагивает — рука с бокалом; и от стены отступает Хельмут – герр Хельмут, адъютант доктора; берёт из ладони холодное стекло и чуть касается рукава.       Как будто задел.       Случайно.       "Не бойтесь".       Она и не боится. Почти что совсем не боится, ей холодно и весело.       – Фрау Ванмеер, — говорит репортёр, похожий на мелкую противную крысу, с близко посаженными глазами, в сером костюме, какой-то весь желтоватый, потный и суетливый, — фрау Ванмеер, как вы могли бы прокомментировать действия режима?..       Акцент он изображает скверно.       Ну очень скверно.       И он самоубийца, раз взялся говорить о таком в двух шагах от доктора.       Доктор отошёл; к другой делегации, хаорийской, к государю – к канцлеру – который тоже там и говорит что-то императрице...       ...Репортёр ждёт.       У Трудль огромное искушение ответить "Nerozumím" и вообще его не слушать.       Но не понять ей нельзя.       Она жена доктора.       Приходится соответствовать.       А если этот вот человек — восточный подсыл... то у неё даже нет оружия, чтобы защититься.       И у неё демоново больное сердце.       И канцлера... не предупредить.       И доктора.       Они далеко.       Всё это проносится у неё в голове за одно мгновение.       Трудль замирает.       "Не паникуй", — звучит у неё в ушах голос Катарины.       Госпожи Катарины Ванмеер нет на приёме, она в своём доме в Линце, она совсем не любит приёмы, не любит канцлера...       Лорда-канцлера.       Трудль помнила, как она приезжала — и как господарь лорд-канцлер склонил перед ней голову.       Перед темноволосой и худенькой, совсем невысокой женщиной меньшей знатности.       Перед ведьмой — и вассалом.       А госпожа Катарина тогда отстегнула булавку от своего простого чёрного траурного платья — и подарила канцлеру.       Лорду-канцлеру.       Булавка ему потом жизнь спасла.       Расстегнулась, ранив руку, когда в вине оказался яд.       Ансельм, секретарь, потом поймал госпожу Катарину в коридоре.       Спросил: "Что вы хотите за помощь?"       Она сказала "Не вредить моим внукам" и была такова (*).       Зачем тогда госпожа Катарина упомянула о внуках, Трудль не знала.       И министр не знал.       ...Трудль тогда стояла за спиной канцлера — он её шагов не услышал — а Ильзехен, старшая, выглянула из-за её подола.       Гретхен была с гувернанткой, дома: была больна.       Трудль осталась бы с нею, но было нельзя.       Регламент.       Законы.       Правила.       Долг жены министра.

***

      ...Она оглянулась, обмахиваясь веером; зал шумел, искрился, министр по-прежнему что-то говорил, и делегаты смеялись.       Ей было холодно.       Министр говорил; хотелось подойти и обнять; и страшно почему-то было за министра и канцлера.       Почему — она не знала.       Некстати заговорившего репортёра увела стража, когда она отвлеклась.       А жаль.       Хотелось ответить ему... резко.       <...................>       (Та же сцена с точки зрения какого-то случайного наблюдателя.)       А чужеземец говорит:       - Что вы думаете...       - Протекторат, – говорит девочка, на них начинают оборачиваться; она ведь говорит по-вальдонски, громко, у неё ясный голос звезды театров и белое-белое от гнева лицо, – не моё дело, пан репортёр.       И всё затихает. ------ (*) То есть японской. (*) Свет Тысячеликого – орден времён правления Карла Старого(???) (Великодушного), то есть того времени, когда страна была ещё королевством, а не империей. (**) То же, что и Вальдонская Империя. (***) ...протектората канцлер не тронет... – протекторат, или'йский протекторат — родная страна Трудль, Земли-В-Долине (раньше тут в каноне назывались "Иллирия"), захваченная Империей. ----------------       <...>       Трудль держит лицо, Трудль танцует с послами; от каменщиков её тошнит, но надо держатся.       Выдержать всё.       Нельзя никого предать. Нельзя никого убить (то есть нельзя погубить Вальдон).       Значит, и страх и брезгливость надо скрывать.       Некроманты?       Что же.       Когда её называли "министерской шлюхой", при всём театре кричали, было хуже.       Намного.       Она улыбается и опускает ресницы, и посол кланяется.       У этого посла какое-то странное имя, чуть ли не Заяц (на дорнийском, конечно – не Haze и не на её родном языке), и непроизносимая — даже для нее, для иллирийки — фамилия...       Надо держать лицо.       В конце концов, люди, с которыми государь год назад подписывал договор о дружбе, куда страшнее.       Государь не боится?       Не боится.       Она тоже не будет бояться.       Точка.       Зал кружится, кружится, льётся свет; у Трудль кружится голова, Трудль надо предохнуть, и ноги устали.       Лёгкое прикосновение к локтю заставило её вздрогнуть. Нога болела, кружилась голова, ломило виски; и быстро и тяжело колотилось сердце.       Хвала вальдонской моде на платья без корсетов и удобную обувь.       - Идём?       Министр.       __Она позволяет увлечь себя к балкону — балкон открытый, он выходит на сад; там тихо, темно, прохладно и нет людей.       Когда она, актриса, вдруг стала уставать от людей?..       Трудль не знает. Нет.