Оборванные струны, Воронов замок (зарисовки к двум повестям)

Кусочек       В гримёрке было тихо, пахло пудрой, фиалковой водой, духами Жозетт — она заходила утром... Министр сидел на банкетке рядом с зеркалом, листал какую-то тоненькую книгу -- и вскинул голову, когда Трудль вошла.       Лицо у него было белое-белое — измученное и неподвижное.       — Что ты... - Нет, - он вскочил, и Трудль чуть не вздрогнула, — это ты' скажи, что ты сделала!       Трудль опёрлась ладонью о белёную стену. Дверь не была закрыта, но там, в коридоре императорского театра, не было никого, пуст был коридор; только стояли канцлеровы гвардейцы — но они далеко были.       Спросила __на иллирийском___: — Что с тобой? Он посмотрел так, как будто она его ударила. Белое-белое лицо было.       Что он шагнёт к ней, закроет лицо ладонями и так застынет, заплачет, Трудль не ожидала. — Что... Что ты... Что?.. Что'-то с государем? — С моим императором — ничего, — он отнял ладони от лица и почти шипел, худое усталое лицо исказилось, в глазах стояли слёзы, и слёзы блестели на ресницах. Лицо разом стало выглядеть старше от злости и от слёз. — Это же мой госуда'рь делает так, чтобы свихнувшиеся каменщики его прикончили!.. — Свихнувшиеся... кто? Он взмахнул рукой, и на столе что-то с грохотом упало, разбилось. Дверная ручка щёлкнула у Трудль за спиной: ветер дверь захлопнул. — Каменщики, — он говорил почти спокойно, смотрел в лицо, и Трудль стало страшно от его взгляда и голоса, — Зверьё. С Востока. А ты' чего ждала? Трудль выдохнула. Медленно. У неё ледяными сделались пальцы, и она сжала край платья. Голубовато-серый шёлк мало мялся. Сейчас ей было плевать. Обнять себя Иоганнес не позволил. Сел на банкетку, опёрся спиной о столик; прикрыл глаза.       — Объясни мне, что за звери... Он посмотрел в лицо. Внимательно, пристально. Глаза были усталые. — Я люблю тебя. И я... — он поднял к горлу ладонь, — не перенесу, если с тобой... что-нибудь... случится. В тихом севшем голосе ещё звучали слёзы, но говорил министр твёрдо. Всегда умел сдерживаться. Трудль подошла и села прямо на ковёр — на пол; взяла министра за руки. — Мой милый... Мой ми'лый, мой хороший, единственный... А министр рассмеялся. —Я вы'гляжу как хтонь из Холмов... Какой я хороший? Глаза у него блестели остро', измученно, и всё лицо было осунувшившмся и бледным. — Я убью Волка. — Что'? Трудль опустила ладонь ему на висок. Холодную — он поморщился. — Я убью твоего Волка. Она говорила на вальдонском, но он не перебил. Вдруг улыбнулся бледной, нехорошей, но всё же насмешливой улыбкой: — Ну', это не он пел Имперский марш!.. (Выложила это у себя в группе 25 ноября 2021)