Confident

Olivia Rodrigo — traitor

      Чонгук может с точностью до секунды назвать тот момент, когда все пошло по пизде. Середина мая, ровно десять дней назад, секунда, в которую их рейсовый школьный автобус привез их из Пусана назад в школу.       До мельчайшей детали он помнит, как они распрощались с Тэхеном и всеми его друзьями, а потом отец Чонгука забрал их с Хосоком вещи и увез домой.       Все было в порядке.       На обратном пути они с Тэхеном снова сидели вместе. Юнги и Хосок стали почти неразлучны в одно мгновение, поэтому это даже не обсуждалось. Но Чонгуку было так плохо всю дорогу, что большую часть того времени он не помнит — спал, как убитый, а когда не спал, то спрятав лицо в ладони, глубоко дышал над подставленным на всякий случай пакетом.       Конечно, Тэхен шагу от него не делал. Будил во время остановок и выводил на свежий воздух, гладил по волосам и давал надышаться своим запахом и подставлял под тяжелую голову плечо.       Все время молчал.       И Чонгук тогда подумал, что просто не хочет тревожить.       Теперь, омега уверен, что это был звоночек. Нет, это был колокол ебучий.       Все определенно было не в порядке.       Они попрощались тогда у автобуса как-то скомкано, даже не обнялись, но омега решил, что Тэхен занервничал перед его отцом. Он бы тоже наверное запаниковал, увидь он вдруг родителей (своего) альфы вот так скоро и без предупреждения.       Выглянув из окна папиной машины тогда, он Тэхена уже не увидел. А на следующий день тот просто… пропал.       Ну, как пропал.       Сначала Чонгук сутки отсыпался, потом приходил в себя после отдыха, и только к к вечеру воскресенья раздуплившись, он понял, что за это время несносный альфа ни разу ему не написал. Написал сам — ответа не получил.       Тэхен его сообщения даже не прочитал.       А почти всю следующую неделю в школе не появлялся.       Чонгук был в истерике уже к концу понедельника и припер к стенке Юнги. Буквально.       Так он узнал, что у Тэхена, мать его, гон. Начавшийся в день их приезда.       Что ж.       В тот день мысленный минет был особенно сладок. Два раза. А потом еще день. И еще один.       В четверг Чонгук увидел широкую спину в черной футболке в конце коридора и был готов завизжать и запрыгнуть на Тэхена с разбегу. Но остановил себя и счастливый побежал прихорашиваться в ожидании обеда.       Нервно поправлял волосы, кусал подкрашенные десять раз губы, расправлял складки на шелковой бордовой рубашке. Его сердце буквально бежало в столовую впереди него. Он трепетал каждой клеточкой своего тела, вздрагивая под толпами мурашек. Мечтал, что войдет в столовую, а там Тэхен его уже ждет. Чонгук бы влетел в его руки, никого не стесняясь, прошептал бы на ухо, как сильно скучал, рассказал все последние новости, усевшись на обязательно для него придержанное местечко рядом. Тэхен наверняка пах после гона просто потрясающе.       Все надежды разбились, когда в столовой он нашел всех, кроме того, кого так сильно хотел увидеть.       — Кажется, он застрял у дяди в лабе, — сказал Соджун, жуя рис.       К тому моменту уже натянутая улыбка Чонгука дрогнула всего лишь на мгновение.       Ах, ну верно.       Конечно, куда уж омеге до физики.       Наверняка Тэхен изголодался по своим драгоценным шестеренкам, пока сидел дома в гоне. Естественно, блять, чем же еще заняться в первый же день.       Чонгук предпочел бы, чтобы дурацкий альфа изголодался по нему.       Обедал тогда неохотно, руки постоянно тянулись к лежащему в кармане телефону. Диалог с Тэхеном был первым в закрепленных. Сообщения не прочитаны. Думать о том, что в бреду гона альфа все еще не может их прочитать, уже не приходится.       Чонгук успокоил себя тем, что это простое совпадение. Никто из них не виноват в том, что у того скопилась гора дел.       Так он думал первые два дня. С большой натяжкой.       Все выходные провел в непонимании, каком-то глупом чувстве одиночества и поганом незнании. Сходил на кучу репетиций, сделал всю домашку, на нервах вылизал каждый уголок квартиры, пока родителей не было, сходил погулять до парка с наушниками в ушах. Много думал, искал оправдания, но другого вывода не получалось.       Альфа его избегает.       Но делает это так неумело, что становится сразу понятно, что он не просто занят, не просто устал и не просто у него уроки на другом этаже. Он намеренно отдаляется, сокращая общение к минимуму.       И это так больно.       Намного больнее, чем было в любой из моментов до этого, когда Тэхен не знал, кто Чонгук вообще такой.       Теперь он уже знает, какой этот альфа внимательный, нежный, неловкий и мягкий. Теперь он точно знает, что Тэхен самый лучший альфа на свете, который был так очевидно в него влюблен, что сердце уходило в пятки каждый раз, как старший смотрел на него этим своим осознанным и твердым взглядом за стеклами дурацких очков, которые ему очень идут.       В понедельник они наконец встретились лицом к лицу. Почти.       Тэхен наконец появился в столовой, и младший было подумал, что поймает его наконец за яйца, но стоило ему, всему такому красивому, приблизиться к столу, как альфа сложил приборы, поднимая телефон и вставая из-за стола.       — Привет, хен?.. — растерянно позвал Чонгук, прекрасно зная, как обычно альфа реагирует на эту фразу.       Это их маленький ритуал.       Видимо, был. Потому что тот обернулся лишь на секунду, натянуто улыбнулся, прикладывая телефон к уху, а потом широким шагом вышел из шумного помещения в коридор.       В тот момент Чонгук почувствовал, что ему, наверное, разбивают сердце.       Отрицание и непонимание все еще не отпускали омегу, поэтому наступив на горло собственной гордости он писал в тот день Тэхену сообщения, спрашивая, все ли в порядке, на что получал какую-то хрень типа «мигрень замучила, нужно попить таблетки от ВСД». На остальные сообщения он отвечал односложно, и Чонгук почувствовал себя таким ненужным. Сразу стало стыдно, сразу показалось, что он чересчур навязчивый. Обида уколола так сильно, что писать перестал вовсе, только из природной вредности напомнив о себе на следующий день едким «я так понимаю, сегодня ты тоже страшно занят», закатывая глаза, когда видел сраный ответ «Прости, Чонгук, дядя попросил помочь».       За этим днем последовала череда приступов беспросветного гнева на все, что под руку попадалось, и, видит Бог, Тэхен правильно делал, что прятался, иначе Чонгук бы его просто убил.       Гнев перешел в придавившую тяжестью десятитонного камаза депрессию, когда Хосок неосторожно сказал:       — Гу, да дожми его, побегай чутка, может он не понял, что у тебя намерения серьезные?       — Побегать за ним? — ответил омега не своим голосом, который потом сорвался на злой крик. — Два года я этим занимаюсь, Хосок!       Злые слезы к тому моменту уже катились по раскрасневшимся щекам, и запах забродившей малины наполнял и так пропитанную им комнату омеги.       И вот, прошло ровно десять дней, и Чонгук чувствует себя настоящей развалиной. Девяносто процентов его рациона составляет мороженое, досуг состоит из молчаливого втыкания в тикток (что ему вообще не свойственно), ночного рева в подушку и самостоятельной зубрежки физики перед контрольной (что не свойственно ему еще больше).       Как результат у него вечно припухшие глаза и губы, от чего не спасает ни усиленный уход, ни косметика, ни сон.       Помогли бы, наверное, крепкие объятия одного охуевшего альфы.       — Боже, ты опылился от него? — устало говорит Хосок, когда появляется на пороге комнаты Чонгука в среду вечером.       Тот безучастно угукает, продолжая пялиться в сборник заданий по физике, щелкая задачи, как семечки.       Стоит отдать Тэхену должное: натаскал он Чонгука по теме очень хорошо, возможно, омега даже сможет претендовать на пятерку в семестре, если продолжит в том же духе. А сегодня вечером они с Хосоком договорились вместе готовиться к завтрашней контрольной, потому что старший омега плавает в решении задач.       — Ты не надумал зажать Кима в углу и спросить, какого хуя происходит? — спрашивает Хосок, жуя мармелад.       Чонгук мычит, втаптывая ложкой мармеладного червя в банку мятного мороженого, которое в очередной раз заменило ему ужин.       — Я не хочу, — отзывается младший устало, шмыгая покрасневшим носом.       Глаза у него снова мокрые и опухшие, хотя когда Хосок пришел, Чонгук уже не плакал, а с того момента прошло уже пару часов. Нынче все свободное время младший выглядит именно так. Как сопля.       К счастью, свободного времени у него не очень много, и Хосок все делает, чтобы было еще меньше. Ему даже стараться не надо — весенний фестиваль уже послезавтра, репетиций и так нескончаемое количество, а Чонгук скорее удавится, чем покажется перед кем-то в таком виде. Поэтому едва ли кто-то, кроме Хосока, скажет, что с омегой что-то не так.       Перед сном, чтобы отвлечься, Хосок предложил посмотреть любимый мультик, Чонгук согласился, а в итоге лежал под боком и пускал сопли в банку мороженого. Старший омега может и морщился из-за этого мысленно, но друга все-таки было жалко больше, поэтому поглаживал спутанные неуложенные пряди, тяжко вздыхая за компанию.       — Я так устал, пиздец просто, — мямлит младший вдруг снова скуксившимся голосом и принимается утирать побежавшие опять по щекам слезы. — Он мог бы сразу сказать, что у него избегающий тип привязанности и любовь к эмоциональным качелям, я бы даже и не подумал в него так сильно влюбляться.       — Вы ведь даже не разговаривали, — тянет Хосок осторожно.       — Естественно! — Чонгук подскакивает и тянется к тумбочке, на которой лежит рулон туалетной бумаги, отрывает немного и утирает воспаленный красный нос. Сухие салфетки закончились еще два дня назад. — Он же бегает от меня, как от прокаженного.       Омега усаживается по-турецки спиной к экрану, так и не найдя к нему интерес. Набирает полную ложку мороженого и остервенело сует в рот, потом начиная шипеть от холода.       — Вот, блять, вселенная думала: м-м, любовь — классно, пусть влюбится в этого ботана, а то как-то скучно живет, — Хосок даже рот открывает от неожиданности. Чонгук никогда так Кима не называл и ему запрещал. — Теперь пиздец весело живу!       В ход идет новый кусок туалетной бумаги, в который младший агрессивно сморкается.       — Я ему яйца оторву, когда встречу, — хмуро бормочет Хосок, глядя, как разбито Чонгук укладывается комочком, отложив пустую банку мороженого на тумбочку.       Тяжело вздыхает.       В то утро в гостинице они с Юнги были уверены в том, что эти двое начали встречаться, потому что поискать надо было парочку еще более тактильную в тот момент. Держались за руки, спали в автобусе, прижавшись друг к другу, он даже видел, как Тэхен целует хмурый лоб спящего омеги, разглаживая потом морщинки пальцем.       Но Чонгук ничего не сказал, а потом старший понял, что лучше и не спрашивать. Отношениями там и не пахнет.       Их обоих будто подменили. Точнее, Тэхен-то и раньше не отсвечивал, за два года, пока Чонгук старался мельтешить у него перед глазами, омега привык видеть только опущенную в учебник макушку, но он ведь так сильно раскрылся за последний месяц. Он типа… нормальный.       Так хули сейчас из себя строит?       Стал избегать даже Юнги и собственного брата.       Мудак.       Но Чонгук так сильно любит его, что от этого тошно.       И что только у этих альф на уме?       Хосок переводит взгляд на засопевшего заложенным носом друга, который так и заснул, сжавшись в точку, уставший и опухший. Выключив телевизор, старший накрывает его пушистым пледом, чтобы не тревожить, гасит весь свет, кроме любимой космической лампы, и выходит из комнаты.       — Ну что там? — взволнованно шепчет мама Чонгука, выглянув из-за угла.       — Да ничего, — раздраженно отвечает омега, проходя на кухню с мусором, чтобы помыть банки от мороженого. — Заснул, а до этого ревел. Прогресс — сегодня он впервые его оскорбил.       За столом угрюмо пьет чай отец Чонгука. Смотрит в никуда и наверняка уже представляет, как прокручивает альфу, который довел его маленького омегу до такого состояния, через мясорубку. Или заставляет драить унитаз языком. Или простреливает коленные чашечки. Или глаз на жопу натягивает, Хосок не знает, как у них там в армии все устроено.       — Я его заставлю землю жрать, — рычит альфа, подтверждая мысли омеги мгновенно.       И будь он Тэхеном, на этом моменте уже бы брал ложку и повязывал слюнявчик на шею. Потому что с отслужившим в горячих точках бывшим военным он бы спорить не стал.       Удивительно, что с таким здоровенным доминантным альфой в отцах, Чонгук полностью пошел в свою крошку-маму, а от отца только доминантный ген прихватил. Ростом пока не вышел и, наверное, с возрастом уже не выйдет, и внешне совсем не похож — вылитое мамино лицо. Мелкий и нежный омега, поэтому отец стережет его, как сокровище.       И если Тэхен еще не видел отца Чонгука, то его ждет большой сюрприз. Метра два, вот настолько большой.       Мама Чонгука, низенькая худенькая омега, кладет ладони мужу на плечи, прижимаясь подбородком к чужой макушке, и успокаивающе поглаживает.       — Ты не можешь, Гук-и расстроится, — наигранно сожалеющим тоном тянет женщина, заставляя альфу помрачнеть еще больше. — Он же его любит.       Недовольно скривившееся лицо мужчины говорит все за него.       — Когда в четырнадцать лет он объявил о нем впервые, ты мне обещала, что это не надолго, — ворчит мужчина, а потом возмущенно вскидывает глаза на жену. — Два года прошло, мы сдвинемся с пацана этого?       — Да он хороший ведь, — вздыхает Хосок, и альфа смотрит на него, как на предателя.       — Эй, мелочь, я думал мы вместе против этого осла! — мужчина не реагирует на недовольное «Доён!» и подзатыльник от жены. — А ты и с другом его замутил, и на его сторону встал?       Хосок мгновенно багровеет от упоминания Юнги, с которым мужчина их спалил, когда забирал после поездки в Пусан, а потом подъебывал всю дорогу. Выполнял, так сказать, работу Чонгука, которую тот в попытках сокрытия похмелья был выполнить не в состоянии. Вот уж точно по чему точно можно сказать, что эти двое родственники. Буллить всех вокруг — это у них в крови.       — Ладно, мне домой пора, — тараторит Хосок, быстро сматываясь с кухни, под тихий смех Чон Ханыль и скисшее лицо ее мужа.       На кухне виснет тишина, прерываемая только недовольным рокотом альфы, к спине которого прижимается жена, выпуская успокаивающий феромон, который всегда превращал этого большого мужика в плюшевого мишку. Он, наконец, немного грустно вздыхает, обнимая руки женщины у себя на груди.       — Когда они успели вырасти? — спрашивает тихо.       Омега может только печально улыбнуться и промолчать.

***

JK — decalcomania

      Просыпается Чонгук как обычно разбитым и невыспавшимся. В школу идти сил нет никаких, не хочется даже вылезать из-под теплого пледа, потому что ночами в конце мая все еще прохладно, а окно у него комнате открыто нараспашку, так что слышно уже противно жизнерадостно поющих птиц и шелест молодой зеленой листвы на деревьях под окном.       Раньше его всегда вдохновляло проснуться на рассвете, пока в комнате еще полумрак, потому что окна выходят на запад, и подышать умопомрачительным запахом лета, которое он всегда так сильно ждет. Не смотря на высокую влажность, жару и частые дожди, летом будто все идет легче. Даже учиться всегда приятнее. И запах его всегда так приятно раскрывается в теплом воздухе, будто сам омега расцветает.       А сейчас он смотрит опухшими глазами на отражающие восходящее солнце окна соседнего дома, и весь мир ему не мил. И сраные громкие птицы, и слишком яркое солнце, и слишком влажный противно липнущий к коже воздух.       Фу.       Вместо призывно раскрытого окна с вкуснопахнущим воздухом, Чонгук выбирает сползти с кровати, поправляя задравшуюся пижаму и спутанные волосы, и плюхнуться на мягкий стул перед письменным столом. Он кладет тяжелую голову на прохладную поверхность лежащей на столе пленки и затихает на пару минут. Потом не глядя тянется к настольной лампе и нажимает кнопку, освещая снимки под пленкой, и перед глазами сразу появляется любимая улыбка и спрятанные под стеклами очков глаза.       Эта фотография с детской площадки лежит здесь уже год, и за это время пересчитать нельзя, сколько раз Чонгук сидел вот так, рассматривая ее со всех ракурсов. Так же, как и всегда, он тянется к ней ладонью, осторожно касаясь чужого лица на снимке кончиком указательного пальца, и от этого действия почему-то сердце болезненно сжимается.       Не фотография ему нужна, совсем не она.       Никогда в жизни больше он не сможет насытиться, как раньше, крупицами информации и случайно раздобытыми фотками с чужих страниц. У него теперь и собственная фотопленка забита сделанными незаметно и в открытую снимками, видео, на которых слышно голос и смех, а от этого все равно не легче ни каплю.       — Что с тобой? — спрашивает неслышно у фотографии, накрывая ее ладонью, будто хочет ощутить от нее тепло, к которому дурацкий альфа успел приучить.       Плакать с утра в планы не входило, поэтому Чонгук заставляет себя успокоиться, встать и пойти в ванную. На кухне папа готовит завтрак, судя по запаху — чонгуковы любимые блинчики. Дверь в родительскую комнату плотно закрыта, значит мама еще спит, поэтому омега старается не шуметь. Спокойно собирается в школу, завтракает с папой, который и поесть-то ему предложил так аккуратно, будто Чонгук душевнобольной.       Это заставило сегодня наконец улыбнуться.       Из дома выехали специально сильно заранее, чтобы заехать в кофейню и поболтать, сидя в машине, с видом на парк. Хотя с «поболтать» у омеги в последнее время туго. Раньше щебетал отцу на ухо обо всем, что в голову приходило, а теперь совсем притих, сидит молча, слушает тихую музыку и шелест шин проезжающих мимо машин.       — Все альфы такие идиоты, пап? — нарушает молчание омега, раздраженно царапая ногтем пластиковый стакан с бабл-ти.       Мужчина усмехается, переводя взгляд на сына, который действительно ждет от него ответ.       — Любой альфа, который подойдет к тебе, будет для меня автоматически идиотом, пока не докажет обратное, — отвечает с недовольными нотками в голосе, и Чонгук фыркает.       «Любой альфа».       Да тут с «не любым» черт ногу сломит, а папа еще на что-то надеется.       — Но если хочешь знать, то точно таким же идиотом был и я, когда мы только познакомились с твоей мамой.       Чонгук кивает, закатывая глаза. Конечно, он знает историю о том, как мама год упорно ходила хвостиком за взрослым альфой, который отбивался от нее, как мог, аргументируя это тем, что с его опасной работой на крепкие отношения, которых той так хотелось, можно не рассчитывать. А потом все равно рискнул и вот, результат этих отношений сидит рядом на своем законном месте принца-пассажира, пуская нюни по такому же придурку, как его отец.       Не удивительно, что Чонгук выбрал именно такого осла. Вот вообще не удивительно. Он же весь в свою маму.       Доен сочувствующе смотрит на унылого сына, который, конечно, выглядит как обычно, но он все равно знает, что Чонгук мастер маскировки, который закрывается, как ракушка, стоит лишь чуть сильнее надавить. И он строил такие отношения с сыном, где тот будет впускать его в круг самых близких людей, кирпичик за кирпичиком. Но наблюдать за всем этим из первого ряда оказалось больнее, чем он мог себе представить.       У ворот школы омега выползает из машины нехотя, перед этим крепко обняв чмокнувшего в макушку отца, и к зданию идет уже оживленнее, выпрямляя спину, расправляя плечи и натягивая на лицо привычную легкую улыбку, когда здоровается со знакомыми. Держать себя в руках становится сложнее, когда он встречает по пути на урок друзей Тэхена и на секунду больше всего надеется, что он будет среди них, но чуда, как обычно, не происходит.       — Эй, привет, Чонгук-и! — кричит Ушик, размахивая руками, и Чонгуку приходится подойти к ним ближе, чтобы поздороваться, как следует.       Ему от этого почему-то неловко, будто он влезает в чужую компанию, частью которой больше не является, потому что связующее звено утеряно. Это чувство обычно притупляется, когда во время обедов рядом с ним Хосок и Юнги, которые сейчас черт пойми где, опять, наверное, лижутся под лестницей.       — Какого хрена этот черт очкастый творит, а? — интересуется Соджун, и улыбка с лица Чонгука сползает окончательно.       Он неопределенно пожимает плечами, мрачнея на глазах. Ну что тут еще сказать? Определенно он исполняет какую-то хуйню.       — Заперся в лабораторию с утра пораньше, даже бошки не поднимает, — продолжает уже Ушик. — Вы так сильно поругались? Неделю уже ваших зажиманий не видел, чего такое-то?       Чонгук чувствует, что до добра этот разговор его не доведет, потому что любой вопрос сейчас — это спусковой крючок к автоматическому бешеному накручиванию самого себя до состояния «отпиздить бы пару пидоров», и обратного пути нет. И чем больше омега об этом думает, тем быстрее впадает в ярость.       — Не знаю я, что у него в голове творится, — рычит он, невольно выбросив шквал агрессивных феромонов. — Пошел он к черту!       По-человечески хочется сейчас просто сесть на пол и разреветься, и ныть вот так, пока все запас негатива не исчерпается полностью. Проблема лишь в том, что у Чонгука там, видимо, вечный производящий его механизм, который запускать не надо было.             — А чего мы тут разорались? — сзади подходит Хосок, еще издалека почуявший едкий малиновый запах. — В порядке у нас все. Да, Чонгук-и?       Чонгук сжимает губы в полоску, отчего надуваются красные от гнева щеки, и отворачивается, складывая недовольно руки на груди. Он не хочет даже знать, какая степень недоумения или сочувствия сейчас написана у них на лицах. Тошно.       День изначально пошел по пизде, но Чонгук все надеялся, что его состояние выравняется, а вселенная перестанет сыпать ему затрещины одну за другой. Они же с ней уже должны были стать лучшими подружками.       Третьим уроком физики они написали контрольную, перед которой учитель Ван даже пожелал ему удачи (весь урок Чон чувствовал, что Тэхен сидит за стенкой), потом впервые пообедали на открытой к лету поляне во внутреннем дворе школы. Обеденные столы расставили под деревьями в тенечке, погода была просто потрясающая.       Противно потрясающая блядская погода, которая бесила Чонгука еще больше. Ему жизненно необходимо пореветь, глядя на заливающий улицы ливень и серое грозовое небо.       И все это так сильно напрягало, что сил не было просто никаких. Оставалось пережить два урока и генеральный прогон фестиваля, когда незадолго до конца перерыва к нему подошла девочка из класса помладше.       — Ты ведь Чонгук? Учитель Ван попросил к нему зайти. Сейчас.       И что-то в ее сочувствующем тоне заставляло омегу дрожать коленками по пути в кабинет физики.       Как оказалось, не зря.

***

      Штаны просиживать в лаборантской у дяди, пялясь пустым взглядом на одну и ту же страницу учебника по сопромату для третьего курса, стало уже привычным досугом. Бета лишних вопросов не задавал, у него на них не было времени, постоянно мотался по своим учительским делам или вел уроки, а к Тэхену заходил только для того, чтобы взять нужные для занятий приборы. В эти моменты альфа для вида переворачивал очередную непрочитанную страницу, и пялился уже на нее.       Иногда приспичивало и он собирал какие-нибудь простые приборы типа радио и ловил северокорейские переговоры, писал новый код для своего музыкального прибора, который обеспечил ему поступление в университет, или просто смотрел в окно.       И постоянно, не переставая, он думал. Об одном и том же. Об одном и том же человеке.       И его буквально распирало от желания надавать самому себе пощечин.       Ведь только так получалось задавить в себе желание пойти к Чонгуку и рассказать все как есть.       В то их первое утро вместе Тэхен проснулся от того, как жутко жарко ему было. Не удивительно: окно в комнате было плотно закрыто, кондиционер не работал, а на груди у него спал горячий как печка омега. Спал Чонгук крепко, надув припухшие с вечера губы, а когда проснулся, сразу же начал жаловаться на все живое и убегать из объятий, весь мокрый и помятый. Его такого хотелось затискать еще больше, но свежий воздух, холодная вода и таблетки от похмелья были нужнее. Поэтому Тэхен совершенно влюбленно чмокнул его в плечо и ушел.       А когда они снова встретились, то альфа уже не имел на него никаких прав.       Целовать его, обнимать, брать за руку и называть своим.       Чонгук все забыл.       Опьянел так сильно, что прошедшая ночь стерлась из памяти, и вот, пару часов назад Тэхен держал его в руках, крепко прижимая к себе, не собираясь никому отдавать это сокровище, а теперь младший испуганно заглядывает в душу и спрашивает, не натворил ли он чего лишнего. С такими огромными глазами, что, вероятно, новость о том, что он в таком состоянии отобрал у ребенка конфетку, разбила бы ему сердце.       Поэтому бить альфа решил свое.       Кроме того, свидетелей было слишком много, он не мог сказать при всех, что Чонгук буквально трахнул его через одежду, а потом целый час обнимался с унитазом.       «Врать нехорошо, хен-и».       Но ему пришлось.       Он пообещал себе, что просто дождется подходящего момента и расскажет все Чонгуку, когда сам это все переживет.       А потом его сознание захватил гон. Такой болезненный и невыносимый, что он на стену лез в попытках унять режущее до боли возбуждение. На висящей у него в комнате перекладине он подтягивался в любое время дня и ночи сумасшедшее количество раз — мышцы ныли ужасно, а ладони сдуру стер в кровь. Сокджин, увидевший его руки случайно, когда они столкнулись у ванной, испуганно закричал, что брат задрочился до мозолей.       В душе Тэхен мог целый час стоять под холодно водой, а потом все равно прикоснуться к себе пару раз ноющей ладонью и мгновенно кончить, сильно и долго, так что даже болезненный стон в себе удержать не получалось. Потом весь дрожащий от холода снова запирался в комнате, и трясся, забившись под одеяло, то ли от того же холода, то ли от растекающегося по мышцам напряжения. Член все равно стоял, будто альфа таблеток нажрался.       К слову, блокаторы, которые он пил уже второй год, с тех пор как у него прошел первый гон, перестали помогать, словно их заменили на аскорбинки. Сходить к врачу, сдать анализы и подобрать новый препарат не было никакой возможности, поэтому Тэхен продолжал их пить, надеясь на какое-то чудо.       Лежа ночью без сна, он поддавался себе позволял побыть с собой ласковым. Закрывал глаза, а под веками лишь один образ — его Чонгук. Касающийся его своими небольшими, котеночными ладонями; шепчущий всякое на ухо, как змей искуситель; восседающий сверху или распластанный на кровати; ласково подставляющий под руки свои плавные мягкие изгибы или грубовато прижимающий к постели; нежный и горячий, дерзкий и возбуждающий. В голове альфы и в тяжелых снах он касался его всем телом сразу, собирал губами болезненный жар с кожи, облегчая страдания, двигался правильно, в четком ритме, подставлял свое тело под кусачие поцелуи, умопомрачительно пах, а главное, точно так же сносяще голову протяжно выстанывал желанное «Тэ».       Тэхен ненавидел и обожал эти моменты.       Давал себе пощечины, вспоминал, сколько Чонгуку лет, заставлял себя думать о том, что они оба еще школьники, злился на себя за грязные мысли, отвлекался физическими нагрузками.       А думать все равно ни о чем другом не мог. Тем более, ни о ком.       Омега был в его голове постоянно. Пока Тэхен лежал в постели, фантомное тепло касалось ладонями его спины; пока замерзал в душе, мечтал прижаться к горячему телу: пока убивал себя на перекладине, вместо собственного рыка, в ушах стояло сбитое дыхание Чонгука, сидящего на его бедрах с горящими пьяными глазами.       Эта картина вообще будто отпечаталась на обратной стороне век, отказываясь покидать периферию мыслей даже на секунду.       Чонгук был с ним везде и постоянно.       Был и есть.       Гон прошел, Тэхен сам себе объяснил это бешеное состояние сильным гормональным всплеском на фоне первого опыта с омегой. Какого-никакого, но опыта.       После гона в школу вышел уставшим и измотанным, родители даже предлагали до конца недели дома посидеть, но крыша в четырех стенах, где никаких мыслей, кроме Чонгука, не появлялось, начала ехать конкретно. Нужно было просто выйти в люди, проветрить мозги и вздохнуть свежего воздуха. Увидеть омегу?..       Определенно да.       Никогда еще в жизни альфа не шел в школу таким напряженным, будто его там убивать собирались. Ходил по школе и весь день ощущал фантомный свежий запах малины, накручивая себя еще больше — он определенно умом тронулся. Тронулся умом и в тот день закрылся у дяди в лаборантской в первый раз.       Просидел там один день, сам не понял зачем, на второй день подумал, что не сможет объясниться и спрятался снова. Вел себя, как полный идиот. За выходные, пялясь в целую кучу непрочитанных сообщений от любимой «кротовухи», нашел в себе силы вылезти из берлоги и выйти в люди, но...       Но когда почувствовал его в столовой, а потом увидел Чонгука, то напряженная струна терпения лопнула — не каждый день он открывает в себе способность улавливать запах омеги с расстояния в метров тридцать, посреди наполненного другими людьми и запахами шумного помещения.       Он сбежал, как трус. Опять.       И когда уходил, по одному взгляду на омегу понял, что разбить только свое сердце не получится. Чужое в тот же момент оглушительным треском заполнило голову, не давая даже повода придумать, по которому ему вдруг понадобилось уйти. Просидел тогда почти весь перерыв в коридоре, пытаясь унять дрожь в теле.       Большой, сильный и умный альфа — а испугался маленького омегу так, что коленки затряслись. Смешно.       Хотя испугался он скорее своей реакции. Стоило увидеть его такого красивого и родного, в голове сразу пронеслись картинки того, как хорошо держать его в своих руках. Как хорошо, когда он рядом мягкий и податливый, шепчущий о любви и доверяющий на все сто два процента. Просящий помощи, заботы и защиты.       На секунду сознание помутилось и Тэхен сбежал. Зачем-то.       А потом начал делать это постоянно и не только с Чонгуком. Он знал, что разговор с ним неизбежен, он сам его хотел. Но рассказывать о том, что между ними было оказался не готов. Что если омега сказал бы, что все это было ошибкой? Что если он вовсе не хотел бы об этом знать?       С другой стороны: что если бы Чонгук посмотрел бы на него своими невозможными глазами, склонил голову к плечу и улыбнулся так же, как улыбался в ту ночь. Прильнул в объятия, уткнулся носом в грудь и сказал, что Тэхен полный дурак, раз отпустил его после всего. И альфа бы больше никогда его не отпускал.       Но он сбежал.       И объяснять теперь придется в разы больше. А к этому он не готов еще больше.       С такими мыслями он снова оказывается с понурой головой в кабинете дяди. А тот почему-то понимает его с одного взгляда и не прогоняет. С тех пор Тэхен проводит там вообще целые дни безвылазно. Иногда ходит на уроки, но и большую часть расписания пропускает. Загружает себя работой, чинит и чистит приборы, наводит порядок, делает какие-то сумасшедшие чертежи или просто пялится в одну точку, как сегодня.       И время от времени чешет зудящее на коже яркое даже спустя почти две недели пятно.       На груди, прямо там, куда его случайно укусил Чонгук.       Сначала показалось, что засос, и даже от этого у альфы отлетала башня во время гона. А потом спустя часы разглядывания заметил едва заметные царапины от клыков — вот почему метка держится так долго, Наверняка и сущность доминантного омеги играет роль. Укус сойдет конечно, но не сразу.       Он снова едва заметно пульсирует с самого утра, поэтому Тэхен не может сосредоточиться буквально ни на чем, не идет ни на один урок. А когда на третьем уроке класс Чонгука приходит на физику, буквально задыхается от того, как ярко омега пахнет, будто у него течка. Все сорок минут чужого урока альфа сидит, уткнувшись лбом в стол, держит ладонь у сходящего с ума сердца и упивается любимым запахом. Не может даже двинуться — не дай Бог издать лишний звук и обнаружить себя.       Сидит и просто дышит.       Когда в очередной раз в лаборантскую заходит учитель Ван, Тэхен отлипает от прожженной взглядом страницы и хочет позвать его пойти пообедать в кафешку недалеко от школы, в столовую-то он теперь не ходит.       — Дядя, может… — он застывает посреди фразы, когда медленно оборачивается и натыкается на холодный взгляд зеленых глаз. — Ёна… Откуда ты здесь?       Тон у него едва ли заинтересованный, скорее резко потухший. Однако он относится к девушке с долей настороженности, потому что обычно за собой она тянет ворох неприятных событий вроде накормленной песком девочки в начальной школе, пролитого на его книги чая во время семейного праздника или испорченной огромной картины Чонгука.       Последнее заставляет едва заметно погрустнеть — буквально все в его жизни теперь рано или поздно приводит к омеге. От него не скрыться.       От себя самого тоже.       — Привет, оппа, — улыбается одними губами Ёна, перебирая пальцами зажатую в руках стопку бумаги. — Ничего особенного, учитель Ван попросил отнести бумажки.       Она кладет на край рабочего стола учителя, вероятно, чьи-то работы, и Тэхен просто кивает, сразу отворачиваясь, чтобы она не подумала продолжить разговор. Хотя он почему-то уверен, что это неизбежно — Ёна наверняка пришла сюда не просто так.       Его мысли подтверждаются, когда стук небольших каблуков сопровождает приближающиеся шаги, и Тэхен напрягается струной, когда на плечо опускается чужая ладонь.       — Чем занимаешься? — омега проводит длинными бордовыми ногтями от плеча до локтя и обратно, и Тэхен чувствует…       …ничего.       Абсолютно пустое и холодное ничего. Ему не нравится чужое прикосновение без спроса, но в целом на него абсолютно все равно. Ему не становилось жарко от одной мысли, что его касаются, мурашки не разбегались от чужих рук, сердце не выбивает дух из грудной клетки.       Стало вдруг совсем паршиво.       Ёна липнет к нему с самого детства, но именно сейчас Тэхен впервые не стоит столбом в ожидании, когда же все закончится, а раздраженно сбрасывает с себя чужую ладонь.       Девушка ни в чем не виновата, и на альфе даже становится стыдно, за свое поведение, но он уже на автопилоте поднимается из-за парты, бросая учебник и выходит из комнаты, оставляя растерянную и озлобленную Ёну одну.       Уходит в уборную и умывается пару раз. Дышит у открытого окна, вглядываясь в весеннее небо. Жалеет, что рядом нет Юнги, у которого можно было бы взять сигарету.       От друзей и брата он тоже скрывается, хотя с последним это делать крайне проблематично, потому что тот скребется настойчиво за стенкой соседней комнаты каждый вечер, но в открытую не суется. Они бы, конечно, сразу начали вправлять Тэхену мозги, может быть, притащили бы к Чонгуку за шкирку, но он так не хочет. Тогда он совсем растеряет веру в собственные силы.       Он сам варится в своих мыслях, ему от них плохо, но они его. Пусть он пока не знает, как с ними бороться.       Когда возвращается, то в лаборантской уже никого нет, Ёна ушла, на столе дяди лежат в стопках бумаги, его учебник открыт на той же странице.       Тэхен вздыхает.       Достает с одной из полок коробку со старыми микросхемами, берет щеточку и принимается кропотливо их чистить, чтобы разгрузить голову. Иногда он чувствует, как начинает жечь пятнышко на груди, и от этого нервное напряжение только растет.       Хотя это и беспочвенно — этой метке уже почти две недели, уже скоро заживет. Да и небольшая она совсем, не метка даже, а так… ну… меточка.       Дядя заходит в лаборантскую, берет со стола одну из стопок контрольных, вчитываясь в номер класса.       — Ну-ка посмотрим, что тут написали… — бормочет мужчина себе под нос, не обращая внимания на Тэхена, и выходит назад в класс.       До большого перерыва остается несколько минут, когда бета начинает о чем-то возмущено причитать, расхаживая по кабинету. Он открывает дверь в шумный коридор и кричит первому попавшемуся студенту:       — Чон Чонгука сюда позови.       Тон его отнюдь не доброжелательный. Сердце Тэхена ухает вниз и разбивается сотый раз за день.

***

Adele — Lovesong

      Взволнованный кислый запах Тэхен чувствует еще из коридора. Меточка на груди едва заметно зудит, и альфа прижимает к ней трясущуюся ладонь, ловя еще и свой бешеный пульс.       Боже, он так сильно хочет Чонгука увидеть.       — Учитель Ван? — Тэхен слышит его голос спустя столько времени и мурашки ползут по затылку, поднимая волосы дыбом.       — Чонгук! — начинает дядя с наезда, и альфа напрягается, резко вставая. Ему не нравится, когда с (его) омегой говорят таким тоном. — Скажи мне, ну ты издеваешься?       То, как младший резко холодеет чувствуется даже в другой комнате. Сердечко наверняка бьется, как ненормальное.       — Что?.. — растерянно выдавливает Чон, и Тэхен легко может представить, как удивленно распахнуты его большие блестящие глаза и мягкие губы.       — Тринадцать баллов из ста, Чонгук, — с упреком говорит бета, кивая на свой стол, где лежат бумаги с контрольными.       — Постойте… — И это при том, что я знаю, что ты знаешь все это, — перебивает учитель, тыча пальцем в испуганного омегу. — Ты ведь решал все это при мне. И что я вижу теперь? Половину заданий ты решил на отвали, вторую вообще проигнорировал. Чем ты занимался весь урок?       Тэхен обнаруживает себя заставшим посреди лаборантской и голубоко дышащим чужим феромоном в бесплодных попытках успокоиться. О каком спокойствии вообще может идти речь? Он встряхивает кудрявой головой и тихо ступает к двери, впиваясь в чужую маленькую фигуру взглядом, как только ему становится видно Чонгука. Тот стоит к нему спиной, заметно вжав голову в плечи и стиснув ладони на лямке кожаного рюкзака, болтающегося на одном плече.       — Учитель Ван, это… какая-то ошиб…       — Ты решал это при мне, — перебивает бета, хватая со стола работу омеги и протягивая ему.       Тэхен впервые видит, чтобы его бойкий Чонгук был таким тихим и забитым. Он же всегда прет, как танк, спорит, упрямится, громко доказывает свою правоту, знает себе цену и никогда не уступает в ущерб себе. Он сильный омега, хотя на вид еще ребенок. Он яркий и шумный, за таким хочется последовать куда угодно.       И он Тэхена омега.       И сейчас альфе хочется обнять его, позволить на себя опереться, спрятаться и немного отдышаться.       — Это что, акт протеста против нашей семьи? — вдруг колко выдает дядя, и Тэхен видит, как крупно вздрагивает Чонгук.       Он сам не ожидает, что бета способен сказать нечто подобное: противное и несправедливое. Чонгук ведь совсем не такой, он не злой и не мстительный, не несущий никакого разрушения.       Ну, в истинно плохом смысле.       Да, он вспыльчивый. Да, прямолинейный. Но совершенно точно он никогда бы не стал целенаправленно кому-то вредить, чтобы навредить.       — Перестань.       Чонгук вздрагивает еще крупнее, когда за спиной у себя слышит недовольное рычание и застывает на месте, кажется, переставая даже дышать.       Дядя переводит на Тэхена нечитаемый взгляд, давно увидев его вышедшего в класс.       — Тэхен, это не твое…       Он резко замолкает, округляя глаза, когда из груди Тэхена раздается гудящее тихое рычание. Свои эмоции альфа не контролирует, видимо, еще от гона не отошел, но ему крайне интересно, что в этот момент у него на лице читается, потому как испуганный кролик замерший Чонгук, медленно оборачиваясь, сжимается до размеров песчинки и вздрагивает, стоит ему посмотреть в глаза старшему.       Омега прерывисто вздыхает, будто хочет всхлипнуть или вскрикнуть, но не издает ни звука. Его большие глаза стремительно наполняются слезами и Тэхену хочется ударить себя или, что еще хуже, дядю, но это, вероятно, напугает Чонгука еще больше.       Тот же пялится на него бездонными глазами, кроме которых, кажется, на его лице и нет ничего больше, настолько они сейчас огромные.       Альфа не знает, дернуться к нему или, как обычно, от него. Пока у него рычание идет из груди, он даже рот боится открыть, иначе звук станет еще громче вырываться из глотки. Дядя прочищает горло, напоминая о своем присутствии, и омега вздрагивает, расширяя глаза еще больше. Чонгук дергается, хватая рюкзак покрепче и пулей вылетает из кабинета, только волосы успевают подпрыгнуть, распыляя кисло-сладкий запах забродившей ягоды.       Спустя секунду в классе виснет мертвая тишина, рычание прерывается растерянностью, Тэхен смотрит пустым взглядом на то место, где стоял его маленький Чонгук. Учитель Ван тяжело вздыхает, прикрывая глаза ладонью.       — Ну и посмотри до чего ты его довел? — укоризненно ворчит бета, и Тэхен хмурится.       Щеки Тэхена заливает стыдливый румянец. Кошмар какой: устроил сцену при дяде, напугал Чонгука. И это без учета того, что он прятался от него почти две недели как кисейная барышня.       Ну и зачем он такой ему?..       — А ну, сучара, прекрати думать то, что щас думаешь, — шипит на ухо из неоткуда взявшийся Юнги и хватает за шиворот, прижимая к стене. Тэхен широко распахивает глаза: для его роста у друга неожиданно много силы. — По еблищу твоему скорбному вижу, что какую-то хуйню решил.       Тэхен испуганно смотрит на дядю, который, злющий как собака, топчется у своего стола, делая вид, что потока нецензурной брани изо рта Юнги он не слышит.       — Ты… Ты чего… — мямлит Тэхен неуверенно.       — Это мой вопрос! — гаркает альфа, встряхивая его за ворот рубашки. — Ты что творишь, долбоящер? Тоже мне нашлась недотрога. Ты не врубаешься, что можешь его потерять? Ты думаешь, он вечно будет за тобой таскаться, пока ты яйца мнешь?       Альфа испуганно расширяет глаза.       Юнги перед ним настолько бешеный, что у него краснеют глаза, а он в целом не склонен к проявлению негативных эмоций, он по жизни на расслабоне.       Однако, Тэхена пугает не это. Он вообще едва ли видит лицо друга перед собой. Вместо этого у него перед глазами заплаканный испуганный Чонгук, который убежал неизвестно куда, остался совсем один и заслуживает, как минимум, того, чтобы знать правду. Ничего не понимающий и брошенный им омега. Он последний человек на планете, который заслуживает такого скотского отношения.       Юнги прав: он — конченый мудак. А Тэхен знает, что друг так думает, это у него на лбу написано последнюю неделю.       Ким уверенной хваткой за запястья отнимает от себя руки альфы и отталкивается от стены, которой его так настойчиво прижимали. Молча разворачивается и выходит в коридор, где у окна, скрестив руки на груди, стоит Хосок и смотрит так враждебно, что мурашки пробегают по позвоночнику. Смотрит, но ничего не говорит и за Чонгуком не уходит. Знает, что сейчас это должен сделать Тэхен.       Сначала альфа думает, что должен что-то сказать, но он лишь судорожно выдыхает, уловив в воздухе едва заметные нотки переспелой малины. Поэтому он срывается с места, не зная, куда пойти. Просто несется вперед, раздумывая, куда его маленький омега мог спрятаться.       Конечно, он захочет забраться подальше, почувствовать себя в безопасности и без лишних глаз побыть наедине с собой. Где-то… в укромном месте.       Все кабинеты в школе, скорее всего, заняты, а если и есть свободные, то едва ли кто-то разглашает подобную информацию. Закутки под лестницей отпадают сразу — Чонгук слишком брезглив и не раз об этом говорил. Уединение в туалете вряд ли можно найти даже во время урока — не вариант.       Куда Чонгук мог забраться?       В какое-нибудь место, где ему было бы комфортно, где он не встретил бы какого-нибудь участливого преподавателя или нерадивого, желающего доебаться прогульщика.       Ноги сами выводят его к соединительному коридору между корпусами.       Над головой будто загорается лампочка.       Наверняка Чонгук спрячется в месте, которое хорошо знает. В мастерской.       Альфа сразу вспоминает это небольшое помещение, больше даже похожее на гримерку. С маленьким старым диванчиком, столами с красками, банками, кистями, тканями, инструментами, заставленное холстами и декорациями… Там ведь буквально ступить негде!       Чонгук точно там.       Наверное, чтобы сократит путь, он вылетел из здания через главный вход и побежал в сторону спортивного комплекса через улицу, вместо того, чтобы петлять коридорами и ходами.       Поэтому Тэхен выбирает именно этот путь. Чонгук должен добраться до места назначения, обустроить себе комфортное укромное место и пережить пик своей истерики без лишних глаз. Он почему-то уверен, что тот закроется, если потревожить его сразу же.       Юркий омега передвигается быстро, но Тэхен все равно дает ему время спрятаться. Чтобы когда он нагрянет в точное место, тот не захотел сбежать.       Еще на подходе к запасному выходу концертного зала, который ведет прямиком за кулисы к спрятанным там гримеркам и карманам, у Тэхена начинают дрожать руки. Он сжимает их в кулаки, бесшумно толкая пластиковую пожарную дверь, проскальзывая в кромешную тьму.       Сражу же понимает, что был прав — пахнет Чонгук ярко.       Окон в зале нет, все освещение выключено, но Тэхен привык к тому, что его глаза не особо трудятся, поэтому нашаривает правой рукой стену и продвигается вперед.       Третья деревянная дверь, выкрашенная во все цвета радуги, после того, как на нее перевернули стеллаж с красками, обклеенная стикерами с котиками, посредине которой гордо красуется прибитая здоровенным гвоздем фоторамка с фотографией кубка Весеннего фестиваля — Чонгук сказал, для мотивации.       Под дверью, порог которой пришлось выдрать, чтобы вынести высокие декорации, теперь большая пятисантиметровая щель, откуда льется теплый тусклый желтый свет — в темноте Чонгук сидеть не любит, но и яркий искусственный свет не уважает.       Тэхен подходит к двери, мягко опуская ладонь на ручку и медленно нажимает, делая последний судорожный вздох.       Внутри на первый взгляд никого нет.       Старый диванчик в углу пуст, никто не сидит ни за одним столом, на сундуке никого, даже в большой коробке с тканями, где однажды спал Юнги, никого не видно. Тэхен заглядывает за дверь, на случай если Чонгук сидит в обнимку со швабрами, но и там его нет.       Омегу сдает невовремя вырвавшийся всхлип, который, впрочем, не было смысла скрывать.       Тэхен его чувствует. И найдет везде.       Рано или поздно он бы все же заглянул за все еще стоящую у стены лепнину из пионов. Декорация опирается на стену под углом, и пространства, образовавшегося за ней, оказалось достаточно, чтобы постелить туда узкий матрас неизвестного происхождения, на котором и сидит Чонгук.       Тэхен приближается медленно, заглядывая в тускло-освещенный угол и отчаянно вздыхает, когда видит сжавшегося в комок заплаканного омегу.       К такому зрелищу он оказался совершенно не готов.       Чонгук сидит в укрытии, как в зайчонок в норке. Прижав к груди колени, он уткнулся в них лицом, сверху прикрывая голову руками. Его плечи мелко дрожат, носки ступней, с которых он сбросил ботинки, трогательно поджаты, побелевшие пальцы сжимают волны волос.       Тэхену было бы гораздо проще, если бы Чонгук сорвался на него: накинулся с кулаками, накричал или просто обматерил — тогда это было бы в его стиле. Но тот сидит молча, даже не дергается, когда альфа появляется рядом.       В узкое пространство он не влезет, даже не пытается. Поэтому подходит ближе и опускается прямо на пол, откидываясь на стену. Локтями упирается в колени и тяжело вздыхает.       Сидят в тишине они несколько минут, на протяжении которых Чонгук периодически громко всхлипывает и иногда так же устало вздыхает. Но упрямо не двигается.       Тэхену хочется притянуть его к себе, хотя бы спиной к груди, обнять хрупкие плечи, наверняка замерзшие (от стены идет холод), разгладить немного спутавшиеся волосы, зарывшись в шелковистые пряди пальцами. Повернуть к себе.       Тэхену нужно увидеть его глаза.       Эти маленькие вселенные, сводящие с ума с того момента, как впервые в них заглянул.       — Выслушаешь меня? — шепчет Тэхен, и этот шепот кажется слишком громким для тишины, установившейся между ними.       Чонгук не реагирует. Шмыгает шумно носом, не двигается, но и сбежать ведь не пытается.       Наверное, он согласен.       Тэхен молчит еще какое-то время, не зная, с чего начать.       — Чонгук-и… — выдыхает с болезненной нежностью, поворачивая к омеге голову и впиваясь взглядом в дрожащую фигуру. — Прости меня, маленький.       Тот от непривычного обращения крупно вздрагивает, пугается этого и сжимается еще больше, опуская голову ниже.       — Я… черт, я не знаю с чего начать, — альфа судорожно выдыхает, зачесывая одним движением волосы назад, и сжимает крепко пряди в кулаке.       Что ж.       Терять ему нечего.       — Я… я люблю тебя, Чонгук. — Тэхен зажмурившись, выдыхает быстро, не давая себе времени передумать. — И я знаю, что не заслуживаю тебя. Я повел себя отвратительно. Я мудак, малыш.       Тэхен закрывает глаза, которые вдруг начало жечь и сжимает руки в кулаки.       Какой же он идиот.       Как же все неправильно.       — Я трус, — продолжает, — и я так подвел тебя. Ты заслуживаешь знать всё…       Тэхен переводит сбившееся дыхание, утирая потекший нос кулаком. Он снимает с носа очки, складывает их и кладет в нагрудный карман.       Он переводит размытый взгляд на Чонгука, проверяя реакцию, и она и правда есть. Омега поднял голову и уложил ее теперь на сложенные на коленях руки.       — Те дни в Пусане… Были самыми лучшими в моей жизни. Из-за тебя.       Альфа укладывает руку на пол, совсем рядом с закрывшимся младшим, и пытается уловить кончиками пальцев хотя бы крупицы того тепла, которого в Чонгука через край, которое грело его теплыми лучами и улыбками каждый день, которое теми поцелуями в последнюю ночь в Пусане заставляло почувствовать себя любимым, нужным и правильным. Без которого теперь холодно и плохо. Просто паршиво.       — Но там произошло кое-что, из-за чего я боюсь ты не захочешь меня видеть. И я… я скрывался от тебя, потому что испугался… я так боялся тебя потерять, что отдалился сам. Но я не хотел этого, правда, я…       Он боязливо поднимает руку. Кончики пальцев подрагивают, когда он приближает их к чужой узкой спине и касается плеча. От Чонгука разит напряжением, он учащенно дышит, и приподнимает голову, едва поворачивая ее к Тэхену. Взгляду открывается мокрая от слез щека и склеившиеся ресницы. Он дышит через приоткрытые розовые губы, и альфе нужно лишь немного приподнять руку с его плеча, чтобы их коснуться, но он этого не делает.       — Я соврал тебе, маленький, — шепчет хрипло Тэхен, не отводя взгляда от чужого профиля.       Альфа поджимает губы, пылая щеками у ушами так, что их начинает жечь. От неловкости у него скручивает все внутренности и в какой-то момент он думает, что не сможет ничего сказать. Но Чонгук вдруг отмирает и начинает шевелиться. Он медленно оборачивается, впиваясь в лицо Тэхена широко распахнутыми стеклянными глазами.       — Соврал?..       Альфа в одно мгновение теряет дар речи. Младший поворачивает голову еще немного, опуская затравленный взгляд. Тэхен глупо хлопает глазами, впитывая в себя его мягкие черты: припухшие от слез глаза, красные мокрые щеки и блестящие вселенные зрачков, в которых утонуть бы, да омега прячет их от него. Рука, до этого лежавшая на плече, тянется в щеке. Чонгук поджимает губы, но не уходит от движения, поэтому альфа осторожно прикасается костяшками к бархатной коже, ощущение которой успело забыться кончиками пальцев.       Омега прикрывает глаза и из-за этого с ресниц падают еще слезинки, и Тэхен тут же стирает их шершавой ладонью. Из Чонгука рвется тихий надрывный всхлип, который тут же растирает мелкие осколки, оставшиеся от сердца альфы, в мелкую пыль.       — Маленький, — старшего колотит буквально, когда он видит крупные слезы, тихо падающие градом из глаз. — Чонгук, пожалуйста… — руки при себе удержать невозможно, он тянется обеими к дрожащей спине, цепляясь кончиками пальцев за плечи уже смелее. Омегу скручивает сильнее, и Тэхен не знает, зачем он это делает, но он хватает уязвимое тело и тянет к себе, затаскивая на свои колени. Чонгук ледяной. — Все хорошо, — шепчет ему в волосы альфа, крепко обнимая, и растирает напряженные плечи.       Омега не сопротивляется, но и не расслабляется. Возможно, он этого не хочет, но слишком устал, чтобы дать отпор.       Паршиво. Как же Тэхену паршиво.       Он зажмуривается и выдыхает, одной рукой прижимая к себе поперек спины, а второй поглаживая затылок спрятавшего лицо у него в плече омеги. Тот содрогается всем телом от каждого всхлипа, цепляясь непослушными пальцами за ткань рубашки, медленно тает в чужих руках, превращаясь в бесформенное нечто. Он будто утекает сквозь пальцы, поэтому альфа кутает его в себя сильнее, боясь отпустить хоть на миллиметр.       Тэхен судорожно выдыхает, чувствуя знакомый вес на себе снова, чувствуя, как правильно Чонгук ощущается в его руках, как хорошо ему вот так сжимать его до хруста костей, дышать его запахом прямо с волос, огибать руками линию позвоночника, собирая кончиками пальцев мурашки. Вот оно — самое правильное чувство в мире.       — Прости меня, прости… — шепчет альфа, зарываясь носом в висок и целует волосы.       Гладит гудящую от рыданий голову, перебирает между пальцами шелковые пряди и легко покачивает омегу в своих руках. Шепчет без остановки извинения и сам чувствует, как позорно мокнут его глаза.       Сидят так в окружении тихих всхлипов и шепота несколько минут, пока Чонгук не начинает дышать глубже, успокаиваясь. Тэхен каменеет всем телом, когда младший отмирает и боязливо ползет дрожащими руками с груди выше, сцепляя ладони у альфы на затылке. Обнимает и прижимается крепче, шмыгая носом, и стыдливо отворачивается, чтобы Тэхен не видел размазанных по лицу соплей.       — Голова болит? — продолжает шептать альфа, поглаживая макушку младшего и следом целует туда же.       Тот мотает головой, поворачиваясь удобнее на чужих бедрах, и снова замирает. Ничего не говорит, а Тэхен боится спрашивать. Боится, что один лишний вопрос, и Чонгук просто рассыпется у него в руках. Поэтому молчит и обнимает крепче.       Спустя какое-то время Чонгук начинает мелко возиться, и у Тэхена сердце убегает в пятки, кажется, что омега сейчас встанет и уйдет. Младший отрывается от него и выпрямляется, насколько это возможно и утирает тыльными сторонами ладони слезы. Шмыгает носом, пока сопли не перестают течь и кусает губы. Молчит.       Альфу сковывает паника, когда омега отстраняется. Всего на секунду, но ему кажется, что он сейчас Чонгука потеряет.       Но тот лишь тянется к своему рюкзаку, забирая свое тепло от альфы буквально на мгновения, пока достает маленькую косметичку. Рыться в ней он начинает, снова вернувшись в прежнее положение, приваливаясь вдобавок плечом к груди.       — Покажи руки, — глухим и хриплым голосом просит омега, доставая из сумочки тюбик.       Тэхен зависает на пару секунд. Хмурится и задумчиво протягивает ему руки ладонями вверх. Одна рука обернута вокруг талии, поэтому он прижимает его к себе чуть крепче, чтобы ладонь оказалась перед Чонгуком.       Тот обхватывает его руки, задумчиво поглаживая нежными пальцами огрубевшую взбугрившуюся от мозолей кожу. Тэхен закусывает губу, розовея щеками. Да, очередное напоминание о сумасшедшем гоне, который превратил его руки в тихий ужас. Мозоли уже не так сильно болели и успели подсохнуть, поэтому самого альфу не сильно беспокоили.       Чонгук молча открывает темно-зеленый тюбик крема, выдавливает немного себе на руку. Затем растирает между ладонями и…       Ким замер испуганным зайцем.       …осторожно вплетает свои пальцы в тэхеновы, принимаясь размазывать пахучую субстанцию.       В какой-то момент ему кажется, что у него начались галлюцинации от недосыпа и постоянного нервного напряжения. Живот альфы резко скручивает спазмом, который дрожью и мурашками распространился по всему телу, когда самые родные ладони другого человека вот так извиваются в его, заботясь и делясь теплом. Чонгук бережно, без болезненного нажима втирает крем то в одну руку, то в другую.       Тэхен тяжело сглатывает ставшую вязкой слюну.       Осторожно он подстраивается под движения Чонгука, шевеля вибрирующими от переизбытка эмоций пальцами, точно так же обволакивает прикосновениями нежную кожу омеги, поглаживает и едва сжимает, сплетая и расплетая руки.       Этот вид их трущихся друг о друга ладоней вдруг кажется таким интимным, что дыхание судорожно прерывается, становится глубоким, наполняя легкие свежим малиновым запахом вперемешку с его собственным мятным чаем.       Когда крема на руках больше не остается, они, не сговариваясь, скрепляют их в два замочка: руки омеги скрещены и каждая крепко сплетена с тэхеновыми. Тишина сохраняется какое-то время: омега приваливается головой к плечу альфы, чувствуя поглаживания на тыльной стороне ладоней большими пальцами. Позже он все же нарушает молчание тихим:       — Расскажи мне всё, Тэ.       Тэ.       Мощная волна мурашек проносится по всему телу, как только альфа снова слышит это нежное сокращение своего имени. Чонгук называл его так всего один вечер, но к хорошему быстро привыкаешь, вот Тэхен и привык. И, Боже, как же сильно он скучал.       Хочется биться головой об стену от осознания того, что самолично лишил себя Чонгука на целых две недели, вообразив из себя трусливого страдальца.       — Хорошо. Да, я… — он нервно кусает губу, стискивая немного скользкие руки омеги. — Я все расскажу, но обещай, что… Не уйдешь, когда все узнаешь.       Младшим смотрит огромными глазами, красными и мокрыми, пару секунд без движения, а потом все-таки кивает, придвигаясь еще ближе, буквально на миллиметр. Тэхен кивает в ответ.       — В общем, там, на вечеринке… Ты переборщил с алкоголем… — начинает альфа шепотом. — Я отвлекся, и ты пропал. Я искал тебя повсюду, а когда нашел, то…       Альфа запинается, и Чонгук поддерживающие трется о его плечо виском и все смотрит и смотрит свои большущими глазами. В мгновение они становятся еще больше, и все его тело напряженно замирает, когда он слышит, что ему говорит старший:       — Ты поцеловал меня… И мы… Целовались довольно много, если честно, — Тэхен хмыкает и закипает щеками. — А потом… Еще кое-что сделали… — не успевая рассмотреть реакцию Чонгука, он перебивает сам себя. — Не подумай, мы не спали! То есть… Спали, но… Не… Не в этом смысле. Точнее, в этом тоже, но… Мы все еще девственники! И… Я был пьян и пытался тебя остановить, но, видимо, недостаточно… Боже.       Альфа резко выдыхает, зажмуривая глаза.       Стыд-то какой, Господи!       В комнате виснет тишина, прерываемая редкими судорожными вздохами Тэхена и больше ничем. Тот факт, что, судя по звукам, Чонгук даже не дышит, начинает напрягать альфу спустя какое-то время. Он сглатывает и открывает глаза, чтобы увидеть застывшего с пустым выражением лица младшего, который смотрит в никуда широко распахнутыми глазами.       — Чонгук-и? — зовет альфа, расцепляет один замочек из рук и осторожно касается кончиками пальцев мягкой щеки, заправляя потом прядь волос за ухо.       Порозовевшее ухо.       Чертовски горячее, пылающее красным ухо.       Чонгук хлопает глазами.       — Так мы… — сипит он, — ц-целовались?       Тон у него… непонятный. Расстроен он, зол или еще что, выяснить пока не получается. Его тело напряжено, этого уже достаточно для того, что сердце альфы заходилось в истерическом ритме. Он на всякий случай сжимает чужую руку крепче.       — Да, — бурчит он.       — И… — омега осекается, собирая мысли. — И что было потом? Мы… трогали друг друга?       Его голос превращается в едва слышимый шелест в конце фразы. Живот альфы снова сводит то ли бабочками, то ли страхом.       — Да, вроде того.       — Вроде того? — хмурится омега и наконец переводит на него взгляд.       — Эм… Через одежду.       Чонгук тяжело сглатывает и кивает, опуская глаза на их руки. Он свободной ладонью осторожно касается замочка. Тэхен приподнимает большой палец и захватывает указательный омеги. Тот кладет свою руку сверху.       — Что было потом, Тэ? — уголки его губ едва приподнимаются, пока он наблюдает это милое взаимодействие.       — Тебя долго тошнило.       Чонгук обреченно воет.       — Боже… — стонет он, опуская голову.       Его только-только успокоившийся запах снова обдает волной кислой нервозности. Он вжимается лицом в чужое плечо, чувствуя поглаживания на затылке.       — Все хорошо, — шепчет Тэхен, выдав нервный смешок.       Ему сразу становится неловко, и он поджимает губы, зарываясь носом в мягкие пряди, от которых пахнет малиной и приятным запахом шампуня. Чонгук пахнет, как что-то родное.       — Я… Я не ожидал такого поворота, — хрипит омега.       Он не поднимает больше головы, но старший и так знает, что лицо у того горит огнем.       — В этом нет ничего страшного, ты много выпил и организм… — начинает зачем-то Ким, но Чонгук его перебивает, хлопнув по плечу:       — Тэхен. Просто замолчи сейчас.       Тот послушно затыкается. Так омега тоже его раньше не называл.       Чонгук тяжело дышит, сглатывая ком в горле, поэтому, раз ему нужно, чтобы его молчаливо поддержали и побыли рядом, Тэхен будет. А ему нужно, раз продолжает сидеть здесь и бороться за правду.       Младший копошится у альфы на коленях через какое-то время, разминая затекшие мышцы, и тот легко подхватывает его одной рукой, пересаживая немного удобнее.       — Сильно ноги затекли? — бурчит смущенно в плечо омега, сжимая руку на чужой рубашке. Его другая все еще находится в плену длинных теплых пальцев, но никто из них не пытается их разъединить.       — Нет, — альфа качает головой. — Совсем нет.       И это правда — он бы омегу часами не спускал со своих коленей, может быть, днями. А лучше годами. Он этого не говорит, а Чонгук просто кивает.       — Так… Я блевал… — задумчиво тенет он. — И потом?       — Ну… Я хотел уложить тебя спать, но ты потребовал сначала умыться, — Тэхен вдруг тепло и робко улыбается, вспоминая разнеженного пьяненького омегу, который так искренне просил ласки, что это заставляет его дрожать от желания ему отдаться полностью. — Так что ты заставил меня смывать одно и мазать другое. Я не запомнил, что это было...       Омега стыдливо жмурится, закусывая губу, и пытается сдержать рвущуюся истерическую улыбку.       — Прости.       — Ничего. Мне понравилось.       Снова виснет тишина.       Чонгук отрывает нос от чужого плеча, поднимает на альфу взгляд, и между ними устанавливается зрительный контакт. У обоих глаза красные, блестящие, как огоньки, в полутьме. Напряжение между ними можно рукой потрогать, но почему-то Тэхен не может сказать, будет ли омега сейчас с ним ругаться или… Наоборот.       — И ты уложил меня спать? — продолжает Чон.       — Да, — отвечает альфа, даже не моргая. — По правде говоря, мы легли вместе.       — Почему тогда я проснулся с Хосоком? — хмурится младший.       — С Хосоком?       — Кажется…       — Ты видел его?       — Нет, он… — Чонгук тянет неуверенно. — Он встал раньше и… Ушел куда-то. А потом вернулся.       Мысленно он возвращается в то утро после вечеринки, вспоминая, что увидел тогда. Хосок вернулся в комнату совсем не сонным. На нем все еще был макияж, а одет он был в свою кожанку, в которой уходил вечером накануне. А еще обниматься во сне он просто ненавидит, буквально спать не может, если его кто-то трогает.       Боже, почему он вообще решил, что это был Хосок?       Он, конечно, другой мысли и не допустил бы. С кем еще он мог спать в одной кровати? Вряд ли с Тэхеном.       Так омега мог бы подумать еще полчаса назад, но не теперь.       — Это был я, — уверенно заявляет альфа, не отводя взгляд.       Чонгук под ним отчаянно краснеет, судорожно выдыхая. Они настолько друг к другу катастрофически близко, что Тэхен чувствует тепло его дыхания, оседающее на щеках.       — Хорошо, — шепчет он. — Почему… Почему ты ушел?       — Тебе нужно было лекарство. Я пошел за ним, потом вернулся и оставил Хосоку.       Чонгук облизывает губы и наконец отводит взгляд, подобравшись к теме, из-за которой мучился так долго.       — Жалеешь? Потому не сказал?       Тэхен сразу же принимается мотать головой. Он хватает опустившийся подбородок омеги, поднимая обратно. Он заглядывает в черные глаза, пытаясь найти где-то на дне этих вселенных остатки доверия, которое сам же и разрушил.       — Нет, — шепчет быстро, — ни за что. Я не жалею ни о чем, Чонгук.       Тот хмурит брови, и альфа тянется рукой выше, разглаживая складку большим пальцем.       — Я просто трус. Подумал, ты возненавидишь меня, когда узнаешь всё. Ты доверял мне, а я поступил, как последний подонок — позволил всему этому между нами случиться, пока ты был не в себе, — негромко говорит Тэхен и склоняет голову на пару миллиметров вперед, прижимаясь своим лбом к чонгукову. — Это не так должно было случиться.       Омега сглатывает собравшуюся от близости альфы слюну, бегая глазами между чужими, теплыми карими островками.       — А это должно было случиться?       Вопрос омеги виснет в воздухе застилающим глаза дымом. Тэхен сразу понимает — он не про конкретный момент спрашивает.       — Да, — глухо отвечает тот. — Должно.       Он поддевает своим носом чужой, немного потеревшись. Ему хочется сейчас, когда Чонгук выглядит так уязвимо, отдать ему всю ласку, которую тот попросит и даже больше. И даже если не попросит. Потому что заслуживает омега намного, намного больше, даже если просить будет чуть-чуть. Тэхен ему все отдаст.       Сидеть, уперевшись лбами, в мрачной мастерской на холодном полу в пыльном углу оказывается неожиданно уютно, когда рядом с тобой любимый. Сжимать руки друг-друга, дышать общим запахом и просто молчать, хотя обсудить нужно еще очень много. Настолько много, что даже страшно становится, смогут ли. Дети ведь еще совсем.       Тэхен смотрит в черные, обрамленные пушистыми ресницами глаза напротив, не отрываясь. Разглядывает каждую звездочку на дне, с нежным трепетом ощущая, что хочет, чтобы этот момент не заканчивался никогда. Хочет теперь только этот космос любить, только в эти звезды погружаться, держать омегу в своих руках, чувствуя его тепло и запах постоянно.       Где-то за дверьми слышится глухой смех и чьи-то разговоры, множества людей. Уроки закончились, самодеятельность пришла репетировать завтрашний фестиваль. Мероприятие большое и ответственное, будет много гостей, поэтому Тэхен почти не умирает внутри, когда Чонгук устало вздыхает и отстраняется от него.       — Мне нужно идти, — шепчет он и тянется за зеленым тюбиком. Осторожно расцепляет замочек из их пальцев, которые влажные и немного скользкие, и вместо своей руки вкладывает в чужую крем. — Мажь почаще, ладно?       Альфа кивает, не отрывая от омеги взгляда. Подставляет руку даже, помогая встать, хотя сам борется с желание утянуть того обратно к себе и не отпускать ближайшую вечность.       Боже, ну и в животное же он превратился.       Чонгук наклоняется за своим рюкзаком, пока сам альфа медленно поднимается на все-таки затекшие ноги, стараясь держать лицо и не морщиться от гуляющих по ногам иголочек. Он все равно слов своих назад не возьмет, зато вот омегу на руки — с удовольствием.       Но сейчас ему приходится его отпустить.       Им обоим стало легче. Немного, но стало. На одну тайну между ними теперь меньше, и с души будто свалился огромный валун.       Омега вешает на одно плечо рюкзак, теребя пальцы одной руки другой. Чего-то ждет. Наконец он поднимает взгляд на такого же неловко мнущегося альфу.       — Мы поговорим еще? — спрашивает осторожно, заглядывая в глаза.       — Конечно, — Тэхен прокашливается.       Настороженность Чонгука можно понять. Его незаслуженно мучили так долго. Он поджимает губы, будто прячет улыбку, хотя альфе не кажется, что сейчас у них много поводов радоваться. Когда омега разворачивается, чтобы открыть дверь и уйти, старший дергается и быстро его окликает:       — Чонгук! — тот замирает и едва поворачивает голову, так что видно только его ровный профиль, подсвеченный желтым светом лампы. От этого вида у Тэхена спирает дыхание, и он выдает, уже второй раз не подумав, — я люблю тебя.       Пару мгновений омега молчит, а потом вдруг и правда приподнимает уголки губ в маленькой улыбке. Выпускает беззвучный смешок, от которого альфа крупно вздрагивает.       — Я знаю, — просто отвечает.       А потом поправляет лямку рюкзака и уходит, забирая несчастное сердце Тэхена с собой. И даже так в груди у него что-то кричит, хватает спазмами и кровоточит. Тянется следом.       Что ж. Теперь он знает, каково это — когда ты к человеку, а он от тебя.       Это больно.       Но Чонгук ведь просто платит ему той же монетой. Тэхен застывает на месте еще на несколько минут, пока дверь мастерской снова не открывается, и внутрь буквально одним глазом заглядывает Юнги.       — Брат, ну как?       Альфа стоит, застыв, как статуя. Ноги дрожат, щеки горят, а еще почему-то хочется плакать.