Волны

Эрик падает на песок — внезапно и сразу навзничь; Чарльз, увлекаемый его весом, опускается следом. Он все еще держит его за руку, хотя теперь ему скорее кажется, что это Эрик не дает себя отпустить. Но Ксавьер сделан не из металла, а Леншерр сейчас, наверное, не поднимет даже булавки. И все же он не может отнять ладонь, хотя разум у него уже почти бурлит. Эрик распахнул ворота слишком быстро и слишком широко, и теперь Чарльз тонет в его воспоминаниях, в его прошлом, возможном будущем, а самое главное, в настоящем. Потому что Эрик в агонии, а это значит, что Ксавьер в агонии тоже. Кто-то зовет его, кажется, это Рэйвен, и тогда Чарльз догадывается, что все это время кричал. Он прикусывает себе язык: больно, до крови, но эта боль — ничто по сравнению с тем, что чувствует сейчас Эрик. Он не понимает, почему Леншерр не кричал тогда, как он умудрялся сдерживаться, но врывающийся в его голову поток помогает найти ответ: потому что он сдерживался гораздо, гораздо дольше. Все эти годы. Теперь мысли Эрика будто насильно пытаются проникнуть Чарльзу в сознание, словно Леншерр издевается над ним: «Ты хотел узнать — так узнай, давай же, узнай, каково это!» Ксавьер почти наяву видит, как тот кривит губы в своей привычной неуступчивой, упрямой гримасе, но настоящий Эрик сейчас безвольно лежит, и выражение его лица не выдает боли. Только едва заметная морщинка на лбу. Одна-единственная морщинка, хотя внутри у него все вопит. А из невидимых ран успевает натечь немало крови, но каждая волна смывает ее раз за разом, ничуть не меняя при этом свой оттенок. Крови слишком много для Эрика, но слишком мало для того, чтобы волна могла почувствовать в себе ее присутствие. Но самое худшее не это. Самое худшее — это то, что Чарльз знает: он чувствует лишь эхо, слабый отголосок. Эрику хуже в десятки, тысячи раз. Он мог бы разделить его боль, пусть даже ненадолго, всего на пару минут. Но этого не произойдет. Ксавьер альтруист, но не мученик. Он не сможет вот так просто прыгнуть в раскаленную лаву. Но ведь ради Эрика можно и попробовать? Он начинает медленно, осторожно и обжигается почти сразу. Чарльз пытается подступиться раз за разом, а потом… потом он теряет Леншерра. Как тяжелый груз, который рано или поздно выскальзывает из рук. На какой-то миг ему даже кажется, что Эрик умер. Но он жив, все еще жив, и после всего, что он узнал, Ксавьер находит это почти удивительным. Чарльз моргает, избавляясь окончательно от пучины, которая его чуть было не затянула. Он оказался слишком слаб, чтобы помочь. Опуская ладонь Эрику на грудь, он чувствует влажное тепло. И окончательно возвращается на берег. Леншерр слишком тяжел, чтобы он мог его нести, и поэтому он пытается оттащить его в сторону волоком, выбиваясь из сил с каждым рывком все больше, вспенивая воду под ногами. — Азазель! — кричит он… нет, не забывая, что несколько минут назад они были врагами. Просто у Чарльза нет больше принципов. Если его принципы не позволили ему спасти друга, самое время ими поступиться. Краснокожий мутант подходит почти неслышно. Медленно и настороженно, но все же подходит. Чарльз видит, что он тоже растерян тем, что творится вокруг, и пытается ухватиться за эту растерянность. — Помоги мне, — просит он, с трудом выговаривая слова: настолько он запыхался. Руки у него онемели, но он все равно продолжает тащить Эрика прочь. Это очевидно бессмысленно, потому что тащить его, в общем-то, некуда; к тому же, он рискует сделать ему только хуже. Но если Азазель не согласится, Чарльз, наверное, дотащит его в одиночку туда, куда только понадобится. «Ну же, ты ведь почти примкнул к нему, так помоги ему хотя бы выжить». Но тот просто смотрит, смотрит очень внимательно, не делая решающего шага вперед. Ксваьер думает, что все они одинаковы в своем стремлении поддержать сильнейшего. Но только пока он остается сильнейшим. — Он умирает, — выдыхает он, и Азазель лениво склоняет голову набок. Чарльз больше не чувствует себя телепатом, потому что не в состоянии прочитать это бесстрастное лицо. Должно быть, он истратил на Эрика весь свой дар без остатка. Ему хочется кричать что-то вроде: «Ты не хочешь помочь, потому что не понимаешь! Ты не видел того, что видел я! Ты не чувствовал того, что чувствовал он!» Но он молчит, потому что не имеет права упрекать. Потому что он сам не понимал и не чувствовал — до недавнего времени. Ксавьер опускается на колени, разом выдохнувшись. Волны больше не достают до них, они не могут смыть натекавшую вокруг Леншерра кровь, и та расползается неопрятным пятном, захватывает своими щупальцами все новую территорию. Чарльз не так представлял себе победу. Он представлял иначе все: от первой и до последней минуты. Особенно до последней. Он касается пальцами лба Эрика, но на этот раз не пытается проникнуть в его сознание; сейчас это просто жест, попытка мнимого комфорта. — Прости, — кажется, он говорит это вслух, — прости, прости. Я не видел. Я был слишком зол. Чужая ладонь опускается ему на плечо. — Я помогу, — говорит Азазель, и Чарльз не успевает поблагодарить его прежде, чем вихрь уносит их прочь.