Деталь

Мы с братом не были кровными родственниками, даже дальними. Просто учились вместе с первого класса. Я в то время не стремился завести друзей. Другие люди вообще казались мне инопланетянами, странными и пугающими. Но с ним можно было по крайней мере нормально говорить. А когда нам стукнуло по двадцать, мы побратались. Не уверен, что брат хотел именно таких отношений со мной. Но этого хотел я, и в итоге все таки и случилось. С тех пор мы были практически неразлучны. Большинство кровных родственников оказались для меня гораздо менее близкими людьми, чем названный брат. В свое время он буквально спас меня. Я тогда был в полном раздрае. Навалилось все и сразу: диплом, влюбленность, безумная и безответная, первый опыт полноценной работы с графиком, оставлявшим мне два-три свободных часа в день с учетом пробок, и, в довершение всего, бессонница. Я подрывался по восемь раз за ночь с чувством животного страха, хотя совершенно не помнил, что мне снилось. Ведьмак, с которым я жил тогда, шутил с ноткой раздражения в голосе, что я будто сплю в обнимку с ружьем в пещере, полной медведей. Я зову его Ведьмаком, но имя у него, конечно, совсем другое. Просто как-то раз я подарил ему на день рождения кулон в виде ощерившейся головы волка, как в играх по книгам Сапковстого. Ведьмак таскал его, не снимая, года два, не меньше, игнорируя все возмущения подруг на тему того, что из-за этой дурацкой морды неудобно обниматься. И мне, конечно, ужасно это льстило. Но сейчас не об этом. К тому времени, как брат прекратил меня мягко уговаривать перебраться к нему и просто заявил: “меня все это задолбало! Собирай манатки, я сейчас приеду”, я уже пару месяцев толком не мог спать и на полном серьезе начал откладывать деньги на собственные похороны. Что было потом, помню смутно. Брат пичкал меня какими-то успокоительными, следил за тем, чтобы я по возможности не оставался один в квартире, и держал мою руку, пока я спал. Сперва он вообще предложил мне спать вместе. Я не возражал. Как-либо анализировать происходящее со мной я тогда был не способен. Но идея оказалась скверная. Когда я проснулся и обнаружил, что в постели не один, мой ужас превзошел все ожидания. Так что мы сдвинули койки поближе и ограничились этим. Вскоре жизнь перестала казаться достаточно дерьмовым занятием, чтобы распрощаться с ней всерьез и надолго. Я пришел в себя, вспомнил, как радоваться, и даже нашел себе девушку. Красивую, высокую и очень артистичную. На нее я и спустил все накопленные деньги. Правда, встречались мы недолго. В память о ней у меня осталась подаренная толстовка и прекрасный кинжал с рукоятью в форме человека в мантии с капюшоном. В то время мы жили в квартире у брата втроем. Я, он и наш общий друг по прозвищу Сова. У Совы, как и у меня, полным ходом шла черная полоса в жизни. Он завалил экзамены в институте, и мать выставила его из дома. Не всерьез, конечно. Вот только Сова собрал вещи и ушел. Взял академ, устроился кладовщиком в магазин детских товаров. Брат пустил его к себе без возражений. Его отец потом говорил, что тот как Дед Мазай — собирает тонущих зайцев. Мне он придумал гораздо более странное прозвище: Мать Тереза. Я так и не понял, почему. Мы ужились довольно органично. Это получилось само собой, без каких-либо правил и договоренностей. Как хаотичная на первый взгляд система естественным образом приходит в равновесие. График работы у всех троих был разным, так что нам хватало времени и на общение, и на одиночество. Мы готовили по очереди, хотя и не соблюдали четкой очередности, мыли посуду, убирались. Единственное, о чем мы договаривались заранее — это девушки. И мне, и брату периодически нужна была свободная хата. Первое время брат чувствовал себя очень неловко, когда отправлял нас погулять. Он даже всерьез думал о том, чтобы снимать номер в гостинице иногда. Но мы с Совой убедили его, что это напрасная трата денег. Я даже в шутку отчитал брата тогда, что он лишает меня повода лишний раз сходить в гости. Когда же я сам впервые попросил освободить помещение, брат окончательно расслабился. Теперь все было честно. Только Сова так никого и не привел. Он в то время сох по одной нашей общей знакомой — Горечавке. Они даже встречались некоторое время. Но ничего хорошего из этого не вышло. И с тех пор искать себе другую девушку Сова категорически отказывался. Его преданность вызывала смесь уважения и сочувствия. Хотя иногда мы все же создавали друг другу неудобства. Помню, как-то раз мы с Совой и одним нашим приятелем отправились на концерт его друга, Хали. На концерт мы пришли втроем. А ушли всемером. Вообще Сова уже какое-то время еженедельно ходил к Хали на концерты. Хали играл джаз в “Трубе” по понедельникам. И, черт возьми, он был хорош. В те времена, когда он играл пост-рок, он тоже был хорош. Впрочем, сейчас не об этом. То, что играли ребята Хали, было прекрасно. Нет, правда. Я был в полном восторге. Их вокалистка — фигуристая статная девушка в длинном алом платье и с белыми цветами в волосах, имела глубокий звучный голос. Она напоминала мне индийскую Смерть в венке из лотосов. После нескольких песен они сыграли красивую немного изменчивую импровизацию в каком-то этническом стиле, а потом долго разговаривали. Это был их последний концерт. Кто-то из них (я так и не понял, кто) должен был уехать из города. И потому группа распадалась. После концерта мы спонтанно решили пойти к нам. Даже не помню, кто это предложил. Вероятно, я. Мне было так легко и хорошо. И уж точно не хотелось идти и ложиться спать. Хотелось, чтобы эта ночь не заканчивалась. Так что мы взяли Хали, гитариста, его девушку и еще одну девчушку из НГАХА, которая оказалась знакомой нашего приятеля, и отправились в квартиру брата. О том, что тот спит, и ему вообще-то в шесть утра вставать на работу, мы вспомнили только на пороге. — Постарайтесь не шуметь сильно, — шепотом распорядился я, — Сова, Вова, с вас кальян. Девушка гитариста откололась от нас по дороге, но вскоре присоединилась. Она жила где-то недалеко и притащила из дома тыквенный суп в глубокой пластмассовой миске. Миска эта потом так и поселилась у нас, позабытая всеми. Не сложно себе представить, какой шум производят семь человек, старающихся не шуметь, в тесной хрущевке. Разумеется, мы не остались незамеченными. Из комнаты показалась лохматая заспанная голова брата. Он тер глаза и пытался понять, что здесь, черт возьми, происходит. Я уже заготовил трогательную речь для извинений, но тут он, наконец, проморгался и, с восклицанием "О! Девушки! Я сейчас", скрылся обратно в комнату. А буквально через минуту он уже одетый сидел вместе с нами и знакомился с людьми, ввалившимися в его квартиру среди ночи. Брат не высказал нам в тот раз никаких претензий. Кажется, он был искренне рад очередному спонтанному сабантую. Но я еще долго чувствовал себя виноватым за то, что разбудил его среди рабочей недели. В общем, жить с братом было очень здорово. Я всегда ощущал его поддержку, но при этом ни один из нас не лез в жизнь другого. Не было претензий, завышенных требований. Мы жили свободно и беззаботно. Но все хорошее рано или поздно заканчивается. Разумеется, когда брат женился, нам с Совой пришлось съехать. Сова съехал еще до свадьбы. Я — месяца через два после. Брат опрометчиво сказал своей жене, что хотел бы, чтобы я всегда жил с ними. Возможно, именно с тех пор она меня и невзлюбила. У Тэм Гринхилл была такая песня: “Знаешь, мой друг”.

Знаешь, мой друг, я не пойду на войну. Нет, я не устал и трусом меня не назвать. Мне вновь захотелось вернуться в забытую ныне страну, Откуда сто лет назад я ушел воевать.

Она всегда у меня вызывала достаточно странные ассоциации. Война в ней стойко ассоциировалась с тем, что можно обобщить как романтические отношения. Правда, я упорно менял в ней один фрагмент:

Ты будешь странником Света, я буду странником Тьмы, Мы будем брести сквозь лето до звонких ворот зимы. Ты будешь героем саги, а я мог бы стать мудрецом. Я буду бродячим магом, а ты — бродячим певцом.

В оригинале повествование шло как раз-таки от лица странника Света. Но в остальном все звучало так, как надо. И хотелось чтобы у меня было также. Чтобы помнить созвездья и не помнить имен, чтобы смеяться и грезить вдали от битв и знамен. Но вечно вдвоем бедам и войнам на зло не получилось. Брат ушел на “войну” и не вернулся. А я вот остался, “чтобы однажды построить свой долгожданный дом”. Он был горазд на красивые фразы и широкие жесты. Помню, однажды он сказал мне “пусть я буду самым большим злом в твоей жизни”. Кажется, ничего более доброго я не слышал. А еще как-то раз, когда его бросила очередная девушка, он напился и говорил, что, может быть, мы так и останемся с ним всегда вдвоем. Я сидел рядом, совершенно не представляя, что на это можно ответить. Вечно вдвоем? Он хотел семью. Наверное, такую же, как у его родителей. Со мной это сочеталось не слишком хорошо. И в итоге я так и не смог подобрать слов. Он нашел их сам: “спасибо, что ничего не сказал”. После я еще некоторое время жил у Ведьмака, а потом нашел новую девушку — Владу, и поселился с ней в квартире, принадлежавшей ее родителям. Влада была очень милой, симпатичной и немного застенчивой. Карие глаза, черные вьющиеся волосы, тонкие руки. Помню, когда мы с ней только познакомились, я все пытался выманить у нее фотографию, чтобы нарисовать портрет. К тому времени я уже успел подрастерять навык, так что опасался, что нарисовать с натуры не смогу. А вот с фотографии — совсем другое дело. Влада упиралась руками и ногами. У меня ушло часов пять, наверное, на то, чтобы уговорить ее. Когда мы только начали встречаться, она призналась, что не испытывала ко мне той красивой влюбленности, которую описывают в книгах. Просто я показался ей славным парнем, со мной было весело и интересно. Меня такой расклад вполне устраивал, ведь это значило, что у нее меньше причин для разочарования. Когда люди влюбляются, они склонны не замечать недостатков друг друга. Они будто выдумывают себе человека заново, и только потом сталкиваются с суровой действительностью. Если Владе удалось этого избежать, то оставалось только радоваться. Однако позже она стала неустанно твердить, что любит меня, будто пытаясь наверстать упущенное. Теперь мы жили вместе. Я работал, Влада заканчивала магистратуру. Она не любила выходить из дома, а я по какой-то непонятной даже мне самому причине старался не выбираться никуда без нее. Так и получилось, что мы оказались отрезаны от мира, и с друзьями виделись довольно редко. Разгульная веселая жизнь исчезала сама собой. Таяла, как сумерки поутру. Не было никакого трагического события, которое поставило бы точку в том, что принято называть молодостью. Просто время убило все, что было прежде. Мирно, неотвратимо и по-доброму. Оно всегда так делало. Вот только я остался прежним. Как в той песне Цоя: "подросток, прочитавший вагон романтических книг".