Деталь

— Я взяла нам билеты в Сочи, — сообщила мать. — Ну-ка быстро хвали меня. — Дочь солнца и луны! — пафосным голосом начал я. — Могучий кентавр цивилизации!.. Что там третье было? Все время забываю. — Герой двух великих рек, — с укором напомнила мне мать. Мы рассмеялись. Это были фразы дракона Лохмора из “меча и радуги”, которыми тот льстил гному, чтобы получить банку варенья. Сверившись с датой в билетах, я оперативно взял отпуск, и мы с матерью полетели в Сочи. Вообще эта поездка планировалась как разведывательная операция. Нужно было осмотреть город на предмет подходящего района для жилья, оценить дома, прикинуть фактическую стоимость. Но когда я заговорил об этом с матерью, она только покачала головой. — Если ты хочешь две полноценные квартиры, то в Сочи нам это будет не по карману. Надо поискать другой город. Я посмотрел на нее немного растерянно, но, подумав еще раз, вынужден был согласиться. Лучшим вариантом в Сочи было взять дом и искусственно разделить его пополам, достроив еще одну кухню и санузел. Не самая радужная перспектива. — Зачем мы тогда летим? — немного разочарованно спросил я. — Это же столько бабла. — Ничего, переживем, — философски заметила мама. — Нам обоим нужно отдохнуть. Так что расслабься. И я попытался расслабиться. Хотя пока получалось плохо. Потерю кругленькой суммы я ощущал почти физически. В Сочи мы остановились у маминой подруги. Она владела симпатичным двухэтажным домиком с открытой террасой на втором этаже в десяти минутах ходьбы от пляжа. Зарабатывала эта женщина тем, что сдавала туристам комнаты в курортный сезон. Но нас она селила бесплатно. А мы в свою очередь выбирали время поспокойнее. Как сейчас, например. В середине сентября отдыхающих было уже совсем немного. Тридцать процентов времени я потратил на поиск подарков. Это оказалось сложно. Потому что в дешевых сувенирах с символикой города смысла я не видел. Этот мусор я бы и себе покупать не стал. Дарить его друзьям — просто кощунство. Поэтому я пытался выбрать именно подарки. То, что могло бы лично каждому понравиться. Но в идеале напоминало бы о Сочи. И это было очень трудно даже несмотря на то, что тут магазины с подарками стояли на каждом шагу. Выбрать подарок для брата было проще всего. Когда я увидел футболку с фосфоресцирующим принтом в виде грибов, между которыми снуют рыбы, то понял, что она просто создана для брата. Она психоделичная, яркая и там есть грибы. Затык только в размере, слишком маленьком для мужского и большим для подросткового. Но этот вопрос тоже решился быстро. Сове решил привезти крепкого алкоголя. В прошлый раз, когда я ездил в Сочи, он просил привезти ему чачу. Но та оказалась порченой и отдавала бензином. Так что теперь, когда мы оказались в погребке на маршруте “33 водопада”, я перепробовал весь коньяк, который там был, прежде чем выбрать один. И отчаянно надеялся, что мой организм не настолько хилый, чтобы опьянеть. Ведь следующий пункт маршрута — ущелье. Мать и так за сердце хваталась всякий раз, когда я лез на камни. У нее две подруги в горах погибли, и теперь она даже на скалодром со мной не ходила. Если я полезу в ущелье пьяным, ее наверняка хватит удар. Именно поэтому чачу я пробовать не стал. В ней шестьдесят градусов. А в местном коньяке по крайней мере сорок с копейками. Горечавке я выбрал кулон и браслет с деревьями. Почти такое дерево изображено на ее любимой футболке, а, по ее собственному заявлению, фиолетовый — объективно лучше всех остальных цветов. Поэтому я выбрал те украшения, на которых деревья усыпаны аметистовой крошкой. Блонди получит комплект домашней одежды из мягкого хлопка. Она была примерно той же комплекции, что и моя мать, так что определиться с размером не составило труда. На кофте красовалась веселенькая надпись витиеватым шрифтом. Что-то про лучших друзей. Моих знаний английского хватило только на приблизительный перевод. На самом деле с подарками для Блонди всегда было немного сложно. Она не особенно любила всякую симпатичную ерунду. Она любила платья, вышивку и картины по номерам. Но всего этого у нее скопилось так много, что дарить еще было как-то странно. А вот носить дома комфортную удобную одежду она любила ничуть не меньше, чем наряжаться в платья. Только изнашивалась та куда быстрее. Во время поездки в Абхазию нашлись подарки для Ведьмака, Осы и Юленьки — жены Трейтера. Осе я взял полторашку муската. Оно самое слабенькое из вин и на вкус как компот. Юленьке выбрал серьги, а над подарком Ведьмаку еще долго ломаю голову, но в итоге останавливаюсь на роге. Продавщица клятвенно заверила, что рог настоящий. Но сколько бы я ни вертел его в руках, разобраться рог это или пластик не получилось. Зато выглядел он пафосно, и из него действительно можно было пить. — Кто у тебя остался? — поинтересовалась мать. Она ни слова мне не сказала о том, что мы только и делаем, что шляемся по сувенирным лавкам, в которых я оставляю кучу денег. Она уже знала, что подарки друзьям — это святое. Я задумался, стараясь никого не забыть. — Трейтор, Мари/Яр, Ян, Влада. Вроде бы все. “Мари/Яр” я произношу слитно, как пейринг. И это тоже давно никого не удивляет. Мы звали их так едва ли не с того момента, как они начали встречаться. Мать кивнула. В итоге для Трейтора я взял растаманскую побрякушку. С Яном и Мари/Яром я общался в последнее время очень мало и не знал, что сейчас им может понравиться. Поэтому просто набрал пару десятков ниток чурчхелы. С Владой оказалось сложнее всего. Она моя девушка, я жил с ней год и еще полгода встречался, живя отдельно. Но я понятия не имел, что ей купить. Она не пьет, не носит украшений. Ей нравятся настолки, но тут их нет. Как нет и атрибутики к сериалам и “Гарри Поттеру”. Я не знаю. Совсем не знаю. И мне почти что стыдно за это. Почти. Подарок для нее обязан быть ценным и крутым. Но я даже не представляю, что это может быть. Так что прикинул, какой из купленных уже подарков тянет на такое звание, и взял для Влады фосфоресцирующую футболку. Не с грибами, как для брата. Ей я выбрал принт с ночным городом. Футболка правда выглядела очень круто и стоила дороже, чем мне бы хотелось. Но я все равно не мог отделаться от мысли, что это отмазка, а не подарок. Остатки денег я спустил на акварельные маркеры и по полдня проводил на террасе с альбомом, пока мать отдыхала в комнате после пеших прогулок. Мне впервые за долгое время хотелось рисовать. Я всегда рисовал. С самого детства. Не могу сказать, нравилось мне это или нет. Рисование просто было одним из наиболее доступных способов выражать собственные мысли. Сначала я учился рисовать сам, потом пошел в художественную школу, а после закончил академию. Родители говорили, что в художку меня посоветовал отправить дед. Он сам всегда хотел стать художником. Точнее, говорил, что хотел. Стал он в итоге геологом. Но я видел несколько его рисунков микроскопических ракушек пуантелью и горы старых засохших красок в недрах шкафа. Я ни разу не видел деда с кистью или карандашом в руках. Обычно он убивал время тем, что раскладывал пасьянсы. С шести утра и до позднего вечера. Иногда прерываясь на партию в шахматы со мной, если я изъявлял желание сыграть. Впрочем, сейчас не об этом. В книгах и фильмах художников обычно изображают творцами, идущими на поводу у вдохновения и не способными рисовать то, к чему не лежит их душа. То, что этот образ очень далек от реальности, я понял еще в художественной школе. Большая часть того, что я изображал на листах, не вызывала у меня никакого душевного отклика. И так же быстро я осознал, что это совершенно нормальное положение вещей. Ведь если ты хочешь связать свою жизнь с творчеством, тебе придется каким-то образом зарабатывать на эту самую жизнь. А люди предпочитают платить деньги за то, что нравится им, а не тебе. Конечно, можно бесконечно приводить примеры знаменитых художников, которые рисовали так, как хотели, капризничали как дети и жили при этом весьма неплохо. Но каждый раз, вспоминая об этом, не стоит забывать, что Моне большую часть жизни провел в нищите, а у Микеланджело был только один приличный костюм, да и тот подарил ему Лоренцо Медичи, потому что был фанатом искусства. И это не говоря уже о тех художниках, чьи имена так и не вошли в историю. Впрочем… Микеланджело грех жаловаться. Он был тем еще засранцем. Сколько там раз ему ломали нос?.. В общем, если рисовать только то, что нравится, долго не протянешь. Кушать хочется каждый день. И когда я впервые устроился на работу, я уже знал, что мои макеты в первую очередь должны нравится заказчику, а не мне. Правда, тогда я еще не подозревал, что скучные темы — не самая большая беда. Ведь порой людям нравится то, на что больно смотреть. Помню, один из менеджеров как-то сказал мне: “не пытайся сделать идеально. Это бессмысленно. Заказчикам обычно нравится говно. Так что сначала сделай говно, а уже потом, если не прокатит, начинай заморачиваться”. Как ни прискорбно, совет оказался годным. Чаще всего говно прокатывало. И я породил чудовищное количество убогих отвратительных макетов, за которые мне с благодарностью платили деньги. Со временем это вошло в привычку. Я больше не беспокоился о том, что делаю вещи, которые не вызывают у меня самого ничего, кроме пренебрежения и брезгливости. А шутки про дизайнеров и заказчиков действительно начали казаться смешными. “— А вам самому-то нравится? — Нравится. Только никому не говорите, что я это сделал.” А еще, чем больше я работал, тем меньше рисовал для себя. У меня просто не оставалось никаких внутренних ресурсов для творчества. И более того, на собственные картины, которые по идее должны были мне нравится, я начинал смотреть также, как на работу. Помню, был такой фильм, “Рождественский коттедж” назывался. Там молодой художник взялся за работу над праздничной фреской в небольшом городке, потому что очень нуждался в деньгах. Старик, учивший его в свое время рисовать, спросил, работал ли тот когда-нибудь над картиной без души. И парень сознался, что как раз сейчас занимается этим. Старик сказал ему, что это шанс вдохновить соседей. “Фреска может навечно запечатлеть людей, которые тебе дороги”, сказал он. В итоге художник действительно нашел вдохновение в людях, которые его окружали, отразив это на картине. Красивая сказка, не спорю. Вот только обычно приходится рисовать людей, о которых ничего не знаешь, да и знать не хочешь. И это в лучшем случае. В худшем ты делаешь рекламные баннеры для пивнушек и автомастерских. Причем ты даже не решаешь, как они должны выглядеть в итоге. И сколько бы люди не твердили, что в работу надо вкладывать душу, однажды ты понимаешь, что душа у тебя не такая уж большая, чтобы вкладывать ее во все подряд. А потом ты забываешь, как это делать. Я не любил свою работу. И медленно но верно переставал любить все, что с ней связано. Поэтому для себя я рисовал с каждым днем все меньше и меньше, да и делал это как будто по инерции. Но там, на залитой солнцем террасе, с сигаретой в руках и старым добрым роком в наушниках, мне действительно хотелось рисовать. И я цеплялся за это желание, как за спасительную соломинку. К тому времени мои руки уже успели отвыкнуть от карандаша, а акварельными маркерами я и вовсе работать еще ни разу не пробовал. Так что получилось не сразу. Но я и не пытался создать шедевр. Мне просто нравилось ощущать бумагу под пальцами вместо проклятой мыши, нравилось рисовать своими руками то, что взбредет в голову. Без правок, без техзадания и без пожеланий сделать белый посветлее. Мне не нужно было пытаться угадать чужие мысли и подстроиться под чужие вкусы. Это было прекрасно. *** Едва вернувшись в город, я договорился с братом о встрече. — Завтра Аквариум свободен, так что можешь зайти в гости, — сообщил он. — Посмотрим что-нибудь. — Идет, — согласился я. — Что будем смотреть? — А есть пожелания? — Хочу какой-нибудь бодрый боевичок. — Договорились. Аквариумом брат называл свою квартиру. Было время, когда мы всему подряд давали имена. Так моя гитара стала Красоткой, стационарный комп — Зверюгой, а ноутбук получил имя Вася. У брата была шапка Франческа, гипсовый череп Морте и манекен Лиза. А саму квартиру он назвал Аквариум. Это была отсылка к “Покровским воротам”: “Спит родимый аквариум!” С последнего моего визита многое изменилось. Стены обросли деревянными этажерками, на которых теснились миниатюры и настольные игры, а с полки пропал манекен Лиза, носивший толстовку, которую оставила какая-то девчонка. Но следы моего проживания здесь не исчезли. В коридоре по прежнему висели часы с обратной пентаграммой, которые я сделал из пластинки, и они все еще показывали без пяти двенадцать. Время, когда мои нервы сдали в первую ночь здесь, и я вытащил из часов батарейки, чтобы тиканье не мешало спать. Тогда часы были другими. Самодельные я подарил брату только через год или два. И механизм в них работал отменно. Но брат все равно остановил их и выставил на циферблате без пяти двенадцать. На стенах тут и там красовались мои рисунки: зеленый пацифик, анархия, кровавая надпись, гласившая, что чтобы не спать днем, надо спать ночью, а обратное утверждение также верно. Под бра плясали муми тролли со своими друзьями, а над телевизором пылился лист формата А3 с рок-группой, возвышавшейся над городом. Вертолет пролетал как раз мимо уха гитариста. Это была единственная работа, нарисованная на бумаге. Остальное я рисовал прямо на стенах. Скорее всего, дерево, пожирающее космос, тоже все еще оставалось на месте. Но в спальню я заходить не стал, чтобы проверить. Здесь вокруг в каждом предмете была заключена моя жизнь. Жизнь, которая мне больше не принадлежала. — Я в ванной люстру повесил, — похвастался брат. — Видел уже? — Нет, когда бы? — возразил я и тут же отправился смотреть. Ремонт в ванной тоже делал я. В тот раз с работой опять не сложилось, и я торчал дома целыми днями. И чтобы не чувствовать себя нахлебником, сидящим у брата на шее, занялся ремонтом. Отрывался как мог: выкрасил ванну и трубы золотом, подобрал плитку помпезную, сделал полочку из темного дерева с выжженной на ней картой. Брат тогда оценил шутку и добавил от себя багет в качестве обрамления форточки. Золоченый, естественно. Теперь же наш маленький китч дополняла шикарная люстра. Не хрустальная, конечно. Но она старательно изображала хрусталь. Наверное, когда брат сделает ремонт в остальных частях квартиры, все это будет не так забавно. Ведь смысл китча был в том, чтобы создать максимально претенциозную ванну в убитой хрущевке. — Круто, — оценил я, глядя на переливающиеся подвески. — В тему получилось. Прям как надо. *** Футболка брату пришлась по вкусу. — Охренеть! — брат радовался как ребенок. Мне всегда казалось это выражение странным, но его глаза действительно светились. — Фосфоресцирующие грибы! И рыбы! Да она просто создана для меня! Он тут же натянул обновку и провел ладонями по ткани. — И сидит как влитая! Я тихо радовался своему успеху. Мне вообще всегда нравилось, когда мои подарки приходились по вкусу. Как будто это было доказательством того, что я хоть немного понимаю людей вокруг. Хотя это все равно было лишь приятным бонусом. Я не претендовал на понимание. И если подарок оказывался неудачным, я просто со смирением принимал этот факт. *** Мы сели смотреть фильм о том, как Дэниэл Редклиф изображает нациста, чтобы выйти на террористов. Это не было похоже на бодрый боевичок. Ни пафосных перестрелок, ни взрывающихся машин. Сюжет больше тянул на психологическую драму. Обычно я такое не смотрел. Но фильм был годный и на удивление логичный. Ничего не резало глаз. Иногда брат останавливал видео, чтобы отпустить какой-нибудь комментарий. У нас вообще всегда считалось хорошим тоном ставить фильм на паузу, чтобы что-то сказать. Когда Фильм кончился, я вышел покурить, и брат пошел на балкон следом за мной. Он не курит, но часто составляет мне компанию. “Составлял”, — мысленно поправил себя я. Мы уже не живем вместе, так что нечасто. Когда-то я спрашивал его, неужели он даже не пробовал курить. Брат ответил, что пробовал и ему не понравилось. Но стоять рядом, пока я курю, ему это не мешало. — Помнишь, как нас отправили в другую школу на время ремонта? Мы с тобой тогда часа два болтали во дворе после занятий, — сказал он, подставляя лицо солнечным лучам. День стоял яркий и жаркий. Я не помнил. Школу помнил, конечно. Сто шестидесятая. Забытый богом клоповник, в котором мне по хорошему и полагалось учиться по месту жительства. Но мать нашла школу получше, и в сто шестидесятой я пробыл едва ли больше месяца, пока к нашей школе присоединяли пристройку. А вот разговора я совсем не помнил. — Помню, как я тебе губу сменкой разбил, — с усмешкой возразил я. — Эй! — возмутился брат. Я тихо рассмеялся сквозь дым. Воспоминания о детских драках, кажется, заставляли брата чувствовать себя неловко. — Ты тогда меня не сдал, и я подумал, что ты неплохой чувак, — добавил я, выдыхая дым вместе со словами. — Мы с женой помирились, — не к месту сказал брат. Когда я обернулся к нему, он смотрел в другую сторону. — Договорились обо всем. Сейчас все так хорошо, что я боюсь сглазить. Она сказала, что переосмыслила все и решила, что без меня совсем невыносимо. Я молчал. Надо было что-то сказать, но я понятия не имел, что. Очевидно, брат никуда со мной не поедет. Осознание этого отозвалось какой-то глухой пустотой внутри. Но вместе с тем я был искренне рад, что его жизнь наладилась. И диссонанс между собственными эмоциями вводил меня в ступор. — Здорово, — наконец сказал я. Даже искренне, наверное. Ведь здорово же? Мы еще поболтали немного на отвлеченные темы, и впечатление от новости сгладилось. Я был слишком рад видеть брата, чтобы расстраиваться по пустякам. Когда я уходил, настроение было солнечным, как и погода. В наушниках завывали “Лондонские вервольфы”, и я никак не мог перестать улыбаться. *** Следующей я вручил подарок Владе. Она на футболку отреагировала не так бурно, но поблагодарила и улыбнулась. А после в список посещений попали Горечавка, Сова и Оса. Остальным я планировал отдать подарки позже при случае. Очень хотелось добавить Блонди в список срочных посещений. Но устроить с ней обстоятельную встречу сейчас было сложно. Начало учебного года всегда обрушивалось на сестренку утомительным напряженным авралом. Оса пригласила меня к себе на чай. Она была моей школьной подругой. В школе она была бойкой девчонкой, которая точно знала, что правильно, а что нет. Сейчас Оса стала относительно успешным юристом и работала в тандеме с мужем. Вероятно, в их семейной жизни не всегда все складывалось гладко. Но каждый раз, когда я видел их вместе, они производили впечатление крепкой дружной семьи. Мы редко виделись с Осой. Она была вся в работе, и я всерьез переживал, хватает ли у нее времени на сон. Она работала после работы, по выходным и во время больничных. Сам бы я послал к черту такую работу сразу. Но моя подруга слишком остро чувствовала свою ответственность. И сколько бы я ни убеждал ее не пытаться донести то, что не надо нести, это всегда было бесполезным. Однажды работа непременно ее погубит. Я лишь надеялся, что она опомнится прежде, чем это случится. А до тех пор я мирился с тем, что мы виделись от силы раз в пару месяцев. Но сколько бы времени не проходило между встречами, стоило нам с Осой оказаться вместе, и мы говорили так, будто виделись только вчера. — Привет! — она встретила меня в дверях. Это была невысокая хрупкая девушка с длинными рыжими волосами и лицом, усыпанным веснушками. Оса была из тех девушек, которые выглядели мило и женственно в любой одежде от делового костюма до домашней пижамы. Сегодня на ней был голубой сарафан в цветочек. Хоть сейчас на фотосессию куда-нибудь в поле с васильками. Мы помялись немного в прихожей, и Оса все-таки обняла меня коротко и немного неловко. Она не любила физических контактов, так что каждый раз как будто бы думала, стоит ли здороваться со мной подобным образом, или нет. Наверное, мне самому следовало освободить ее от этой неловкой традиции, но я постоянно забывал. Оса провела меня на кухню, и там я водрузил на стол свой подарок — бутылку абхазского вина. — Вот, — сказал я. — Выбрал тебе самое вкусное и легкое. — Что, все перепробовал? — улыбнулась моя подруга. Я рассеянно пожал плечами. — Ну да. Это молодое вино, так что хранить его надо в холодильнике и желательно выдавливать воздух из бутылки прежде, чем закрывать ее. Так будет храниться дольше. — Хорошо. Ну что, начнем с него или пока чаю попьем? — Я думаю, начать лучше с чая. Оса кивнула, убрала вино в холодильник и принялась хлопотать. Она заваривала чай в большом металлическом чайнике, покрытом мелкими узорами и бирюзовым налетом. Оса вообще любила бирюзовый цвет, и он удивительно гармонично сочетался с ее рыжими волосами. — Расскажи хоть, как поездка, — сказала она между делом. — Выбрал уже дом? — Нет пока, — признался я, усаживаясь в одно из плетеных кресел. — В Сочи жилье слишком дорогое, так что придется искать другой город. Но меня это не остановит. — Тебя-то уж точно! — рассмеялась подруга. — А Влада что говорит? — Ну… — я замялся и отвел взгляд. С Владой все было непросто. — Она еще не сказала мне этого прямо, но, кажется, она не поедет со мной. Оса обернулась ко мне и посмотрела с тревогой. Бирюзовый чайник замер в ее руках. — У вас что-то случилось? — Да ничего не случилось, — со вздохом ответил я. — Просто, видимо, она до последнего не воспринимала мои слова о переезде всерьез. Сперва заявила, что пойдет за мной хоть на край света, а как до дела дошло, начала отмазываться. Мол, работу там не найдет. Вот скажи мне, какая ей разница, где искать работу? Она ведь в жизни не работала, да и по специальности идти не хочет. Подруга покачала головой и вернулась к приготовлению чая. — Знаешь, большинству людей не так просто бросить все и уехать в другой город, — заметила она. Я посмотрел на ее рыжие кудри, волнами спадавшие на спину, на неторопливые движения рук. Нужные слова никак не находились. Конечно, я понимал, что Оса имеет ввиду. И говорить о том, что я оставляю гораздо больше, в том числе толпу друзей и хорошую работу, не имело никакого смысла. Да, у меня было в Новосибирске очень много всего, и я решился оставить это. У Влады не было ни работы, ни толпы друзей. И это совсем не значило, что ей проще переехать. Некоторым людям тяжело переехать даже в другую комнату, не то что в другой город. К тому же меня Влада знала всего каких-то пару лет. Не слишком много для полного доверия. Но никакое понимание не могло стереть мою совершенно детскую обиду на Владу. Я сделал все. Взял на себя все расходы и организационные вопросы, я звал ее не в какой-нибудь дыру, а в город на берегу моря, где у нас будет собственный дом. А в качестве альтернативы нам предстояло ютиться в холодной Сибири в крошечной студии где-нибудь на задворках вселенной или в квартире, оформленной на ее родителей. За которую мне, к слову, пришлось бы еще неопределенное время платить ипотеку, потому что неизвестно, когда Влада устроится на работу. И ладно бы она отказалась с самого начала! Но нет, Влада заявила, что отправится за мной хоть на край света. Видимо, край света, по ее представлениям, гораздо ближе, чем я думал. — Я понимаю, почему она не хочет, — наконец сказал я. — Конечно это страшно. Да и она, наверное, еще слишком юна для таких решений. Но, черт возьми, она ведь говорила, что поедет. А теперь не упускает случая сказать мне, что это плохая идея. — Это естественно, что она не восприняла твои слова всерьез, — качнула головой Оса. — Мы с мужем тоже часто обсуждаем, как переехали бы жить куда-нибудь в теплые края. Но мы оба прекрасно понимаем, что все это просто мечты, и на самом деле мы никуда не поедем. — Я делаю мечту реальностью, — тоскливо протянул я. — Не все люди готовы претворять свои мечты в реальность. — Знаю, — я еще раз вздохнул и стряхнул с себя тоскливое настроение. — Видимо, когда я перееду, мы расстанемся, — эти слова прозвучали уже более решительно и спокойно. — А ты не думал, что, возможно, уступить надо тебе? — Оса поставила на стол две чашки и принялась разливать чай. — Возможно, ради отношений стоило бы попытаться найти компромисс? — Компромисс в данном случае означает, что я останусь в Новосибирске, — возразил я. — А это ничерта не компромисс. Так что нет, я не думаю, что должен уступить. Влада — славная девушка, но я не собираюсь ломать свою жизнь ради нее. Едва ли у меня еще будет подобный шанс. Подруга посмотрела на меня долго и внимательно, а потом кивнула и села напротив. — Жаль, — сказала она. — Мне казалось, вы очень подходите друг другу. Она смотрела на тебя с таким обожанием. — Да брось. — Нет, правда. Я покачал головой и усмехнулся. — Влада с самого начала сказала мне, что не была в меня влюблена. А сейчас у меня такое впечатление, что она просто из кожи вон лезет, чтобы соответствовать книжным представлениям о том, как должна выглядеть любовь. Конечно я не думаю, что она ничего ко мне не чувствует. Но, по-моему, она ведет себя так только потому, что ей кажется это правильным. Оса удивленно уставилась на меня поверх своей чашки. — Что, правда? Я только пожал плечами. Да, я правда так думал. Что там на самом деле можно узнать только забравшись к Владе в голову. — Понимаешь, у нее не было особо никаких отношений до меня. Она толком и не знает еще, что это такое. — Тогда хорошо, что она останется в Новосибирске. — Пожалуй. Не хочу до конца своих дней чувствовать себя виноватым в том, что сломал ей жизнь. Мы помолчали немного, наслаждаясь чаем. Чай и правда был хорош. Черный, насыщенный, с чем-то цитрусовым. — Сыграем в Такеноко? — после паузы предложила мне Оса и добавила, улыбнувшись: — А то без тебя мне и играть-то в нее не с кем. — Конечно! — смена темы меня тут же приободрила. Больше к вопросу моего переезда мы не возвращались.