Деталь

Понимание того, что что-то не так, приходит ко мне, когда я однажды днем вдруг перестаю узнавать собственные руки. Я понимаю, что они мои, и на вид руки остались прежними. Но ощущение того, что они чужие, не проходит. То же самое происходит с отражением в зеркале. И если постоянная усталость и снижение эмоционального диапазона казались чем-то обыденным и естественным, то отчужденность от собственного тела уже заставляла задуматься. Такое бывало прежде, когда я заканчивал институт. Помню, я по-долгу пялился в зеркальную дверцу шкафа, остро ощущая собственную отчужденность при виде отражения. Собственное лицо казалось жутким и незнакомым. А порой мне на полном серьезе казалось, что оно вот-вот вылезет из зеркала и придушит меня. Оно будто бы даже двигалось иначе — резко, ломко и как-то по-звериному дико. И единственным способом контролировать происходящее было непрерывно смотреть на него. Потому что стоит отвести взгляд, и отражение начнет жить собственной жизнью, не скованное теснотой моих движений. Оно ухмылялось и хищно смотрело на меня из-за стеклянной преграды в ответ. В то время брат буквально вытащил меня из петли. Поэтому сейчас я не собирался пускать происходящее на самотек. В этот раз едва ли кто-то меня вытащит, если я не разберусь со всем сам. К тому же к первому пункту прибавился еще и второй. Звучал он куда менее красочно и пугающе, но зато беспокойства причинял гораздо больше. Я перестал ощущать музыку. Некоторые песни звучат как дыхание. Как биение сердца. Сложно объяснить, на самом деле. Но их как будто бы не слышишь, а чувствуешь самым нутром.

There's so many different worlds So many different suns And we have just one world But we live in different ones Now the sun's gone to hell And the moon's riding high Let me bid you farewell Every man has to die

Разве, это просто слова в рифму? Все совсем не так. И мне даже не нужно знать точный перевод. Хотя его я, конечно, тоже знаю. Песня просто подменяет собой все жизненно важные процессы в организме на ближайшие семь минут. И вовсе не обязательно понимать английский, чтобы ощутить, что солнце катится в ад. Для меня это всегда было так. Музыка помогала задать настроение, помогала работать, дышать, жить. Но теперь я больше не мог чувствовать этого. Слова остаются просто словами. Набором звуков. Музыка воспринималась как бытовой шум. И это почти приводило меня в отчаяние. Потому что не должно быть так. Невозможность чувствовать музыку угнетала меня гораздо больше, чем постоянная усталость и отсутствие эмоций. Именно это не давало чувствовать себя живым. Решение обратиться к психологу зрело в моей голове несколько недель. Но принял его окончательно я только после разговора с Горечавкой. Она со знанием дела разложила все по полочкам, так что оставалось только удивляться, чего я жду. Я выбрал мужчину средних лет. У него имелось два диплома и располагающая внешность. И он вызывал больше доверия, чем все психологи, которых я видел прежде. Не то чтобы я прежде видел много психологов. Помню, в школе до меня докапывалась рыжая баба, с упорством, достойным лучшего применения, пытавшаяся доказать мне, что у меня проблемы. До этого была еще одна. К ней меня водили родители. И даже несмотря на то, что я был мелким пиздюком, мне все равно казалось, что та женщина втирала мне какую-то несусветную дичь. Теперь я понимаю, что она просто пыталась говорить со мной так, как принято у взрослых разговаривать с детьми. Мол, он же тупой ребенок, с ним надо играть и говорить попроще. Наверное, всем детям взрослые кажутся стукнутыми на голову идиотами. В общем, мой опыт общения с психологами нельзя было назвать ни удачным, ни обширным. Это не вызывало уверенности в успехе предприятия. Однако других идей у меня все равно не было. Так что я решил рискнуть. И раскошелиться заодно. Горечавка на самом деле рассказала мне о том, что среди психологов есть целая орда тех, кто занимается благотворительностью. И я даже нашел несколько ресурсов, где этих самоотверженных людей можно было найти. Как ни странно, даже там на каждом шагу твердили, что платить за сеансы надо обязательно, причем такую сумму, которая самому пациенту казалась бы значимой, иначе эффекта не будет. Заверения эти у меня вызывали насмешку и стойкие ассоциации с гаданием. Там говорилось примерно то же самое. Нет, я не спорю с тем, что любой труд должен быть оплачен. Но вот то, что эффекта не будет… Впрочем, это не так уж важно. Как бы там ни было, я договорился с психологом, чтобы тот пообщался со мной за скромную сумму. Началось все со стандартных вопросов. Я по возможности честно описал свое состояние. Вот только вопрос “что меня беспокоит?” ставит в тупик. Меня не беспокоило то, что я не узнаю свои руки. Не беспокоило то, что реальность воспринималась как случайная телепередача, которую можно выключить или просто выйти из комнаты. Все это не особенно мне мешало. Напротив, вся эта отстраненность от реальности как будто бы делала жизнь проще. А следить за собственным состоянием было интересно. Единственное, что меня беспокоило, так это невозможность чувствовать музыку. Ну, может, еще немного отсутствие эмоций. Радости, гнева, тоски, волнения. В какой-то момент я понял, что очень хочу почувствовать хоть что-нибудь. Вот только подобная жалоба казалась мне какой-то несерьезной. Мол, ишь чего захотел! Музыку ему надо чувствовать. Люди вон от истерик страдают, вены себе режут ну или на худой конец становятся жертвами агрессии по поводу и без повода. А ты что? Однако психолога это не смутило. Он спокойно продолжил опрос, ничуть не удивленный тем, что безэмоциональный покой огорчает меня больше, чем инородность собственных конечностей. На счет конечностей, кстати, он мне выдал совет буквально сразу. Пользоваться кремом для рук. Сперва я очень удивился, а потом до меня дошло, что суть не в увлажнении кожи, а в физическом контакте и мелкой моторике. Свои руки надо чувствовать, а не таращиться на них, чтобы не ощущать их чужими. Осознав это, я скорректировал совет и завел себе четки. По счастью, у меня валялось несколько комплектов, привезенных из разных мест в качестве сувениров. Так что теперь, когда меня настигало ощущение отчужденности собственного тела, я просто засовывал руки в карманы и принимался перебирать пальцами бусины. За несколько сеансов мы постепенно перешли к вопросам о прошлом. О том, что делало меня счастливым. И я рассказал о времени, проведенном с братом в Аквариуме. О бесконечных играх в ДнД и сабантуях без повода. Он кивнул деловито и предложил продолжить. Я вздохнул. — Это все равно уже законечилось, — сказал я. — Дальше ничего уже не будет. Только унылая работа и, возможно, жена. Дом, работа, тоска. — А если бы работа была интересной, а жена любимой? — подтолкнул меня психолог. И я посмотрел на него, как на идиота. Неужели, он не понимает, что все это существует только на словах? Он правда верит в то, что говорит? Однако мужчина казался очень уверенным, и я не решился спорить с ним. Как бы не было неприятно это признавать, я все же подвержен влиянию авторитета. Вот говорит он мне уверенно какую-то несусветную чушь, и собственные аргументы против начинают казаться несостоятельными. А стоит отвернуться и подумать немного, как начинаешь понимать: да бред же! Как он может верить собственным словам? Это же стандартная чушь, которую говорят потому, что принято так говорить. Но чтобы помнить об этом в процессе разговора, нужно прилагать огромные усилия. Иногда я просто забывал их прилагать. — Я слабо представляю себе, что такое возможно, — осторожно проговорил я. — И мне не важно, в общем-то. Просто все, что было моей жизнью, медленно умирает. Понимаете? Он кивнул. Возможно, и правда понимал. Хотя черт его знает. — Думаю, вы просто не хотите взрослеть. Боитесь этого. И я вдруг осознаю, что он прав. Действительно не хочу. Естественно, не хочу! А кто хочет-то? Тоже мне, Америку открыл. Вот только разве у меня есть выбор? Психолог говорил что-то еще о новых перспективах, которые у меня появятся, о будущем, о том, что женитьба могла бы сделать меня счастливым, вернуть вкус жизни, но я уже не слушал. Потому что знал: то, что я не хочу взрослеть, правильно. Нет там никаких перспектив. Только потери и разочарования. И приближающаяся старость. Можно сколько угодно убеждать себя, что все впереди, но каждый знает, что это ложь. Впереди только рутина и гробовая доска. А возможностей с годами не прибавляется, они только убывают. Я уже не школьник, чтобы в будущем меня ждали новые возможности. С этим можно или смириться или бороться. И все эти разговоры о поисках счастья в женитьбе и интересной работе слишком уж хорошо вписывались в первый вариант. Глядя в его участливое добродушное лицо, я остро чувствовал безысходность и ужас, а в голове на повторе крутилась фраза из песни Марка Нопфлера о том, что солнце катится в Ад. Потому что вдруг стало очевидно: моя проблема не решается просто. Я в любом случае буду становиться старше. Мир в любом случае будет умирать. А значит, бороться мне придется с самим временем. Или сдаться и жениться. Возможно, на любимой работе. Но я все равно был рад. Ведь этот ужас, не дающий мне дышать, — первая сильная эмоция за последние полгода. И я уже знал, что делать дальше. Психолог говорил о том, что я должен принять факт своего взросления. Но я-то точно знал, что на вопрос “принять ли что-то” всегда есть два ответа, а не один. Через три дня я сообщил психологу, что хочу отказаться от последующих сеансов. Теперь у меня был план. А лишних денег на разговоры — не было. И я был полон уверенности в том, что поступаю правильно.