Деталь

Что первым приходит вам в голову, когда речь заходит о тех, кто не хочет взрослеть? Наверняка какой-нибудь неудачник, который сидит у родителей на шее и занимается бесполезной ерундой. Мне вот представляется в таких случаях мой отец. Не потому, что он занимается ерундой, конечно. Но и это тоже. Отец всегда казался мне вечным студентом. И не только благодаря своей непосредственности. Он умел гореть жизнью. Находить то, что увлекало его, и с головой бросаться в любимое дело. Сейчас таким любимым делом для отца был парусный спорт. Я тоже как-то пробовал. Непередаваемое ощущение. Будто управляешь огромным зверем с собственной волей. Но все же для себя я решил выбрать другое занятие. И не прогадал. Еще летом я наткнулся на рекламу одной школы барабанщиков. Там предлагали курс обучения с отчетными концертами, на которые мог прийти любой желающий, а также первое бесплатное ознакомительное занятие. Я давно хотел научиться играть хоть на чем-то. Все же музыка занимала значительное и почетное место в моей жизни. Хотелось быть причастным. Вот только с гитарой у меня не сложилось в свое время. Я хотел научиться как можно быстрее, готов был заниматься сутками напролет, и, конечно же, сбил пальцы в кровь в первые два дня. Позже я подумал просто заменить металлические струны на нейлоновые и попробовать еще раз. Но отец окатил меня таким презрением за эту идею, будто бы нейлоновые струны являлись страшнейшим оскорблением для инструмента. Гитару подарил мне он, так что я только пожал плечами и оставил струны в покое. Ну нет, так нет. С пианино тоже не вышло. Чтобы заниматься, приходилось ездить к бабушке на другой конец города, и она от моих занятий была, мягко говоря, не в восторге. А с флейтой мои напрочь прокуренные легкие попросту не справлялись. Но с барабанами все обстояло иначе. Школа (которая зачем-то называлась Нешколой) предоставляла кабинеты с установками в аренду за весьма скромную сумму, а желание репетировать и тренироваться сутками там только поддерживалось. Конечно, об этом я узнал уже после пробного занятия. Но не суть. Увидев открывшуюся возможность, я тут же ухватился за нее и не ошибся. Уже через неделю после последнего сеанса с психологом, я записался на пробное занятие в Нешколу барабанов. Она располагалась в небольшом кирпичном строении в промзоне. Барабанные ритмы были слышны еще на подходе. В комнате, где должно было состояться занятие, пол застилали ковры. На стенах красовались поролоновые панели веселого оранжевого цвета. А вдоль стен с двух сторон стояли четыре барабанные установки. Я зашел, пристроил свой рюкзак в углу и уселся прямо на пол, скрестив ноги. Кроме меня в комнате сидели четыре будущих ученика, два преподавателя и ни одного знакомого человека. Молодая совсем девчушка, явно еще школьница, в штанах цвета хаки и с короткой стрижкой; парнишка в очках и с кучей анимешных значков на сумке; мужик лет сорока с лысой головой и добродушной улыбкой; еще один парнишка, угрюмый, патлатый и в кожаной бандане прямо в помещении. Преподаватели оба были крепкими высокими мужчинами лет тридцати. Я очень надеялся, что со стороны не сильно было заметно, как у меня дрожат руки. А они дрожали вполне ощутимо. Это неприятно. Это заставляет чувствовать себя глупо. Больше всего я ненавидел чувствовать себя глупо. Но учиться по другому не получалось. Когда ты чего-то не умеешь, ты априори глупец. И я понимал, что первое занятие — это еще цветочки. Скоро я начну лажать, и вот тогда станет действительно неприятно. Но преподаватели не давили авторитетом. Они улыбались приветливо и говорили с нами запросто, как со старыми приятелями. Это помогло немного. — Так, признавайтесь, кто-нибудь на чем-нибудь играет уже? — бодро спросил один из преподов, тот что повыше. Он оказался непосредственно барабанщиком. Второй был вокалистом и аккомпанировал себе на гитаре. Будущие ученики оказались полны талантов. Лысый мужик, как выяснилось, даже играл раньше на барабанах, но довольно давно. Так что я даже не стал пытаться упоминать о своих жалких потугах научиться играть хоть на чем-нибудь. К счастью, никакой особой важности этот расспрос не имел. Видимо, это просто был способ завязать разговор. После преподы сообщили нам с заговорщическим видом, что барабанщик должен уметь считать до четырех, что он — тот самый человек, который упорядочивает весь этот хаос на сцене, и что на самом деле мускулатуру барабаны не развивают. Просто барабанщики качаются, чтобы выглядеть круто. Да, был там один интересующийся. В общем, к тому моменту, как пришло время садиться за установку, я смог достаточно расслабиться, чтобы дрожь в руках по крайней мере не мешала мне держать палочки. Мы начали с простого. Играли четвертями: бочка на раз, малый барабан на три. Хотя это простое совсем не просто, если держишь палочки первый раз в жизни, а ноги никак не удается скоординировать с руками. Я ошибся. Конечно же, ошибся! Извинялся глупо, долго и бестолково. Но никто не обратил внимания. Я явно был не первым тут таким. Преподаватели только улыбались и подбадривали. И от этого становилось только более неловко за собственные извинения. Однако звук, который меня окутал, вибрация, ощущавшаяся физически, удары, отдававшиеся где-то в легких, все это вытеснило смущение. И когда я попал, наконец, в ритм, окружающая действительность потеряла вдруг всякое значение. Вот оно: простые действия, которые организм выполняет на автомате, и звук. Жизнь, чистая, без всяких примесей. Бочка, малый, бочка, малый, Районы, кварталы, жилые массивы… Никогда не любил эту песню. Безвкусная попса. Но сейчас даже это не имело значения. Мои движения рождали музыку. Я и был музыкой. Остальное — сущая ерунда. Я чувствовал себя настоящим. И мои руки больше не могли быть чужими. Я больше, чем набор органов и конечностей. По окончании пробного занятия я с готовностью выложил сумму за полный семестр. Администратор — очаровательная девушка по имени Рая, — подробно рассказала мне о куче бонусов, которые я получу за единовременную оплату курса, так, будто ей все еще нужно было убедить меня в чем-то. Пустая трата времени. Но я все равно ее выслушал. Среди бонусов оказались халявные палочки, участие в отчетнике без взноса и безлимитная аренда аудиторий для самостоятельных занятий. Я только торопливо кивнул. Меня не надо было заманивать бонусами. Но, конечно же, они полезны. Особенно аренда. Я не питал иллюзий по поводу своих способностей: заниматься самостоятельно придется много. Об участии в отчетном концерте старался пока не думать. Меня пугала даже перспектива заниматься вместе с другими учениками. Перед толпой незнакомых людей я наверняка хлопнусь в обморок. Но это потом. Пока что в моих руках был чек за обучение и новенькие барабанные палочки. И я, наконец, почувствовал радость. Самую настоящую. *** Феерия прошла где-то к середине второго занятия. У этого преподавателя было правило: он продолжал упражнение до тех пор, пока все ученики не сыграют правильно четыре квадрата под ряд. И, разумеется, я лажал. Ритм состоял из восьмых. Бочка на раз, малый на три, и во второй части бочка на два, малый на три. Мы играли этот ритм минут десять по кругу. Я нисколько не сомневался, что все остальные ученики меня уже матерят сквозь зубы. Но все равно стабильно ошибался во второй части. На аренде я полчаса гонял этот ритм, скрипя зубами и ругаясь в голос. К счастью, в моем распоряжении имелась пустая аудитория и какая-никакая звукоизоляция на стенах. Успокоился я только тогда, когда движения дошли до автоматизма. Так-то! Какому-то ритму не победить меня. Не сегодня. Поражения я всегда воспринимал болезненно. Помню, когда мы только начали встречаться с Владой, она уломала меня на партию в “Покорение марса”. К тому времени я уже несколько лет успешно избегал любых соревновательных игр. Проигрыши расстраивали, а победы не приносили ничего, кроме воображаемой галочки в списке того, что я смог. Игры просто не имели никакого смысла. Но Владе было скучно, а “Покорение марса” зарекомендовало себя как интересная настолка. Так что я согласился. На тот момент Влада играла в нее уже месяца два, я же едва прочитал правила. У меня не было шансов. Со скрипом удалось вывести партию в ничью, но я чувствовал себя так, будто продул в сухую. — Это же ничья! — надулась Влада, видя мое разочарование. — Ты что, хотел выиграть с первого же раза? — Давай купим какую-нибудь кооперативную игру, — попросил я, надеясь, что в моем голосе нет раздражения. В конце концов, она не виновата в моих комплексах. Именно после этого я и купил ей Pathfinder, где противником выступала сама игра. Проигрывать куче картона почему-то было не так обидно. *** Смартфону наконец-то нашлось достойное применение: я установил на него метроном. Теперь он больше не был бесполезным куском пластика, жрущий электроэнергию. Так что мне захотелось облагородить его немного. Покопавшись в кореле и договорившись с бывшим коллегой из типографии, я заказал наклейку на прозрачной самоклеющейся пленке с изображением силуэта космического корабля и фразой “YOU CAN’T TAKE THE SKY FROM ME”, заполненными текстурой космической туманности. Сериал “Firefly” всегда будил во мне что-то светлое и прекрасное. Таскать отсылку к нему в кармане было приятно. — И что это значит? — спросила Влада, сосредоточенно вглядываясь в буквы. — “Ты не можешь забрать небо надо мной”, — немного удивленно ответил я. Английский она знала гораздо лучше. Сложно было представить, что она не поняла фразу, которую даже я мог перевести без словаря. — Это что-то вроде свободы? — с ноткой раздражения в голосе уточнила Влада. Я только пожал плечами. Зачем спрашивать очевидное? Разве “Firefly” не весь про свободу? *** На занятиях я довольно быстро нашел общий язык с тем самым лысым мужиком. Он был старше меня раза в два и раньше уже играл на барабанах, но решил начать восстанавливать навыки с самых азов. Все поставленные задачи он выполнял до неприличия хорошо. Но зато на него можно было равняться. Я убеждал себя, что это не соревнование. Соревнования мне строго противопоказаны. Но имея перед глазами реальный достижимый ориентир, прилагать усилия становилось проще. Не скажу, что я его догнал. Этот мужик все еще был объективно лучше. Но к пятому занятию мне уже почти удалось не уступать ему. Я вкладывал в это обучение все свои силы. При каждой возможности арендовал класс, чтобы позаниматься, отрабатывал дома ритмы на пэде, тренировал координацию. В песнях партия барабанщика теперь будто бы выходила для меня на передний план. И я сам не замечал, как начинал просчитывать ритм. Барабанные палочки надежно обосновались в моем рюкзаке и покидали его только когда я садился за установку. Но, как ни странно, силы от игры не убывали, а прибавлялись. *** Не знаю, подействовали ли так на меня занятия в школе барабанщиков, или еще что. Но дышать стало легче. Все стало легче. Я как будто бы сбросил с себя тяжелый рюкзак, который тянул меня к земле, и распрямил спину. Утерянные силы вернулись, а в голове прояснилось. И я вдруг понял, что мне нет совершенно никакого резона страдать от чего бы то ни было. Главным образом от работы. Забавно, правда? Я думал, что с появлением свежих сил работать станет легче. А вместо этого легче стало от работы отказаться. И я предупредил коллег о том, что увольняюсь. Конечно, новость не приняли с восторгом. — Я просто не понимаю, почему сейчас, — сердито процедила шеф после получаса молчания. — Ты понимаешь, что у нас новое меню вот-вот выйти должно? Если ты уволишься, ты создашь нам кучу проблем. О да! Я понимал. И это ничуть не расстраивало меня. Разве кого-нибудь беспокоило то, что работа создает проблемы мне? К слову о меню, оно стало одной из причин увольнения. Раньше у нас был один макет меню на все заведения. Отличались только цены по регионам и некоторые позиции. Но теперь компания решила разделить бренды. И решение это свалилось на меня разработкой новых отдельных брендбуков, а в перспективе еще и разработкой нового макета меню для отделившегося бренда. Просто кошмар. Когда вся эта история еще только началась, я так прямо и сказал шефу, что уволюсь, если на меня повесят еще один макет меню. Тогда она сказала мне, что ни в коем случае этого не допустит. Мол, новым брендом будет заниматься отдельный человек. Но вот на горизонте замаячил срок сдачи обновленного меню, а отдельного человека все еще не было. Так что мысль о том, как они будут это самое меню разрабатывать, приносила мне злую мстительную радость. Но я не стал толкать обличительную речь и провозглашать торжество справедливости. В этом не было никакого смысла. Так что я состроил удрученную гримасу и сообщил: — У меня семейные обстоятельства. Прости, но тут ничего не поделать. Я обучу замену и сделаю все, что успею за две недели. Да, именно так. Если она решит, что у меня нет выхода, конфликта можно будет избежать. В конце концов, мне тут работать еще две недели. Шеф развернулась ко мне в своем кресле и окинула меня сосредоточенным взглядом. Она все еще сердилась, но теперь во взгляде ее ощущалась тревога. — Что-то случилось? — уточнила она, не решив еще, как со мной быть. Я кивнул, но отвечать прямо не стал. Ложь — плохой союзник. Хороший союзник — дозированная правда. В конце концов, у меня действительно семейные обстоятельства. Я с матерью планирую уехать в другой город. Чем не повод для увольнения? — Не думаю, что могу рассказать, — сказал я шефу, отведя взгляд. Чувство неловкости было искренним. Ведь я обманывал ее. Но сейчас его можно было трактовать иначе. Шеф глубоко вздохнула и отвернулась. Не знаю, поверила ли она мне, но, похоже, с моим уходом смирилась. — Напиши в отдел кадров, пусть разместят объявления, — ворчливо бросила она помощнице. Я облегченно выдохнул украдкой. Как бы там ни было, конфликта мне удалось избежать. Фотосессия для новогоднего меню стала глотком свежего воздуха, потому что я точно знал: она последняя. Теперь, когда я написал заявление об увольнении, вся работа воспринималась иначе. Легче, проще. Ведь это были уже не мои проблемы. Нет, это вовсе не значит, что я стал работать спустя рукава. Я продолжал со всей тщательностью и ответственностью выполнять свои обязанности. Но заниматься ими стало гораздо приятнее. Единственное, что омрачало мое настроение — это апельсинка. В меню вводили грог, и проклятый цитрус никак не желал лежать в бокале как положено. Поэтому я шпиговал его зубочистками, ругаясь сквозь зубы. — Ты материшься? — удивилась фотограф, смешно округляя глаза. Она считала меня пай мальчиком и все еще не могла привыкнуть к тому, что я курю. Не удивительно, с моей-то внешностью. — Чтоб дело мастера боялось, он знает много страшных слов, — отшутился я и наконец-то закончил устанавливать систему распорок в бокале. — Как думаешь, зубочистки дадут рефлексы на фотографиях? — Я подчищу, если что, — заверила фотограф, наградив меня милой улыбкой. — Пробуем? — Пробуем! — я решительно кивнул и отошел от бокала. — А четки ты уже не носишь? — вдруг спросила она, примериваясь к бокалу через свой фотоаппарат. Я растерянно моргнул, не ожидая такой внезапной смены темы. Четки фотограф приметила у меня в нашу прошлую встречу во время фотосессии блюд для вкладышей в меню. И я без всякой задней мысли рассказал ей о том, для чего таскаю их с собой. Уж не знаю, правда ей было интересно, или это оказалось всего-лишь удобным способом поддержать разговор и скоротать время. Но в любом случае, тайны тут никакой не было. Четки все еще лежали у меня в кармане толстовки. Но я, честно признаться, уже и думать о них забыл. — Мне больше не нужно, — пожал плечами я. — Хорошо, — просто ответила фотограф и улыбнулась так обескураживающе открыто, будто все это время только и делала, что переживала о моем ментальном здоровье. Что делать с этим наблюдением я совершенно не представлял, так что просто еще раз пожал плечами и тоже улыбнулся. После фотосессии мы с наслаждением слопали все то, что фотографировали, а шеф-бармен даже плеснул к грог настоящий ром, который совершенно не нужен был для фотографии. *** До отчетного концерта мне было еще как до Китая пешком. Но я уже во всю грезил о том, как буду играть на сцене. Отчетники Нешколы барабанов традиционно проводились в маленьком баре, располагавшемся в подвальчике. Тесный зал, искусственно состаренные деревянные перегородки, делившие пространство внутри на зоны, наклейки на стенах, светильники с цветными стеклами. Место было очень уютным. До сих пор я только приходил туда слушать чужие отчетники. Но уже мог представить себе, как играю сам. Я почти видел, как отыграв, смотрю на толпу, жмущуюся в небольшом пространстве перед сценой. Как нахожу среди незнакомых лиц брата, Мари/Яра, Сову, Горечавку… Может быть, даже Ведьмака. Уверен, если бы он отказался пойти, Мари попросту связала бы его и притащила волоком. От этих мыслей становилось тепло. Так что я, конечно, поделился ими с Владой. — А тебе что, нужен на отчетнике кто-то еще, кроме меня? — спросила она. Я смотрел ей в лицо и честно не понимал, шутит она или нет. И вероятность того, что Влада не шутит, была крайне велика. Вот что я должен ей ответить? Почему она вообще ставит вопрос подобным образом? Я не могу, не хочу сжимать свой мир до размеров одного человека. Мне слишком душно в такой жизни. Но как сказать об этом, чтобы не обидеть Владу? Многие считают, что когда мужчина хочет свободы в отношениях, то имеет в виду право на измену. И само желание тут же приобретает негативный характер. Так вот, нет. Дело совсем не в этом. Я вовсе не хотел право на измену. Мне и одного партнера порой бывало многовато. Куда уж еще? Я хотел право на собственную жизнь. Хоть немного. Хотел продолжать общаться с друзьями, делать то, что нравится мне, а не нам. Иметь право на собственное мнение, независимо от того, совпадает оно с мнением партнера или нет. И если уж быть честным до конца, Влада не пыталась меня ограничивать. Но находясь рядом с ней, я невольно начинал ограничивать себя сам. А она тем временем до отказа набивала наш день совместными планами и увлечениями так, что на то, что ей не интересно, у меня попросту не оставалось ни сил ни времени. — Если хочешь, чтобы я сыграл лично для тебя, приходи на занятия, — предложил я, попытавшись выбрать наиболее нейтральный ответ. Хотя я понятия не имел, пустят ли ее на занятия, пусть даже и самостоятельные. Влада ничего на это не сказала. Вместо этого она принялась рассказывать о том, что мама, вопреки ее желанию, выбрала ей зимние ботинки и купила их, хотя Влада хотела совсем другие. Я выдохнул украдкой. Разговор о ботинках казался гораздо более безопасным. *** Незадолго до последнего рабочего дня я записался на сеанс в тату-салон. Не скажу, что это было спонтанным решением. Я хотел себе татуировку примерно с тех пор, как узнал об их существовании. Вот только никак не мог определиться, что именно хочу. У меня в столе пылилась куча эскизов, на которые я смотрел периодически, понимая, что это совсем не то. Татуировка должна была быть такой, чтобы не надоесть мне, чтобы гармонировать с телом, чтобы не сильно портиться, выцветая, чтобы ее реально было нарисовать… В общем, критериев было слишком уж много. Но именно сейчас в одну из ночей я вдруг отчетливо понял, какой она должна быть. Это должно быть солнце. Алое пылающее солнце на всю грудь с центром в солнечном сплетении. Оставалось только удивляться, как я раньше не додумался. Ведь это же так очевидно! То самое чувство жаркого беспокойного тепла в груди, которое я привык называть вдохновением. Солнце. Солнце, которое я всегда смогу носить с собой. Сразу вспомнились слова из песни Gorillaz: “I got sunshine, in a bag”. Там, конечно, имелось ввиду совсем другое. Я как-то читал про эту песню. Так в той статье солнце в сумке вообще сочли отсылкой к травокурам. Не знаю, может, так оно и было. Но для меня все звучало совсем иначе. Теперь я стану носить солнце за пазухой.

I ain't happy, I'm feeling glad I got sunshine, in a bag I'm useless, but not for long The future is coming on…

Разве эта песня не восхитительна? Ее текст вообще будоражит от начала и до конца. И ритм такой простой, что даже неловко… Впрочем, сейчас не об этом. Решившись, наконец, на татуировку, о работе я и думать забыл. Последние дни для меня были буквально праздником, и я даже не заморачивался уже по поводу возможного разоблачения легенды о туманных семейных обстоятельствах. — Это что, галстук? — шеф уставилась на меня, смешно округлив глаза. — Ты же ненавидишь официоз! — Я ненавижу ограничения, — возразил я. — Свободный стиль подразумевает, что я могу надеть все, что угодно. В том числе и галстук. Она рассмеялась громко и весело. — Не думала, что когда-нибудь увижу тебя в галстуке. — У меня сегодня праздник, — улыбнулся я. — Увольнение, как никак! *** А уже на следующий день я пришел к мастеру с эскизом. Мастер (звали его Песок) оказался здоровенным мужиком с бородой и соответствовал всем моим стереотипам о татуировщиках. Стереотипы эти сложились даже несмотря на то, что я сам натаскивал по рисунку одного парнишку тату-мастера, который ну вот вообще ни разу не был похож на бородатого здоровяка. В небольшой комнатке с кушеткой стены были увешаны эскизами, на узком стеллаже стояло томов пять русского издания “Берсерка”, а из колонок играл уютный бодрый рок. — Это первая твоя тату? — поинтересовался мастер. — Ну да, — я рассеянно поскреб пятерней в затылке. Песок посмотрел на меня как будто бы немного удивленно, а потом важно кивнул. — Круто, — одобрил он. — Обычно первой ерунду какую-нибудь набивают малюсенькую. А ты вот сразу на весь грудак. — А чего мелочиться? — отшутился я. — Да и не вижу смысла в маленькой татуировке. Ее же не видно будет! Песок согласно кивнул и развернул эскиз чуть под углом. Солнце было симметричным, но имело лучи различного вида, которые чередовались по кругу. Так что татуировку можно было набить в двух разных положениях. — С центом в солнечном сплетении, говоришь, — задумчиво протянул он. — Вот ты как хочешь, но я без обезбола там бить не буду. Честное слово, лучше потратиться один раз. Место такое — сплошные нервы! — Да я не против, — пожал плечами я. — Я не фанат боли, так-то. — Хорошо, — мастер выдохнул с облегчением. Видимо он уже приготовился долго и нудно переубеждать меня, чтобы я не зажимал денег на обезболивающее. — Раздевайся тогда. Надо будет подождать минут пятнадцать, пока обезбол подействует, и начнем. А пока ждем, я тебе краски покажу, выберешь. Только учти, что они на коже бледнее будут, чем во флаконе. Так что прикидывай сразу тона на два темнее. Процедура длилась в общей сложности часа четыре. За это время мы успели обсудить особенности ухода за татуировкой, планы самого Песка на следующую тату, преимущества разных красок и даже "Берсерка". Обезбол прекрасно работал. Не скажу, что я совсем ничего не чувствовал. Ощущение было схоже с тем, что было, когда мне зашивали голову под местным наркозом. Я отчетливо ощущал, как меня шкрябают иглой, но боли не было. До тех пор, пока часа через два обезбол не отпустил. Причем Песок это заметил едва ли не раньше, чем я. — Ага, действие кончилось, — заявил он, отложив машинку. — Сейчас другой вотрем. Готов? Я наивно кивнул, не зная, к чему должен был готовиться. А когда он нанес обезбол на истерзанную кожу, у меня разом из легких весь воздух вышибло. Казалось, мне к груди раскаленный утюг приложили. — Норм? — обеспокоено спросил Песок. — Норм… — просипел я. И мы продолжили. На выходе из салона девушка на ресепшене весело подмигнула мне и сказала: — О, солнышко вышло! Я только рассеянно улыбнулся в ответ. К тому времени начала отпускать вторая порция обезбола, так что я сосредоточился на том, чтобы игнорировать разгорающуюся боль в солнечном сплетении. Ощущалось, как ни странно, только там. Ребра и живот совсем не болели. Но боль даже не огорчала. Теперь я всюду буду носить с собой Солнце. Разве есть что-то более важное и значимое? *** Новый год мы решили отмечать у Совы. Он все еще жил с Горечавкой. Не уверен, в каких отношениях они состояли, и было ли их мнение по этому поводу одинаковым, но Сова выглядел очень счастливым. Он наконец-то жил с любимой девушкой, и я искренне радовался за него. Я прибыл одним из первых. Кроме меня и Совы с Горечавкой, должны были еще прийти брат и Влада. Влада перед вечеринкой зашла поздравить родителей, и теперь задерживалась. Раньше компании на новый год собирались больше. Нас набивалось в квартиру человек пятнадцать. Я даже не всегда был знаком со всеми присутствующими. Но теперь прежняя компания ДнДшников развалилась. Мы очень давно не собирались все вместе. Наверное, с тех пор, как брат женился. Впрочем, отмечать малым составом было, наверное, даже лучше. Атмосфера выходила почти семейная. Брат пришел вскоре после меня в подаренной мною “грибной” футболке. — Она теперь моя любимая, — с какой-то странной гордостью заявил он. — Я собрал плейлист, никто не против? — спросил я, посматривая на комп Совы. — Отлично, запускай, — разрешила Горечавка. — Я доверяю твоему вкусу. И я, получив официальное разрешение, уселся за комп. Комната наполнилась рождественским джазом. Хотя ближе к середине в списке треков был КиШ и “Майор Том” Дэвида Боуи. Надеюсь, я рассчитал время верно, и когда они начнут играть, мы уже будем достаточно пьяны, чтобы оценить смену атмосферы. — У кого какие новости? — спросила Горечавка, когда мы расселись на полу, выставив посередке тарелки с едой, выпивку и кальян. — Давайте, я начну, — я широко улыбнулся, салютуя ей банкой манчестера. На все сабантуи я всегда приносил с собой манчестер, потому как остальное практически не пил. — Я пустил свою жизнь под откос. Начал играть на барабанах, ушел с работы и набил татуировку. Полный комплект! Это шутка, конечно. Ну, по крайней мере, первый пункт. Мне вовсе на казалось, что моя жизнь катится к чертям. Произошедшее скорее напоминало глоток свежего воздуха. Но мне казалось ужасно забавным то, как выглядел этот послужной список со стороны. Влада, сидевшая рядом со мной, шутку не оценила, кажется. Она вообще выглядела уставшей и какой-то забитой, что ли. Будто бы была чужой на этой тусовке. Я не хотел, чтобы она чувствовала себя чужой, но совершенно не представлял, что сделать, чтобы исправить ситуацию. К счастью, знала Горечавка. До конца вечера она взяла на себя обязанности по развлеканию Влады, и я успокоился немного. Хотя мне все еще было как-то не по себе. Мы, вроде как, должны были быть вместе, но вместо этого я трепался с братом, а Влада играла в покер на костях с Горечавкой. И я никак не мог отделаться от чувства вины за то, что меня все устраивало.