Деталь

После покупки дома в Таганроге, мать я сразу переправил туда, а сам вернулся в Новосибирск, чтобы отправить вещи и закончить курс обучения в Нешколе барабанов. Вернувшись в Новосиб, снова селиться с Владой я не стал. Мы не говорили о расставании, ничего не обсуждали. Просто перестали общаться. В квартире, где мы жили, осталось кое-что из моих вещей, но я вполне мог обойтись без них. Что думала по этому поводу сама Влада, я не имел ни малейшего понятия. Посовещавшись с кланом, мы решили, что пока я не сильно занят, поселиться мне лучше у бабушки. Она жила одна в трехкомнатной квартире и ходила с большим трудом. До сих пор сыновья по очереди приезжали к ней и снабжали всем необходимым. Бабушка не покидала квартиру из-за серьезных проблем с координацией. Упасть она могла в любом произвольном месте без видимых причин. Так что я собрал все необходимое и перебрался к ней, а в свою комнату в общежитии, где раньше жила мама, поселил Горечавку. Горечавка как раз хотела попробовать жить самостоятельно, и освободившаяся жилплощадь оказалась очень кстати. Мы договорились, что Горечавка будет оплачивать две трети коммунальных услуг и держать комнату в чистоте, а я буду заглядывать иногда. Так я переехал в очередной раз и обосновался у бабушки. Еду я готовил для нас сам. Бабушке доверял это дело только изредка, просто чтобы она не скучала. Но в основном я старался сделать так, чтобы она не добралась до плиты. Обычно бабушкина стряпня ассоциируется у людей с чем-то фантастически вкусным. У меня все обстояло иначе. Из любых продуктов моя бабушка готовила безвкусную однородную биомассу как в каком-нибудь футуристическом фильме. Это не было связано с особой диетой или проблемами со здоровьем. Бабушка всегда так готовила. Ее коронными блюдами были лапша с сосисками и торт. Просто потому, что и то и другой достаточно сложно разварить до состояния каши. Я жил как в сказке. Просыпался с рассветом, ложился в десять. Читал и рисовал в волю, почти каждый день играл на барабанах, разбирал партии на слух, ходил в гости к друзьям. С исчезновением из моей жизни работы, появилось время на все то, что я не успевал всю свою жизнь. Теперь я мог без зазрения совести делать с утра зарядку, варить натуральный кофе, без спешки принимать ванну. Я спал тогда, когда хотел, бродил по улицам под песни Back-Tick и The 69 Eyes, никуда не торопясь. У меня было все время в мире. А пособия по безработице вполне хватало на то, чтобы обеспечить мои скромные потребности, и даже оставалось еще на книги и баночку манчестера иногда. Бабушка моими занятиями не особенно интересовалась. Большую часть времени она смотрела телевизор. Но иногда мы пересекались с ней на кухне и просто болтали. По субботам, когда в Нешколе барабанов проводили то, что носило странное название “пати”, я и вовсе весь день пропадал за установкой. Сперва самостоятельные занятия, потом урок с группой, потом еще немного самостоятельных, и, наконец, уютные посиделки вечером, на которых организовывали то караоке, то музыкальные диктанты, то просто просмотр какого-нибудь фильма в тему. Через несколько недель обучения я немного обвыкся, и люди вокруг перестали напрягать так сильно. А если на пати меня все-таки одолевала тревога из-за обилия посторонних, я просто открывал блокнот и начинал рисовать. Не помню, кто это сказал, но лучшее лекарство — быть занятым. Работает почти всегда. Лишь бы занятие приносило радость, а не наоборот. В этот раз на занятии мы разучивали новый ритм. Ритм действительно выглядел сложным. Он задействовал все тело, включая левую ногу, а счет нужно было вести в бэл, а не в хэт, как обычно. Если попытаться проговорить его словами, то запросто можно было запутаться уже на четвертом ударе. Но я уловил его так быстро, что сам себе удивился. Мне даже не нужно было считать. Все удары вставали на место удивительно органично: и бочки шестнадцатыми, и хэт левой ногой. Мне казалось, что я всю жизнь только его и играл. Так что меня ничуть не огорчала перспектива играть его хоть ползанятия. Что, кстати, было вполне вероятно. Другим ученикам ритм давался сложнее, а урок вел как раз тот преподаватель, который следовал Правилу. — Ничего, ничего, — посмеивался он, глядя, как остальные ученики сосредоточенно пыхтят, пытаясь не запутаться в собственных конечностях. — Вот он, — преподаватель кивнул на меня, — на втором занятии не мог сыграть ритм с бочкой на два. Сколько мы тогда гоняли его по кругу? — Минут десять? — рассеянно отозвался я между ударом в малый и бэлом. Сейчас воспоминания об этом казались забавными. Ведь тот ритм я уже победил. — Да не, больше. Я не стал спорить. Это не было важно. Ритм почти вгонял меня в транс. Сбился я только когда дверь в аудиторию закрылась. Преподавателя в аудитории не было: он дал нам время потренироваться самостоятельно. А я, как оказалось, успел закрыть глаза, и ничего не заметил. Но вернуться в ритм было совсем несложно. Теперь я знал, что играть на самостоятельных занятиях, чтобы расслабиться после неудач. *** После пати я завалился в общагу. Мы с Горечавкой сразу обговорили, что я буду заходить в гости, если занятия закончатся поздно, чтобы не тащиться ночью через весь город. Моя общага располагалась гораздо ближе к школе, чем бабушкина квартира. В комнате Горечавка оказалась не одна. Ее новый парень — плечистый бородач с добрыми глазами, и какой-то их общий приятель (Горечавка считала, что он похож на эльфа, но мне так не показалось) расположились на диване и теперь распивали бутылку коньяка, которую мне отдал отец для поминок дедушки. Впрочем, делали они это с моего разрешения. Мне совсем ни к чему была целая бутылка коньяка, так что хорошо, что выпивка пошла впрок. Меня Горечавкины гости встретили радостными возгласами и предложили присоединиться. Отказывать причин не было. К трем часам ночи я все еще был самым трезвым из нас. Но у меня и не было цели напиться в хлам. Зато Горечавку развозит моментально. Ее парень уже полчаса рассказывал о своей нелегкой судьбе. Это не проблема, рассказ оказался интересным. Но в голове навязчиво билась мысль: “Почему мне?” Мы едва знакомы. Горечавкин парень не первый такой. Иногда мне кажется, что у меня на лбу светится здоровенная неоновая вывеска с надписью “Исповедоваться здесь!” И да, я успел привыкнуть к такому порядку вещей. Но все равно удивлялся каждый раз. *** Когда объявили карантин, я в него просто не поверил. Нет, в существовании вируса я не сомневался, конечно. Но мне никак не удавалось прочувствовать всю серьезность ситуации. Ну в конце концов, даже если я умру от воспаления легких, мне уже будет все равно. Я ведь буду мертвым! Так что страха перед коронавирусом я совершенно не испытывал. А всеобщий карантин даже принес несколько плюсов: мне подняли пособие по безработице, а отмечаться теперь можно и нужно было дистанционно. Единственным минусом стало то, что Нешколу барабанов тоже закрыли, и я больше не имел возможности заниматься на установке. Резиновые пэды не слишком хорошо заменяли настоящие барабаны. Да и отчетник теперь откладывался на неопределенный срок. Но с этим можно было смириться. Не имея доступа к установке, я терзал пэд и перекладывал ритмы на джембе. Бабушка посматривала на меня недовольно, вздыхала, но ничего не говорила. И я решил не заморачиваться ни о чем до тех пор, пока она не скажет мне прямо, что я заебал своей долбежкой. Потому что… Да какая разница, почему? Я не должен думать за всех. Пересказывает же она мне рекламу в конце концов? А ведь я от этого тоже не в восторге. Внутренний голос на мои рассуждения только усмехался, но не говорил, что на самом деле мне просто плевать. Я и сам об этом знал. *** От бабушки я съехал в начале лета. К тому времени Горечавка уже покинула мою комнату в общаге и вместе со своим парнем сняла уютную квартирку. Так что когда мой дядюшка изъявил желание поселиться в бабушкиной квартире, я быстренько сгреб манатки и смылся. Не то чтобы мне не нравилось жить с бабушкой. Она мне совершенно не мешала. Хотя ее попытки пересказывать мне все рекламы, увиденные по телевизору, порой здорово напрягали. Но как только ответственность за нее с меня свалилась, я тут же почувствовал душевный подъем. Да, заботиться о ком-то это явно не мое. К тому времени в общаге я уже успел завалить весь диван посылками, подготовленными к отправке, но убирать их куда-то совершенно не хотелось. Так что спал я просто свернувшись калачиком на небольшом свободном от пакетов пространстве. Это не мешало, не вызывало никаких неудобств. Вообще, когда из моего окружения пропадали другие люди, я мгновенно скатывался в жутковатое на вид состояние. Тут же пропадала необходимость убирать вещи по местам, расчесываться, прилично одеваться. Вся та шелуха, которая была объективно бесполезной. Да, я продолжал содержать себя и жилплощадь в чистоте, исправно готовил, всегда был чем-то занят. Но при этом разводил феерических масштабов бардак и смело забивал на то, что люди обычно называли комфортом. Потому как лично мне и среди посылок было спать вполне комфортно. — Может, мне вообще в принципе не стоит общаться с людьми, — как-то раз заметил я, делая растяжку под “танго” Jack The Ripper. — Я никогда в жизни не чувствовал себя более здоровым и спокойным. — Тогда уж лучше никогда в жизни не работать, — скептически заметил мой внутренний голос. Я всерьез задумался о том, как это сделать. — Внушительный счет в банке? И жить на проценты. Ну или заиметь еще одну хату и сдавать ее.

O God give me God ! 'Cause I can't be good, — выдали мне колонки.

Дальше шло что-то непонятное. Я в свое время искал текст этой песни и обнаружил, что все, что есть в интернете, расходится по звучанию с исполнением. Но мне не хватало знания английского, чтобы восстановить текст самому. Просил Ведьмака помочь, но тот то ли забыл, то ли забил, так что полного текста я так и не знал. — Не, — сам себе возразил я. — Я свихнусь, пока заработаю на это. — Я тебя вытащу, — как ни в чем не бывало, заявил голос. — Ну да, как же! — ухмыльнулся я. — Ты советуешь мне бросать работу, как только я понимаю, что она мне не нравится. То есть, через неделю после трудоустройства. — Видишь, я уже тебя вытаскиваю, — спокойно заметил он. Крыть было нечем. *** Брат позвал меня в гости посмотреть что-нибудь. Вообще в последнее время мы стали видеться заметно чаще. Первое время после покупки дома в Таганроге он пропадал где-то. Но у меня и самого было много забот, так что я не предал особого значения тому, что мы стали видеться реже. А потом в какой-то момент мы встретились, и брат признал, что ему требовалось время, чтобы переварить мысль о моем переезде. Как бы отвыкнуть заранее. Но видимо, что-то пошло не так, и отвыкать заранее ему расхотелось. Так что теперь он постоянно вытаскивал меня куда-нибудь, будто бы пытаясь наверстать упущенное. В этот раз мы договорились встретиться в Аквариуме. Когда я поднялся на пятый этаж, дверь ждала меня открытой. Брат часто так делал. Просто открывал домофон и оставлял дверь в квартиру открытой, а сам возвращался к своим делам. Так что я нисколько не удивился. Просто запер за собой дверь, разулся и вошел в комнату. — Привет! — радостно улыбнулся брат, выходя мне на встречу абсолютно голым. Не в первый раз, впрочем. Я привычно обнял его и осмотрелся. С моего последнего визита Аквариум изменился еще больше. На окнах появились новые зелененькие занавески до пола, икеевский ящик, который мы привыкли называть гробом, переехал к дивану и теперь делал вид, что он — журнальный столик. Деревянных этажерок с играми как будто бы прибавилось. Квартира медленно не верно из пристанища распиздяев, которые раскидывают всюду вещи и рисуют прямо на стенах, превращалась в то, что называют семейным гнездышком. Даже кактус, который в свое время пытался от нас сбежать, теперь разросся и зацвел. И это вызывало смутную тоску, близкую к ностальгии. Моя жизнь уходила в прошлое, и только рисунки на стенах напоминали, что она все-таки была. По крайней мере, они остались. Такие напоминания были важны для меня. Мое воображение порой бывало настолько живым, что я не всегда мог отличить вымысел от воспоминаний. Или мне только так казалось. Еще ни разу не случалось так, что я принимал вымысел за воспоминание, но вот наоборот случалось. Помню, когда я еще жил с Ведьмаком, его увезли на скоряке с аппендицитом. Я как раз тогда подхватил грипп, и Ведьмак настоял на том, чтобы я перебрался к брату, пока он лежит в больнице, чтоб не оставаться одному. Первые дня два все было нормально. Но на третий день, глядя на ковер на стене над своей кроватью, я вдруг остро почувствовал, что никогда с Ведьмаком не жил. Что я все это время жил здесь, а жизнь у Ведьмака попросту выдумал. Даже ключи от его квартиры в моем рюкзаке меня не убедили. Да мало ли от чего могли быть эти ключи?! В общем, я, как одержимый, ломанулся обратно в квартиру Ведьмака просто для того, чтобы убедиться, что ключ подойдет к двери, а внутри окажутся мои вещи. Сова, который уже тогда жил с братом, попытался меня отговорить. Ну еще бы! У меня температура была под сорок. Но какое там. Я ничего не хотел слушать. Выяснить достоверность собственных воспоминаний казалось вопросом жизни и смерти. Сова повздыхал и отправился со мной. Осознав, что воспоминания оказались правдивыми, я тут же успокоился. Заночевали мы там, и до самой ночи я рассказывал Сове об особенностях оконных переплетов из различных материалов. Нет, он меня об этом не спрашивал. Я вообще пребывал в полу бредовом состоянии. Так что, потерпев мой треп с полчаса, Сова пообещал, что если я немедленно не засну, он вызовет мне скорую. Пришлось подчиниться. Собственно, к чему это я. Подтверждения достоверности собственных воспоминаний для меня были очень важны. Поэтому исчезновение таковых всегда было удручающим. Но мои почеркушки все еще украшали стены Аквариума, хотя он и менялся на глазах. — Я скачал “Красную черепаху”, — сообщил брат, усевшись на диван. Одеваться он явно не планировал. — Это же аниме? — уточнил я, устроившись рядом. — Слышал о нем что-то, но еще не смотрел. — Да, аниме, — подтвердил брат. — Отзывы очень многообещающие. Он запустил плеер. Рисовка напоминала фильмы Миядзаки, но мне почему-то казалось, что к созданию этого фильма он причастен не был. Не хватало чего-то волшебного, светлого и прекрасного. История рассказывала о том, как рыбак очутился на необитаемом острове. Он пытался выбраться, но всякий раз его попытки пресекала огромная красная черепаха. В какой-то момент черепаха выбралась на берег, где рыбак забил ее камнем. А потом… она превратилась в девушку. Живую, кстати. Они с рыбаком женились, нарожали детей и остались жить на острове. Потом случалось всякое, сын от них уплыл… Особенно примечательным было то, что за весь фильм герои не сказали ни единого слова. Они только мычали, рисовали и общались жестами. Титры “Красной черепахи” мы провожали минутой молчания. Впечатление осталось очень тяжелое. — Не уверен, что они имели в виду именно это, — осторожно проговорил я, когда плеер встал на паузу, — но прослеживаются некоторые аналогии. — Ты женишься и оказываешься на необитаемом острове, — мрачно высказывает мои мысли брат. — И даже дети от тебя в итоге сваливают. Отойдя немного от тяжелого впечатления, оставленного “Красной черепахой”, мы обменялись новостями. Я рассказал о том, что вернулся в общагу, но мои новости ни в какое сравнение не шли с новостями брата. Оказалось, что его жена завела себе любовника. И не кого-нибудь, а Яна. Хотя это как раз звучало логично. И вот когда эти двое пришли к брату с повинной он просто махнул рукой и заявил что-то вроде “ну так хули делать теперь? Давайте втроем жить”. И они стали жить втроем. — Я как раз занимаю удобную нишу между мужчиной и женщиной, — насмешливо рассказывал брат. — Дар посмотрела на нас с Яном, увидела вместо нежностей жесткое мужское порево и сказала, что анала у нее с ним точно не будет. Я невольно усмехнулся, представив себе это. Интересно, как Ян не засмущался? Ладно брат, его ничем, наверное, не проймешь. Но Ян? Впрочем, какая разница? Брат явно был счастлив. Я давно не видел его в таком хорошем настроении. И это не могло не радовать. Подумалось о том, что у брата опять собралась коммуна. Не такая, какая была у нас, когда мы жили вместе с ним и Совой. Но, возможно, более надежная. Ведь их всех связывали брак и секс помимо прочего. И я искренне надеялся, что вот теперь у него все получится. Что он сделает свою жизнь такой, какой захочет. И все будет, наконец, хорошо. Очень хотелось, чтобы все было хорошо. *** Восьмерка никак не выходила, и я, выругавшись, вдарил по малому, едва успев попасть в ритм. — Да что ж я криворукий такой? — прошипел я. — Не нервничай так. Это же просто трюки! — подбодрил меня препод. — А то у тебя вон руки дрожат. — Да у меня всегда руки дрожат, — проворчал я, тщетно пытаясь выполнить упражнение. — Я людей боюсь. — Что, настолько? Я пожал плечами. Ну да, настолько. Что я могу сделать? — А если это только один человек? Или полчеловека? — препод явно развеселился. Он выглядел почти азартно, задавая вопросы. — Целого человека боюсь. А половины нет. Пускай себе лежит. — Понятно, значит, мертвецов ты не боишься, — он будто бы нарочно заговаривал мне зубы, и, как ни странно, это сработало. Играть стало легче. Хотя восьмерка все еще не выходила. Но вот обычный поворот палочки уже шел без проблем. — А чего их бояться? — отозвался я. — Мертвецы еще никому ничего не сделали. Бояться надо живых. — Знаешь, чел, — очень серьезно и почти с упреком сказал мне препод, когда мы вышли покурить, — ты должен меньше загоняться. И не отмахивайся тут. Ты хорошо играешь. Да я сам после полугода занятий не играл так. Никто не становится профи сразу. Поэтому завязывай прибедняться. Я инстинктивно втянул голову в плечи. Был бы котом, еще и уши прижал бы. Достойный ответ не находился. Никогда не знал, как себя вести, когда меня ругали за то, что я ругал себя сам. Препод окинул меня строгим взглядом и фыркнул. — У тебя что, носки разные? — внезапно сменил тему он. Я растерянно моргнул, а потом нервно рассмеялся. Вот где их этому учат? Еще немного, и я опять начал бы загоняться. — Это парные разные носки! — с напускной гордостью заявил я. Препод рассмеялся. *** В этом году отмечать день рождения я не планировал. Приглашать народ мне было особо некуда: на пятнадцати квадратных метрах сильно не разгуляешься. Да и не хотелось ничего. Хлопоты по переезду здорово вымотали меня. Но в обед позвонила Блонди и спросила тоном, не терпящим возражений: “Я ведь сегодня приду к тебе?” Я и не стал возражать. Мы договорились с каким вкусом забивать кальян, и я принялся за уборку, чтобы Блонди по крайней мере было, куда присесть. На диване все еще горой лежали посылки, подготовленные к отправке, оставляя только малюсенький пятачок для сна. Я как раз перетаскивал седьмую посылку в шкаф, когда телефон зазвонил снова. — Привет! — раздался голос брата из трубки. — Я ведь зайду к тебе сегодня? Он процитировал Блонди практически дословно, только тон был не таким требовательным. Я невольно улыбнулся. Брат и Блонди никогда не казались мне похожими. В чем-то они были даже противоположностями. Но иногда мне казалось, что ко мне они относятся до странного одинаково. Не даром я признал именно этих людей своей семьей. — Конечно, — ответил я. — Только ко мне Блонди еще зайдет. Это же не проблема? — Да нет, если она тоже не против. Если что, я могу уйти чуть пораньше, чтобы не смущать ее. — Хорошо. Я сейчас свяжусь с ней, и договоримся. Но ты в любом случае приходи. Блонди против компании моего брата была не против. Хотя пришла она на два часа позже. Так что до ее прихода мы успели выкурить один кальян и забить второй. — Родители тоже передают тебе поздравления, — сообщил брат. — Да, твой отец сегодня одним из первых меня поздравил, — кивнул я, припомнив сообщение в контакте с утра пораньше. — Правда? — Ага. Я сам не ожидал. — Ну да, небось, перед работой написал, — хмыкнул брат. — А твой-то отец звонил? Мой отец про дни рождения всегда забывал. Даже о днях рождения его родственников отцу обычно напоминала мать. Теперь этот нелегкий труд взяла на себя Аленка. Впрочем, я не обижался на это. Раньше я всерьез переживал из-за того, что кто-то не поздравил меня, хотя и понимал, что люди просто забывают. Я и сам не всегда помнил, какое число сегодня. Но потом праздничные даты перестали иметь значение, и все как-то сразу стало проще. — Нет пока. Но наверняка позвонит еще. Телефон выдал вступление песни “Сигареты и кофе” группы Сегодня Ночью, и я тут же подхватил трубку. — Ты мне открывать собираешься, или нет? — поинтересовалась Блонди. — А взломать замок слабо? — в тон ей ответил я и добавил прежде, чем она успела придумать ответ: — Сейчас спущусь. — Блонди? — спросил брат, когда я положил трубку. — Ага, — отозвался я и поднялся с дивана. Домофона у меня не было, так что мне предстоял путь через пять этажей по лестнице туда и обратно. Только дракона в конце не хватает. — Ну ты вообще! — возмутилась Блонди, когда я, наконец, открыл ей дверь, и пихнула мне в руки пакет с роллами. Я только ухмыльнулся в ответ, не поддавшись на провокацию. Когда взлетел обратно на пятый этаж, в голове шумело. — Что-то я перекурил, кажется, — пробормотал я, тяжело опустившись на диван. — Когда нам уже поставят лифт? — Страдай, — безжалостно заявил брат и, вопреки своим же словам, мягко потрепал меня по голове. Я уперся лбом ему в живот и подождал, пока голова перестанет кружиться. — Все. Можно продолжать. — Это все потому, что вы нагло без меня все выкурили, — объяснила Блонди, раскладывая роллы на табуретке, заменявшей нам стол. — Ну теперь ты пришла и спасешь меня от отравления никотином. — Так, открываем сидр! — распорядился брат и тут же сам выполнил свое указание. Мы специально не открывали его до сих пор — Блонди ждали. — Чур все жареные мои, — заявил я, кивнув на роллы. — Да наздоровье, — фыркнула Блонди. Мы сдвинули все ништяки так, чтобы каждый мог дотянуться, и принялись их истреблять. Блонди налегала на кальян, брат — на сидр, а я спешил ухватить жареные роллы, потому как остальные просто не любил. Я переживал, что Блонди и брат будут чувствовать себя неуютно, но ничего подобного не случилось. Очень скоро мы обнаружили себя обсуждающими психологические проблемы современных школьников и их родителей. Причем Блонди и брат участвовали в разговоре куда активнее меня. А я тихо радовался тому, что мне не нужно прилагать усилий для создания непринужденного общения. Все равно делать это я не умел. — Мы такими не были! — Блонди пылала праведным гневом. — Притащить в школу перцовый баллончик — это же еще догадаться надо! — Да были, были, — лениво отозвался я. — Это просто ты такой не была. У нас вот тоже как-то раз один умник распылил перцовку в классе. — Да он просто вообще отбитый был, — брат тут же догадался, о ком я говорю. — Не знаю, — Блонди недовольно поджала губы. — Все равно сейчас дети совсем другие. Они вообще никого не слушают. Я только пожал плечами. Ну да, все старики во все времена говорят именно так. Стало немного тоскливо, ведь теперь этими стариками становились мы сами. Вот и мне уже стукнуло двадцать восемь. Казалось бы, не так уж много. Но вот мы сидим и трепемся на тему “какая молодежь нынче пошла”. Разговор быстро ушел дальше, но я так и продолжал думать о том, что все самое лучшее медленно но верно уходит в прошлое. И я, будто бы пытаясь сбежать от времени, трусливо дезертирую в другой город, чтобы не видеть, как рассыпается пылью все то, что я люблю.