Danganronpa: Fallen Dreams

Часть 2. Люби, души, мечтай.       «— Я бы более детально ответил на ваш вопрос, не будь я под наблюдением.       — Так вы всё же ответите?       — Да. Как я считаю, психопаты — лишь непонятные обществом люди, чьи интересны отличны от общепринятых норм, и посему считаются «неправильными». Хах, то есть, да, верно убеждение, что склонность к садизму — плохое качество в человеке, однако таковым его считает лишь запуганное и неспособное постоять за себя общество.       — Что ж, как мне кажется, вы не тот, с кем мне бы хотелось провести беседу.       — Ахах, вы заметили это…        — У вас тяжелый случай, номер пятый, но -&9.&х4-)…7.86.77995’n1(7-8;:/;-600…………»       Хато смотрит вперёд и видит перед собой ужасно бледное и болезненно выглядящее тело. Под сухой кожей торчат рёбра, на руках виднеются мелкие свежие синяки, а на шее уже сходят давние. Лицо человека перед Хато кажется ему мерзким и уродливым. Настолько, что хочется даже ударить, но он лишь сжимает кулаки, а человек впереди него делает то же самое. Хато ненавидит его, ненавидит его жизнь и его слабость, ненавидит каждый сантиметр его тела и каждую частичку его души. Он бы убил этого человека, но ему страшно это делать, поэтому он лишь продолжает смотреть ему в глаза, чувствуя беспомощность.       С казни [error!] прошло два дня. Хаторока почти ничем не занимался всё это время, как и все остальные. Ходя по коридорам Академии, он не видел ни души, лишь иногда кто-то появлялся в столовой за завтраком или ближе к вечеру. Лица у всех были полны тоски, Хато даже казалось, что они успели постареть за такой короткий промежуток времени: всё из-за слёз. Он и сам, смотря на себя в зеркало, замечал с каждым днём ухудшения на своём бледном и помятом лице.       Сидя вчера за столом в столовой, он слышал, как Рэй и Иори обсуждали четвёртый этаж. По всей видимости, теперь, после Суда, доступен новый этаж Академии, но Хато пока не хотел идти туда. Ещё одним новшеством была доска в коридоре первого этажа возле главного входа. На этой доске, прибитой к стене, были фотографии всех шестнадцати учеников. Правда, лица [error!] и [error!] были зачёркнуты чёрным маркером, что очевидно, ведь они мертвы. А также, под этой доской кто-то поставил небольшой узкий столик, на котором лежала знакомая красная заколка в виде цветка с такими же красными лентами, а рядом с ней — одна круглая золотая серьга, которую Хато однажды мог наблюдать на чужом ухе. Эти «трофеи» принадлежали двум погибшим одноклассникам и, смотря на зачёркнутые счастливые лица на портретах, парень испытывал глубокую печаль, которая подкреплялась ненавистью к Монодогу из-за оставленных вещей погибших. Всё это было похоже на простое издевательство.        Хаторока узнал себя на фото. Это был тот же снимок, что и в документах, где он в белой рубашке и красном галстуке — форме своей школы. То же самое и с Юкиро, и с остальными одноклассниками. Все фотографии были сделаны в разное время, и кто-то даже выглядел существенно моложе, чем сейчас, а кого-то Хашимота даже не сразу узнал. Например, Цимёко и Рэя, чьи волосы были своих натуральных цветов.       Он не мог долго вчера стоять там, перед этой доской и столиком, поэтому вскоре ушёл.       Двери в комнаты [error!] и [error!] теперь были опечатаны чёрно-жёлтой лентой, явно оповещая о том, что вход запрещён. В принципе, никто и не собирался туда заходить, по понятным причинам.       Хато надел рубашку и застегнул пуговицы, тонкими пальцами слегка небрежно повязал чёрный галстук на шее, а затем окончательно закрепил оливковые подтяжки на штанах. Теперь он не видел своего худощавого тела в отражении зеркала, что его отчасти радовало. Сев на край кровати, он просто молча смотрел в пол. В такой поистине мёртвой тишине невозможно было не погрузиться в свои мысли хотя бы единожды. «Не думай», «не вспоминай» — повторял про себя Хато, но очень сложно было контролировать собственный мозг. В голове всплывали обрывки с одиннадцатого дня — самые ужасные зрелища, которые ему доводилось видеть. Смертью двух одноклассников всё не закончится, понимал он. Хаторока закрыл лицо ладонями, сгорбившись. Ему опять хотелось плакать, но слёзы не лились — лишь мелко подрагивало тело. Почему-то он чувствовал вину. Словно всё это было из-за него, но он знал, что это не так. Вина преследовала его ещё с момента смерти его семьи, ведь только он остался жив, а остальные мучительно сгорели заживо. Он ненавидел себя за это, хотел покончить с собой, исчезнуть, лишь бы искупить эту вину перед близкими. И сейчас, когда люди вокруг него снова начали умирать, он почувствовал себя виновником этого.       «Простите…» — шептал он. На его губах был противный металлический вкус — кровь, как он сразу догадался. Одной из самых продолжительных привычек Хато было частое покусывание губ. При сильном стрессе он кусал их в кровь, как это произошло и сейчас. Легонько дотронувшись до них кончиками пальцев, он задумался, стал бы кто-то целовать эти губы. Такая спонтанная мысль иногда возникала в его голове, но из-за собственного отвращения к самому себе ему было сложно поверить в то, чтобы его любили. *****         Спустя некоторое время Хато наконец отпустило. Он думал, что вновь увидит галлюцинацию, но этого, к счастью, не произошло.       Он уже собрался выходить, как вдруг вспомнил кое о чём. В его тумбочке вновь появился нож, который ранее забрали одноклассники. Он осматривал его вчера на наличие своего имени, однако на рукоятке было высечено «Сэкера Танабе». Хато всё ещё помнил слова Цимёко о том, что именно это было написано на найденном в библиотеке ноже, но никак не «Хаторока Хашимота». Странно, ведь парень мог поклясться, что видел там именно своё имя.       Вздохнув, он отбросил мысли о ноже, списав всё на галлюцинацию в порыве страха. Сейчас его волновало другое, ради чего он и открыл верхний ящик тумбочки. В глаза бросилась знакомая записка: «Убить или быть убитым?», а затем Хато взглянул на небольшой флакон грязно-оранжевого цвета с белой этикеткой. На этой этикетке было написано «Стрихнин» — название смертельно ядовитого вещества. Оно было в виде небольшой горстки порошка и напоминало наркотики. Долгое время парень смотрел на этот флакон, не решаясь даже дотронуться. Монодог сообщил вчера по громкоговорителям о том, что ученикам теперь предоставлены флаконы с ядами. Для убийств, конечно же, как и уже знакомые всем ножи. Эта новость также обсуждалась вчера в столовой, но Хато предпочёл поскорее уйти оттуда, ведь он представил яд в своей еде, и из-за этого ему стало слегка дурно.       Сейчас он вновь собирался пойти в столовую. Сегодня ему довелось поспать мало, а после объявления о начале нового дня он и вовсе не стал пытаться подремать ещё немного, а сразу начал одеваться.       Посмотрев на так настораживающий его флакон в последний раз, Хато закрыл ящик и наконец вышел из комнаты. *****         Сухая и твердоватая булочка с мясом, подгоревшая яичница собственного приготовления, бледноватый на вид вишнёвый сок в пластиковом стакане — вся еда казалась Хато отвратительной. Ещё вчера он заметил, что её количество в морозильных витринах заметно снизилось, а меню стало менее разнообразным. Поэтому сегодня он решил сам приготовить себе что-то на завтрак, взяв яйца из холодильника на кухне. Во время этого процесса парень поймал себя на мысли, что уже очень давно ничего не готовил самостоятельно, и даже простая яичница оказалась для него небольшим испытанием. Впрочем, сейчас он уже сел за стол и спокойно принялся есть свой завтрак.       Людей этим утром было меньше, и это понятно, ведь подъём прозвучал всего минут двадцать пять назад. Однако, на удивление, нашлись такие же, как Хато, которые подскочили рано и не стали продолжать спать. Ясуо и Цимёко сейчас стояли на проходе между кухней и столовой около одного из автоматов с напитками. Они что-то обсуждали, и Хашимота иногда слышал их слова, пока готовил себе яичницу. Он не собирался подслушивать их разговор, поэтому не придал этому особого значения и просто занялся своим делом. Также в столовой сейчас присутствовал Сиёти, и Хато как раз сидел за столом рядом с ним. Тот не заводил диалог, спокойно продолжая есть свой сэндвич, но иногда краем глаза Хаторока всё же замечал взгляд его желтых глаз на себе.       Шло время, неторопливо приходили и другие люди, желая позавтракать. Их лица были такими же кислыми и безрадостными, как и вчера. Это снова нагоняло на Хато уныние, но ничего поделать он не мог. Даже Микори не проронила ни слова за это время, и стала больше походить на вечно грустную Каори Кокуто. Также без эмоционально выглядел и Рэй, хотя он на пару с Микори был самым активным и радостным среди всех. Каноа не пришла, подметил он. В общем, лицезрение поистине жестокой казни [error!] сильно повлияло абсолютно на каждого и на атмосферу среди одноклассников.       И вот, столовая вновь кишит людьми. Нескольких лиц здесь не хватает, и Хато знает, каких. Он уже давно доел свою подогревшую яичницу, поэтому оставаться здесь ему нет никакого смысла, но он продолжает сидеть, ожидая чего-то. За соседним столом он видит Юкиро. Они не общались с момента окончания Суда. У Хато есть к нему множество вопросов, но говорить о чём-либо сейчас попросту не хочется.       Громкий голос заставляет его вздрогнуть.       — Мы с Ясуо хотели бы с вами кое-что обсудить, — это Цимёко. Она стоит посреди двух столов, поворачиваясь то к одному, то к другому. От её слов парень будто бы пришёл в себя и наконец оторвал свой взгляд от мёртвой точки.       Недопонимающие сонные лица людей устремили свои взгляды на девушку, после чего Кадзи, стоящий недалеко, продолжил:       — Поскольку вы практически все здесь собрались, нам стоит поговорить о рисках. Все мы знаем, как погиб [error!]. Его случайно убили, не заметив его силуэт в темноте. Коридоры ночью достаточно тёмные, поэтому два человека могут не увидеть друг друга на расстоянии в паре метров.       — Это мы к тому… — вновь заговорила Хякуя. — …что нам следует ввести запрет на ночные хождения по Академии.       — Верно! — встрепенулась Эри. — я тоже думала об этом. Тем более, кто-то может воспользоваться дополнительным правилом касательно ночного убийства. Помните: «ночное убийство позволяет убийце забрать с собой наружу выбранного им человека в случае своей победы на Суде» — процитировала она.       — Да, поэтому риск весьма велик, — кивнул Ясуо, складывая руки на груди.        — Но… а если захочется пойти в туалет ночью? — слегка огорчённо спросил Рэй.       — Нельзя, — отрезала Цимёко, почти перебив парня.       Далее шли ещё разговоры, суть которых Хато вскоре потерял, но через какое-то время одноклассники всё же пришли к заключению. Каждый пообещал, что не будет покидать свою комнату после отбоя. Хаторока тоже, поскольку он был не против оставаться в своей комнате ночью, да и теперь, после случившегося, считал это необходимым для всех. Отныне было запрещено ходить по коридорам в ночное время, и это стало негласным правилом, общей договорённостью, которая, как надеялся Хато, приведёт к лучшему. Помимо этого, все пообещали отныне приходить в столовую утром сразу же, как только звучит подъем. То есть, не лежать в кровати и не спать ещё какое-то время. Такая нововведенная «дисциплина», по словам Цимёко, поможет сделать всех более собраннее и, возможно, уменьшит шанс появления нового убийства.       Выходя из столовой, Хато кинул взгляд на Юкиро. Тот стоял рядом с Ясуо, и на его лице была лёгкая улыбка. Кажется, он спросил у Кадзи «не хочешь сыграть в шахматы?», на что черноволосый отрицательно махнул головой. Хато чувствовал странное раздражение по отношению к Юкиро, и причиной этому было много недоговоренностей и странных, иногда пугающих деталей в поведении Ичиро. В любом случае, он собирался обсудить это с ним позже. *****         Снова глухой стук шагов доносится эхом по этажу Академии. Уже вечер, по всей видимости. Сегодняшний день тянулся так мучительно долго и медленно. Возможно это потому, что Хато практически ничем не занимался и ни с кем не разговаривал. Он дремал в своей комнате пару раз, а также некоторое время провёл за книгой в библиотеке. Сейчас он шёл к своей комнате после душа, собираясь опять лечь спать. Кто-то сегодня упомянул о том, что теперь можно смотреть настоящее время на часах, висящих на четвёртом этаже. Туда парень так и не пошёл, ведь ему не хотелось, но его всё же радовала мысль, что теперь наконец-то можно ориентироваться во времени.       Он зашёл в свою комнату и повесил мокрое белое полотенце на вешалку возле двери. Вскоре переоделся в пижаму и лёг на кровать. Его уставшие глаза смотрели в белый потолок и на яркую лампу, от долгого взгляда на которую у него часто начинала болеть голова. Тишина сейчас была мертвейшая, слышался лишь тихий звон в голове.        Постепенно от безделья мысли начало заносить с разные русла. Хато не хотел спать, поэтому лишь молча лежал на кровати, думая, думая, и думая. Он думал в основном о произошедших событиях, о мёртвых одноклассниках и о том, что же теперь будет дальше. Сегодняшний день прошёл очень странно, и парню становилось всё хуже и хуже от одного только вида длинных коридоров и тошнотворно-слащавой музыки, звучащей каждое утро и каждый вечер. На самом деле, всё в этой Академии его раздражало. Хато чувствовал, что находится здесь уже очень долго, и желает лишь одного — свободы, словно уставшая птица в клетке. *****         Ноги, трещащие в коленях, зачем-то приволокли Хашимоту в столовую. Ему просто было скучно, и он решил выпить кофе, чтобы как-то отвлечься от собственных мыслей. Никого по-прежнему не было ни в коридорах, ни в столовой, а мерзкая тишина преследовала Хато как никогда раньше. Моментами он чувствовал, что остался совершенно один в Академии, и из-за этой мысли у него пробегали мурашки по всему телу. Хотелось встретить хоть кого-то, чтобы не мучиться от одиночества.       Чёртова кофе-машина затупила. Такое уже происходило однажды у других одноклассников, желавших насладиться чашкой какого-нибудь капучино, и, понятное дело, всех это раздражало. Хато недовольно цокнул, как только понял, что сегодня вечером останется без кофе. На миг он ощутил бессмысленность своих действий, словно кто-то над ним поиздевался. Ему не хотелось воды, чая или сока — он желал лишь одного несчастного кофе, которое не собиралось выливаться в одноразовый стакан.       Парень взглянул на витрины с едой. В глаза первым делом бросились сэндвичи с ветчиной и сыром. Он вновь задумался, вспомнив ночь с яркими звёздами — ту самую ночь, когда он ощутил настоящее человеческое тепло.       Каноа.        Хато не видел её ни сегодня, ни вчера, ни даже позавчера. Он знал, что она в своей комнате, это же знали и остальные. Кто-то из девушек навещал её, потому что парень слышал из своей комнаты разговоры в коридоре возле двери в комнату Момосаки. В его мыслях тоже проскакивала идея навестить её, тем более, когда она прямо по-соседству, поскольку он понимал, как ей тяжело после произошедшего. И сейчас, стоя перед витриной с сэндвичами, он окончательно решил навестить одноклассницу. Она наверняка не ела, поэтому он взял пару сэндвичей и разогрел их в микроволновке.       Он сделал всё, как полагается: на белый поднос поставил тарелку с сэндвичами, налил холодной воды в прозрачный стакан, а также взял пару салфеток. Спокойно идя по лестнице и коридору, он чувствовал, как всё чаще бьётся его сердце, и как руки тихонько начинают подрагивать. У него возникло странное волнение перед встречей с девушкой, ведь сейчас он понятия не имел, что будет ей говорить. Однако всего пара минут, и Хато уже стоял напротив её двери. Протянув руку вперёд, он негромко постучал три раза.       Ответа не последовало. Это заставило парня слегка замешкаться, и он решил приоткрыть, на удивление, не запертую дверь. Луч коридорного света проскочил в абсолютно тёмное помещение. Хато прошептал: «Каноа?», просунув голову в дверной проём. Он заметил светлые длинные волосы, выглядывающие из под одеяла на кровати. Это была она, очевидно. Но ответ так и не послышался, будто девушка сейчас спит, а то и хуже.       Хаторока вошёл, оставив дверь приоткрытой, чтобы хоть как-то заходил свет. Парень не собирался включать свет в самой комнате, чтобы не разбудить Момосаки. Та по-прежнему не подавала признаков активности даже после того, как Хато с лёгким шумом поставил еду и воду на тумбочку. Но зато он мог видеть её лицо. Чуть кудрявые пряди волос касались её щёк, а под закрытыми веками виднелись темноватые мешки. На миг он подумал, что она выглядит, словно мертвая, но она была жива, и лишь тихо дышала ртом сквозь сухие бледные губы. «Несчастная» — подумал он. И действительно, она выглядела такой уставшей и бледной, что Хато мог видеть в ней своё отражение. От такого осознания ему стало тоскливо.       Голубые глаза приоткрылись. Взгляд девушки устремился сначала на свет, исходящий из двери напротив неё, а затем, походя глазами по темной комнате, она заметила Хашимоту. Парню сразу же стало неловко от её взгляда, поэтому он состроил слегка странное выражение лица. Каноа прошептала «Хато?». Её голос был тихим и хриплым, а слезливые глаза щурились, ненадолго закрывались и открывались вновь.       — Да, это я, — наклонившись, ответил Хато.       — Почему… ты здесь? — спросила Момосаки. Она приподнялась на локтях, убрав волосы с лица тонкой рукой.        — Ты не пришла утром. Я не видел тебя в обед, и даже вечером. Все эти дни ты находишься в своей комнате, поэтому я… действительно беспокоюсь, — с печалью и беспокойством в голосе сказал Хашимота.       Каноа промолчала, отвернув голову.       — Ах, эм… это тебе, — Хато взял в руки тарелку с сэндвичами, неловко показав её девушке. — Вкусно, сытно, калорийно…       — Я не хочу.       На лице парня появилось недоумение. Он отвёл взгляд и поставил тарелку обратно на тумбочку. Оба теперь молчали, а Хато всё с каждой секундой понимал, что ему стоит уходить. Но он не мог. Не мог оставить Каноа здесь, ведь она бы продолжила страдать от самобичевания в этой тёмной комнате. Он уже пережил подобное однажды, поэтому сейчас отчаянно не хотел, чтобы это происходило с Момосаки.       Медленно и аккуратно он сел на край кровати, подальше от Каноа, чтобы не смущать её. Та продолжала лежать под тонким одеялом, пусто глядя в никуда.       — Пожалуйста, поешь, — тихо взмолил Хато. — Ты должна…       Светловолосая сжала губы и закрыла глаза. Сделав вдох, она всё же начала вставать с кровати, принимая сидячее положение. Тонкая рука в рукаве синей пижамы потянулась к тарелке с сэндвичами. Хато мог видеть, как её ладонь кротко подрагивает.       — Ты хочешь, чтобы я включил свет?       Она отрицательно помотала головой. В принципе, глаза парня уже успели привыкнуть к полутьме, а из щели дверного проёма исходил какой-никакой, но приличный свет, так что видеть предметы вокруг не составляло труда.       Каноа тихо ела, пока Хато сидел рядом. Она медленно жевала кусок за куском, будто ей это давалось по-настоящему тяжело. В конце концов, по её щекам покатились слёзы, и она сгорбилась, поставив тарелку на колени.       — Гха-а-а…       — Каноа…!       Послышались всхлипы, Момосаки закрыла лицо руками. Горькие стоны и полу крики доносились из под её ладоней, а своими ногтями она впивалась в кожу на своём лбе. Парень забеспокоился и опустился на колени перед ней, начав успокаивать её тихим шёпотом.       — Тише, тише, не плачь, Кан-       — Прости меня, прости меня, прости меня!! — кричала девушка во весь голос. — Я так не могу, как же больно!       Быстрым движением руки Хашимота убрал тарелку на тумбочку и крепко обнял плачущую и бьющуюся в тревоге девушку. Она громко заревела в его плечо, хватаясь за рубашку на его спине.       — П-прости меня, Хато, — почти неразборчиво говорила она. — Я предательница, в-вы все… ч-чуть не погибли…!       Парень успокаивал её, гладил по спине и утешительно покачивал в своих объятиях. Тело девушки казалось ему сейчас таким субтильным и тонким, что хотелось защитить его, забрать всю душевную боль и горе в копилку собственных проблем. Он ничего не говорил, лишь давал понять, что рядом. Его сердце разрывалось на куски, на миллиарды маленьких кусков. Он тоже чувствовал «боль», которая отчаянно разъедала его нутро, и тоже хотел плакать от всей души, ведь чувствовал лишь глубокое отчаяние.       — Гха-а-а!… — горько продолжала Момосаки.       Когда-то Хато бы попросту не смог представить, что увидит её такой разбитой, что будет успокаивать её и крепко обнимать, что останется рядом с ней.        Ему было горько от того, что с Каноа случилось нечто подобное, и она стала участницей в таком грязном деле, из-за которого могли погибнуть все. Конечно же, он чувствовал себя преданным, но не мог злиться ни на Момосаки, ни на [error!]. Его единственный и глубоко презрительный гнев был направлен лишь на Монодога — того, кто всё это устроил. Девушкам и покойному [error!] не посчастливилось стать первыми жертвами в его Игре и, к сожалению, каждый сейчас находится в опасности. *****       Каноа немного успокоилась и утихла. Перед тем, как разъединить объятия, Хато нежно погладил её по голове. Он наконец увидел её лицо, мокрое и раскрасневшееся от слёз. Светловолосая вытирала его рукавами своей пижамной рубашки и всячески отворачивала, смущаясь. Она всё ещё изредка хмыкала, а Хато держал её ладонь, сидя рядом.       — Тебе легче? — спросил он.       — Н-не знаю, сердце болит…       — Ты хочешь, чтобы я что-то сделал для тебя?       Каноа молчала, глядя в пол. В один момент она положила свою голову на плечо Хашимоты и наконец прошептала:       — Останься на ночь.       Тот молча кивнул головой, хоть в темноте этого было и не видно. Он держал её руку, и они сидели так до самого отбоя, погрузившись в свои мысли. Хато было спокойно, хоть и ужасно тоскливо. «Странный сегодня день» — думал он. *****         Темно. Потолок не проглядывается через черноту, а закрывая и открывая глаза, Хато видит одно и то же. Каноа тихо лежит слева от него, повёрнутая лицом к стене. Он знает: она не спит. Да и сам он уснуть не может, только не сейчас. Они оба укрыты тонким одеялом по талию, но парню всё равно по-странному холодно. Он старается не двигаться, даже дышит максимально тихо и, положив руку на грудь, считает каждый удар собственного сердца. Кажется, будто эта ночь и это абсолютнейшее бездействие длится уже слишком долго, но Хашимота готов был терпеть, чтобы Момосаки было спокойно. Она не хочет оставаться одна, хоть и чувствует тяготящую её душу вину перед всеми, но Хато понимает её. Он также понимает, что эту боль можно пережить, нужно лишь быть рядом.       Узкая кровать, определённо точно рассчитанная лишь на одного человека, издаёт негромкие скрипы при любом, даже малейшем движении, поэтому Хато лежит на спине, замерев. Он постарался занять как можно меньше пространства, и правая сторона его тела сейчас почти свисает с кровати, но это вновь лишь для того, чтобы не мешать покою светловолосой. Пряди её длинных вьющихся волос касаются его шеи и щеки, щекоча кожу. Он больше не чувствует нежный запах лаванды, ведь за эти дни шампунь на волосах девушки выветрился. Лёжа и думая о своём, Хато интересуется у себя в голове, о чём сейчас думает Каноа. Он догадывался, он знал о её мрачных мыслях, однако он хотел знать, насколько они мрачны.       — Я лежала точно также в темноте в ту ночь, когда умер [error!], — внезапно заговорила Момосаки своим по-прежнему хриплым тихим голосом. Хато аж вздрогнул, по его телу прошлись мурашки. — [error!] пришла ко мне, вся в крови и слезах. Я была так напугана, а она ещё больше, — Хаторока молча слушал, что говорит та, и смотрел в непроглядный потолок. Её голос звучал так не по-настоящему и вгонял в сон, потому что слова звучали медленно и очень тихо. — Она рассказала мне всё. Я оказалась единственным человеком, которому она смогла довериться настолько, что призналась в своём преступлении. После её слов я… предложила ей сбежать вместе. Я просто устала делать вид, что мне не страшно. Я так хотела и хочу домой, к своей семье, что плакала и плачу каждую ночь, умоляя Бога о том, чтобы всё прекратилось. И мне… действительно выдался шанс сбежать с той, кто за эти дни стала мне по-настоящему важной. Я знала, что если мы победим Суд, то умрут все остальные. Умрёшь и ты, Хато…       Она остановилась. Все её слова Хато слушал с будто бы замерившим в действительности сердцем. Он поглощал каждый слог, каждую букву, и не думал сейчас ни о чём другом, только о монологе девушки.       — Как эгоистично… Я врала всем, врала тебе и самой себе. [error!] умерла, боровшись за свободу, а я теперь продолжу жить с чувством вины и презрением к самой себе?… — она вздохнула. — Это мне стоило погибнуть. [error!] была лучше меня, но теперь, когда я потеряла её, мне кажется, что я буду скучать по ней вечно. Прямо как звёзды скучают по солнцу в утренних небесах.       — Ты вовсе не хуже неё, Каноа, — наконец заговорил Хато. — в своей жизни я ещё не встречал людей, добрее и ярче тебя. Ты заботишься обо всех и винишь себя в том, что хоть раз подумала о собственной жизни. Это неправильно, собственную жизнь нужно ценить в первую очередь. Ты не виновата в том, что желаешь быть свободной.       — Ты говоришь это самому себе, ведь чувствуешь то же самое, — Каноа поворачивается лицом к Хато.       — Я замечал, что мы похожи.       — И тем больнее…       «И тем больнее» — повторяет он. Хотелось бы сейчас взглянуть на звёзды, на ярко-мерцающую круглую Луну, что так успокаивает душу своим видом и что лечит даже самые прогнившие раны. Чёрная мгла ночи на время забирает часть от всей боли, и становится легче. Закрыв влажные веки, Хато наконец засыпает, проваливаясь в долгожданный сон. Сегодняшний день итак казался ему сном, но это была самая настоящая реальность, полная тоски. Ах, как хотелось бы ему уснуть и не просыпаться, быть рядом с теми, кого он любит, вечно. Ведь там, где нет тоски и боли, процветает истинное счастье.