Danganronpa: Fallen Dreams

      Прозвучало объявление, торжествующее о начале нового, пятнадцатого дня в «чудесной», как выразился Монодог, Академии. Самое интересное, что Хато проснулся не из-за него и даже не из-за слепящего света, а от мигрени, отзывающейся мерзким зудом где-то в голове. Он щурил глаза, разглядывая свою комнату. Вскоре он понял, что это не его комната, а та, что выглядела абсолютно идентично, но совершенно чужая.       Каноа спала рядом с ним. Он слышал тихое дыхание слева, девушка лежала буквально бок о бок к его плечу, а её левая рука была у него на животе. Чувствовалась неловкость, но Хато не стал как-либо двигаться, чтобы не разбудить спящую девушку. Она не проснулась от объявления, но казалось, что вот-вот, и её уставшие глаза откроются.       «Похожа на спящего ангела», — подумал Хашимота. Он любил ангелов. Ещё в детстве они казались ему невероятно сказочными и чистыми, олицетворяющими лишь добро и мудрость. Однако, задумываясь о них, он не мог не думать о смерти и существовании загробной жизни. Пожалуй, если бы у него кто-то спросил «считаешь ли ты себя хорошим человеком?», он не смог бы легко ответить на этот вопрос. Хато хотелось бы, чтобы после смерти его забрали ангелы, но они забирают в Рай лишь чистые души, а собственную душу парень не мог назвать достаточно «чистой».        А как же его семья? Попали ли в Рай они? Определённо, да — хотел ответить Хаторока, ведь лучше такой семьи, какая была у него, он и представить не мог.       Девушка продолжала спать. Хато помнил о новом правиле, что было одобрено вчера всеми участниками УИ, значит, он не должен долго задерживаться в комнате, тем более, не в своей. Он попытался приподняться на локтях, тонкую руку Момосаки пришлось аккуратно убрать, и во время этого парень даже удивился, насколько сильно чувствуются её кости под бледной кожей. Видимо, его кроткие телодвижения всё-таки сумели повлиять на её сон, ведь она приоткрыла глаза. При свете они выглядели будто бы выцветшими — их было яркая голубизна теперь напоминала бледное небо ранним утром, которое лишь начинало наполняться краской.        Хато теперь сидел на кровати, свесив правую ногу на пол. Он устало рассматривал комнату, слыша за спиной сонное мычание. Внимание зацепил пугающий грязно-оранжевый флакон с белой обёрткой, стоящий на тумбочке рядом с тарелкой недоеденных сэндвичей. Вчера в комнате было слишком темно, чтобы разглядеть этот маленький и с виду непримечательный предмет, однако сегодня его вид заставил вздрогнуть. Сердце кольнуло от внезапной мысли о том, почему Каноа вообще брала его в руки. Не раздумывая, Хато сразу же схватил яд и сунул себе в карман пижамных штанов, после чего обернулся к девушке. Она, похоже, не заметила этого жеста, ведь сидела сейчас, опустив голову вниз, и сжимала колени под тонким одеялом.       — Как спалось? — ненавязчиво спросил Хато, рассматривая её щурящееся лицо.        — …Плохо… — шёпотом произнесла Каноа, а затем приложила ладонь к голове. — Мне снилась… девушка с красными волосами, — аккуратно подбирала слова она. — Кажется, я видела её у ворот Академии…       — Во сне или?… — слегка перебил её Хашимота.       — Во сне, — кивнула та. — А может, и в реальной жизни. Мне стало тяжело отличать сны от реальности.       Парень промолчал, поняв её мысли. Чуть сощурив глаза, на секунду он задумался о том, что снилось ему. И на этот раз во сне было ничего необычного, лишь пустота. Всё вновь как в сломанном телевизоре, который воспроизводит лишь бесконечный шум, ничего более. Однако, такое блеклое сновидение всё же было лучше очередного кошмара.       Он встал с кровати. Колени вновь болели, «как-то часто в последнее время».       — Какой сегодня день? — задумчиво спросила она.       — Пятнадцатый, — он отвёл опечаленный взгляд куда-то в стену. Его руки были в карманах штанов, правая ладонь слегка сжимала стеклянный флакон. — Мы находимся уже пятнадцать дней в этой Академии.       — Ох, — вырвалось у Каноа. — Н-не могу поверить… кажется, с самого первого дня прошла целая вечность, — сегодня она более разговорчива, и это радует, но в её голосе по-прежнему, как и вчера, звучит хрипловатая усталость.       — Тот день, когда мы пришли сюда… это ведь было двадцать второе августа?       Момосаки кивнула.       — Сегодня шестое сентября, — сказала она, а затем добавила: — Скоро у меня день рождение. Не думала, что проведу его в такой обстановке.       «Шестое сентября» — сердце Хато завыло. Сегодня его брату, Катеро, исполнилось бы тринадцать.       Тело легонько качнуло в сторону. Дурнота пробивалась к самому горлу. Он побледнел в лице, но девушка этого, похоже, не заметила.       — М… а когда? — Хато попытался сделать удивлённое лицо. Он действительно был удивлён, что у Каноа скоро день рождение, но сейчас его больше волновала мысль о погибшем брате.       — Десятого сентября.       Хашимота не знал, что сказать. Он коротко кивнул, а в его голове промелькнула мысль: действительно печальное получается день рождение, когда люди вокруг умирают. Его вновь накрыла волна неизмеримой тоски, отчего он прикусил губу в попытке сдержать свой очередной прилив тревоги.       — Что ж… тогда надо будет что-нибудь придумать, чтобы ты не тосковала в этот день, — он слегка улыбнулся, но это выглядело максимально неправдоподобно. В ответ на его слова Каноа молчала, пусто глядя в пол. — Ты пойдёшь сейчас в столовую?       — Нет, — отмахнулась Момосаки. — Я грязная и растрепанная, а ещё… мне попросту стыдно перед всеми.       Хато вздохнул, глядя на неё. Сейчас она обнимала собственные колени, прислонившись спиной к стене, такая хрупкая и устало-бледная, словно глиняная ваза — настоящий антиквариат.       — Тогда ты не против, если я пойду? — уточнил он для того, чтобы не уходить в то время, когда девушка в нём возможно до сих пор нуждается.       — Да, конечно, — слегка резко ответила она, а затем виновато уткнулась носом в колени. — Прости меня, Хато… — эти слова он уже слышал вчера, и сейчас они вновь вызывали в нём скребящее сердце чувство жалости.       — Всё хорошо. Ты переживаешь из-за того, что могла доставить мне неудобства?       — И из-за этого тоже. Я просто… просто не хотела оставаться одна, — светловолосая говорила тихо, будто бы опасаясь собственных слов, но парень слышал её. В коридоре эхом отзывались чьи-то шаги — видимо, все начали выходить из своих комнат. — Тогда я бы… попросту убила себя.       Хашимота огорчённо нахмурился. Вспотевшая ладонь сильнее сжала флакон стрихнина. Его опасения подтвердились, и это пугало больше всего.       — Эй, Каноа… — обратился он к ней, отчего она вздрогнула. — Я уверен, что [error!] хотела бы, чтобы ты продолжала жить и бороться, — сделав два шага, Хато подошёл к ней и наклонился. Левая рука аккуратно взяла чужую тонкую ладонь, девушка подняла свои серо-голубые глаза на него, и они блестели от наворачивающихся слёз. — И я бы тоже хотел, ведь ты ещё не увидела метеоритный дождь.       — Хато… — сорвалось у неё с губ лёгким выдохом.       — Посмотрим на него вместе? — неожиданно предложил он; его глаза загорелись внезапной идеей. — Когда выберемся отсюда, я покажу тебе самое прекрасное небо, и весь ужас закончится.       — Т-ты такой… мечтатель, — она улыбнулась, закрыв глаза. По её розовым щекам покатились слёзы, которые она быстро смахнула свободной рукой.       Хато улыбнулся ей в ответ, и на сей раз в его улыбке была собрана вся надежда, которая ещё оставалась в нём. Он слабо верил в реальность своей идеи, но одно он точно знал — ему этого хочется. Хочется выбраться отсюда вместе с Каноа и всеми остальными и жить счастливо. Совершенно простое желание, но, кажется, такое далёкое от реальности. *****       Горький чай растворяется во рту. В помещении кафетерия становится всё громче и громче, когда кто-то заходит. Надо же, здесь столько голосов и столько диалогов, но Хато нет дела ни до одного из них. Он пусто смотрит в белый стол, разглядывая будто бы каждую царапину, каждую незначительную неровность на окрашенной поверхности дерева. Он вновь задумался о брате и о своей семье. Что бы было сегодня, если бы почти три месяца назад не случился пожар? Вероятно, этим утром Хато бы проснулся от весёлых криков Юо, забежавшего в комнату, чтобы поздравить Катеро раньше всех. Потом они бы все трое спустились вниз, где мама одарила бы поцелуем в лоб каждого, а именинника погладила по голове. Вечером вся семья собралась бы за столом с прекрасным ужином, а после трапезы принялась за большой торт, который мама готовила с такой трепетной любовью, о которой теперь можно лишь мечтать, и они завершили бы этот день песней, что всегда объединяла их и связывала. ♫ «В семейном кругу, где несчастье всем чуждо, Мы вместе улыбкой наш стол осветлим, И скажем друг другу, как счастье нам нужно, И как мы друг другом всегда дорожим… В семейном кругу, в семейном кругу, Оставь же тревогу, мы рядом, мы вместе, Качаются сосны на светлом лугу, Затянется ночь, затянется песня…» ♫       Как… как же там дальше пелось?       Из глаз лились слёзы, такие долгожданные и горячие. Они прожигали щёки, словно кислота, и капали в белую чашку, на дне которой оставался недопитый горький чай. Хато уткнулся лицом в свои руки, сложенные в молитвенном жесте. Шум в помещении стал ещё более невыносимым, и он не выдержал, отпрянув от стола и ринувшись к выходу.       Сердце не успокаивалось. Хаторока прислонился к стене слева от двери в столовую. Он надеялся, что никто не видел его слёз, когда он быстро выбежал из помещения. Всем, кажется, не было дела до него: Цимёко и Рэй о чём-то спорили (Цимёко спорила, Рэй пытался её усмирить), и к ним в какой-то момент даже успел присоединиться Иори, отстаивающий свою точку зрения. Юкиро сегодня вёл себя более смиренно, но всё рано не затыкался, обсуждая что-то с Эри. Её лицо выглядело уставшим, она слушала Ичиро, переодически вставляя тихие слова, и опускала взгляд на собственные бледные ладони. Микори вновь подначивала Каори, раскрасневшуюся от злости. Видимо, так она вновь пыталась забыть про всё нехорошее при помощи веселья. Все остальные просто разговаривали о чём-то, не обращая внимания на Хашимоту.       На чуть трясущихся ногах он сполз вниз по стене. Мокрое лицо спрятал в ладони, эхом повторяя про себя слова «успокойся» и «прекрати», или это звучал не его голос, а голоса в его голове, которые всё никак не умолкали. Хато шумно дышал ртом, поскольку разбитый нос всё же давал о себе знать, и более сильные и частые вдохи ощущались болезненно трудно. Виски пульсировали, парень не мог понять: такая волна беспомощности и глубокой тоски навалила на него из-за мыслей о семье, или из-за усталости и недосыпа? Хотя, скорее, было всё сразу.       Хато сходит с ума. Хато словно уже давным-давно начал сходить с ума — его отчаяние продолжалось уже слишком долго. Слова поддержки, что он пытался выдавить из себя ради Каноа, отчасти были адресованы ему самому. В себе парень замечал не раз, что часто противоречит своим мыслям, и поступает во вред своим желаниям, считая при этом, что себя нужно беречь. Это странно, думал он, но ничего не мог поделать. И ведь Каноа оказалась такой же запутавшейся в себе, словно вечный странник, ищущий лишь покоя.       За стеной продолжали звучать неясные голоса, Хато понемногу успокаивался. Он сидел на корточках, прижав колени к себе, и вновь вспомнил Момосаки, которая всего где-то час назад сидела также на кровати. Светлые локоны её чуть кудрявых волос нагоняли на него тоску, ведь точно такие же были когда-то у его мамы.       Глаза Хато распахнулись шире. Он понял, он наконец осознал, чье лицо видел в лице Каноа. От этой мысли он сжал губы, слегка прикусив их. Внутри было странное чувство, которое прожигало грудь и сердце, по тонким ниточкам нервов проползало в самый мозг, а там отдавалось слабой болью в висках. Парень устало наклонил голову к левому плечу, и уже под этим градусом пусто глядел на доску с фотографиями одноклассников. Флакончик с ядом лежал у него в кармане, и было чувство, что там самая настоящая взрывчатка, которая не принесёт ничего хорошего. *****       Дверь в Оранжерею. Странно, но она выглядит так пугающе, и Хато всё не решается протянуть руку к её круглой ручке, чтобы войти внутрь. Он стоит в мини-коридорчике, том самом, где умер [error!]. Том самом, где глубокой ночью он столкнулся с испугавшейся [error!] и мучительно погиб от её рук. Том самом коридорчике, где широкой лужей растекалась чужая кровь, и от этой лужи тянулся обрывчатый след, словно дорога. Конечно же, сейчас пол был абсолютно чистым — Монодог всё прибрал. Теперь сложно было сказать, что здесь кто-то умер, весь серый линолеум блестел свежестью. Однако на светлом участке обоев на стене ближе к плинтусу красовался кровавый крест, который на Суде и после Суда уже успели прозвать «X». По общей теории, это «нарисовал» [error!], перед самой смертью. Что он пытался этим сказать — оставалось тайной, которую он унёс с собой. Оставалось только смотреть на этот «X» и гадать, что же это такое.       За дверью в Оранжерею послышался чей-то голос. Мягкий и звонкий, отдававшийся глухим эхом, и при этом выражавший странные ноты тоски. Слова звучали на Английском, это был мужской голос, но Хато не мог понять, чей.       Он приоткрыл дверь, неуверенно просовывать внутрь. Не хотелось отвлекать и беспокоить того, кто пел, но Хашимота неожиданно набрался смелости войти сюда, когда понял, что кто-то внутри. ♫ «…I know You belong to somebody new But Tonight you belong to me… Although we're apart You're a part of my heart And tonight you belong to me…» ♫       Свет ослепил Хато глаза. В коридорах он тускловат, поэтому такая яркость была непривычной.       Посреди помещения стоял Сиёти. Он был повёрнут спиной к вошедшему, поэтому не сразу его заметил, но как только дверь закрылась с неожиданно громким звуком, он чуть вздрогнул и обернулся.       — Хашимота, — удивлённо выдохнул он.       — Классно поёшь, — Хато изобразил на лице подобие улыбки.       В руках Тенмы блеснуло лезвие.       Хаторока неосознанно нахмурил брови, переводя взгляд с канцелярского ножа на Сиёти и наоборот. Смущённо, тот задвинул лезвие, после чего спешно спрятал предмет в карман.       — Что ты тут делаешь? — Хато решил не заострять внимание на том, что только что видел.       — Просто скучно, вот и решил зайти туда, куда никто не ходит после случившегося, — вздохнул Тенма, отведя взгляд. — Это место… на самом деле очень успокаивает, если забыть обо всём.       — Ты прав. Вот только, осадок всё же остался.       В блеклых жёлтых глазах черноволосого проскочило нечто, напоминающее интерес. Эти глаза что-то напоминали, что-то таинственное и дикое, но было сложно понять, что именно. Оба теперь молчали, Хато устремил взгляд на несчастное иссыхающее «Древо надежды», которому явно не хватало свежего воздуха и солнца, больше солнца. На корке виднелась кровь, которую Монодогу, по всей видимости, оттереть не удалось. От её вида по телу ворохом прошлись мурашки, и парень отвернул голову.       — Песня, которую ты пел…       — Ах, да, мне внезапно вспомнилась она сегодня, — Тенма почти перебил его, неясно улыбаясь.       — Меня всегда пугала она.       — Серьёзно? А я услышал её однажды в детстве по радио отца и с тех пор не могу забыть. Есть в ней нечто такое… притягательное.       Хато легонько кивнул. Он вновь взглянул наверх, где за голыми ветками длинного дерева виднелось голубое облачное небо. Солнце не светило прямо в глаза — оно было где-то за Академией, но всё же яркий свет, исходящий от потолка, вынуждал глаза напрягаться. Эта картина контрастировала с той, что он видел по ночам, глядя на купол Оранжереи. Ночное звёздное небо его успокаивало, а мягкие лучи блеклой Луны буквально гладили по голове, вгоняя в сон. Ещё не было ночи, чтобы на небе Луна не светила прямо в купол Академии, и это поражало Хатороку.       Он неожиданно для себя ощутил желание спать. Его веки чуть сузились, и он зевнул в тыльную сторону ладони, отвернув голову. Сиёти продолжал стоять рядом, в отличие от Хато он смотрел в пол, глубоко задумавшись о чём-то.       — Мы ведь ещё с тобой не разговаривали… вот так? — тихо заговорил он. Да, его голос идеален для пения или чтения лирических произведений.       — Угу, — кивнул Хато. — Я слышал, как нас сравнивали из-за того, что мы оба тихие.       — Ах-хах, ну, эта черта отчуждённости была во мне ещё с детства, — коротко усмехнулся Тенма. — Я «тихий», потому что привык ни с кем не контактировать.       — Почему? У тебя не было друзей в школе? — спросив это, Хашимота осознал всю колкость сказанного, отчего ему самому стало неловко, но Сиёти это, вроде как, не задело.       — Нет, не было, — с лёгкой улыбкой на бледном лице ответил он. — Но это моя вина. Стоило прививать к себе способность к коммуникации ещё с детства, чтобы не оставаться в изгоях.       — Ты просто такой, какой есть, это не твоя вина.       — А ты?… Почему ты выглядишь таким замкнутым, Хашимота?       Колкие мурашки прошли по плечам и до самых ладоней. Хато сжал правую руку выше локтя, как бы защищаясь от чего-то, от поставившего его в лёгкое замешательство вопроса Сиёти.       — Ну, эм… Я не всегда был таким, — аккуратно начал он.       — Прости, прости, — Темна замахал ладонями, перебив того. — Ты можешь не говорить. Я знаю, насколько ужасные вещи могут делать людей замкнутыми.       — Ну, раз я начал, то всё же скажу, — лицо Хато смягчилось, теперь он убрал ладони в карманы, выпрямившись. Правая рука схватилась за что-то стеклянное — стрихнин. Парень вспомнил, что зачем-то переложил его из кармана пижамных штанов в свои брюки. — Честно говоря, нынешний я совсем отличается от прошлого. То есть, да, я… я и раньше был слегка замкнут, но всё же у меня было несколько друзей, с которыми мне как никогда было весело и легко.       Он и сам не заметил, как легонько улыбнулся, вспомнив о них. Это были неплохие люди, но его дружба с ними ограничивалась рамками школы и телефонными переписками. Никаких прогулок или ночёвок, и это вроде никак не смущало всех троих.       — И я был счастлив, — добавил он, содрогнувшись голосом на последнем слове.       — Что-то случилось? — тихо спросил собеседник, изогнув одну чёрную бровь.       — Для меня всё рухнуло, когда… — губы Хатороки застыли на ходу, а голос будто бы пропал. Он пытался довести фразу до конца, но те едкие слова, которые должны были звучать дальше, словно прожгли язык и голосовые связки.       Сиёти задумчиво глядел на него с молчаливым интересом во взгляде. Хато наконец понял, на что так похожи его глаза — на охотничий взгляд совы, пробирающийся прямо в душу.       Изучая чужие глаза, Хашимота часто подмечал, что они ему напоминают. Например, взгляд Юкиро был лисьим и словно скрывал глубокие тайны под угловатым прищуром; у Каноа был очень нежный взгляд, словно тихое море; глаза Ясуо, налитые кровью, пугали и заинтересовывали, ну а у Микори в её тёмно-фиолетовых глазках блики всегда напоминали звёзды. Эта деталь — глаза — могла рассказать многое о человеке, его натуре и эмоциях, которые он скрывает или которые он по-настоящему показывает. Правильно говорят: «глаза — это зеркало души», по крайней мере Хато верил в это высказывание.       — Когда ты оказался здесь? — Сиёти прервал тишину, договорив за Хато.       Это не совсем то, что тот хотел сказать, но пусть так.       — Да, — быстро кивнул он.       — Это нормально. В нашей ситуации тяжело сохранять позитив. Хотя у кого-то это всё же получается.       — Ты, оказывается, в разговоре более позитивен, чем я представлял.       Черноволосый чуть удивился, а затем отвёл взгляд. Хато нечего было ещё добавить, поэтому он лишь выдохнул, но не так, чтобы это выглядело недовольно или грубо. Топчась на месте посреди Оранжереи, оба молчали, с тоской глядя в никуда. Хашимоте казалось, что он слышит лёгкую мелодию, доносящуюся неизвестно откуда, но он точно знал: она в его голове. Неожиданно Сиёти медленным шагом двинулся к дереву, сложив руки за спиной и опустив голову. Из его кармана торчал тупой конец канцелярского ножа.       — Ничего не потеряно, пока не потеряно всё, — задумчиво произнёс он, стоя спиной к Хато. — Знаешь, как эта цитата отражается в нашей ситуации?       Тот промолчал.       — То, что мы переживаем сейчас — лишь начало конца, — продолжал Сиёти. — Правильно сказал Монодог, смертью [error!] и [error!] ничего не закончится.       — Нет, — с выдохом сказал Хашимота, сохраняя в себе каплю надежды. — Значение этой цитаты иное: нужно продолжать бороться, пока ещё хоть что-то осталось.       — Мм… Видимо, я слишком пессимистично рассуждаю.       — Чья это цитата?       — Гёте, — Сиёти обернулся, его чёрные брови были вскинуты вверх, раскрывая глубокие совиные глаза. — Мне нравятся его цитаты, из многих я черпаю вдохновение и надежду.       — Здорово, — всё, что вырвалось у Хато.       — Литература в принципе полна великих высказываний великих людей, и это прекрасно. Я считаю, что тот, кто не осознаёт ценность литературы, не способен понять жизнь. Он умрёт, не познав прекрасного, в неведении и скуке, — воодушевлённо говорил Тенма, местами жестикулируя. — И ведь те люди, которые принижают важность книг и образования, имеют совершенно банальное мировоззрение, но при этом считают себя интересными и умными личностями, которых все любят. Это не так. Так не должно быть. Неужели человек, не отличающийся той же «крутизной», что есть у других людей, не достоин быть любимым? Почему, чёрт возьми, ценят внешность и статус, а не внутренне мировоззрение и душу? Почему принижают тех, кто желает развиваться и прогрессировать в своём сознании те, кто является лишь лицемерным отродьем, думающем лишь о собственной репутации?…       — Сиёти, — твёрдо позвал его Хашимота, вытянув ладонь вперёд, как знак «успокойся», ведь черноволосый действительно сейчас выглядел огорчённым и злым.       — Ах, прости… — выдохнул тот в ответ и потянулся к воротнику, на котором были завязаны две зелёные ленты, переодически поблёскивавшие от света. — Я… иногда меня заносит, когда…       — Несправедливость — это то, что всегда было, есть и будет, пока существуют люди. Я понимаю, как больно, когда ты сталкиваешься с этим, но лучше сохранять в себе гордость.       Тенма быстрым шагом подошёл ближе. Хато мог видеть его подрагивающие бледные пальцы, которыми он быстро оттянул рукав свитера и рубашки на своей левой руке. То, что теперь видел Хашимота, заставило его проглотить язык и замереть, таращась на чужую венистую руку.       — Видишь? — Сиёти издал очень странный нервный смешок, приглушённый из-за выдоха, а его уголки губ дёргались то вниз, то вверх. — Ты видишь, насколько этот мир несправедлив и гадок, Хашимота?       Черноволосый надавил свободной рукой на чужое плечо, обращая на себя внимание.       — Т-ты… что с тобой сделали?       — Как же мне, по твоему мнению, сохранять гордость и спокойствие, когда внутри меня бушует ненависть? — тонкие брови черноволосого изогнулись, придавая ему отчаявшийся вид, словно у страдальца, ищущего ответы на свои вопросы у Всевышнего. — Ясуо и Цимёко даже не подозревают, какое же отвращение я испытываю, когда вижу их с сигаретами, — тихо признался он, прошептав это почти на ухо. — Всё из-за этих шрамов. Всё потому, что мои одноклассники тушили свои сигареты о мои руки.       — Э-это, эм… Господи…       Бледная рука была покрыта пятнами-шрамами круглых форм, отличавшихся по насыщенности тона (длительности ожога) и размерам. Ближе к кисти их было меньше — они преимущественно собирались повыше. Некоторые побелели — устарели и зажили, по всей видимости. Сложно было быстро посчитать их количество, однако оно точно было больше десяти.       — Почему же… почему ты не сказал об этом кому-то из взрослых? — брови Хато изогнулись в непонимании и сожалении, он наконец поднял голову, сталкиваясь глазами с Тенмой.       — Учителям не было дела до того, что над очередным неудачником издеваются собственные одноклассники, поскольку в школе таких гордых ублюдков было полно, и доказывать им что-либо и наставлять было бы пустой тратой времени, — Сиёти чуть успокоился и изменился в лице, а затем заправил рукав вперёд, пряча шрамы.       — А твои родители?       — Отец… — собеседник отвёл взгляд в пол, сжимая кулаки. — Я просто ничего не говорил ему, потому что в его жизни итак полно проблем, а одна из самых основных, конечно же, я.       — Нет, не говори так, — Хаторока устало выдохнул.       — Мне жаль, что я сорвался на тебе. Прости, — сквозь зубы виновато произнёс тот, прикрыв глаза ладонью.       — Ты не должен извиняться…       — Я скажу тебе, зачем на самом деле пришёл сюда, — Сиёти воодушевился. Перед тем, как продолжить, он косо глянул по сторонам, показывая всем своим видом то, что дальнейшей информации лучше оставаться конфиденциальной. — Ты же помнишь слова [error!] о том, что [error!] перед смертью говорил о «небе»?       Хато неловко заморгал и быстро кивнул.       Тенма поднял голову вверх, на купол, и Хашимота теперь вместе с ним созерцал голубые переливы небесного моря с белыми облаками, плывущими в спокойном темпе. Где-то далеко, очень быстро и еле заметно, пролетела птица, скрываясь за куполом в неизвестность.       — Птица, — прошептал Сиёти. — Она пролетает над куполом с периодичностью в сорок шесть минут.       — Что ты… имеешь ввиду?       — На самом деле, я провёл много времени в Оранжерее после Суда. По-началу меня интересовали возможные дополнительные улики, оставленные человеком, который привязал [error!] к дереву и проткнул его ножами, ведь мы все до сих пор не выяснили, кто это мог быть, — Сиёти выдохнул, обременённый догадками, а Хато лишь продолжал непонимающе глядеть на него. — Но вскоре я вспомнил про «небо». Как ты думаешь, Хашимота, почему по ночам Луна всегда полная и большая? Почему все растения в Оранжереи постепенно гниют и увядают? Почему одна и та же птица при солнечной погоде днём пролетает в одном и том же месте каждые сорок шесть минут?       — Небо… ненастоящее, — тихо ответил Хаторока, удивившись собственным словам.       — Ты невероятно проницателен.       — Н-но, подожди, тогда что это? — он указал вверх, имея ввиду прозрачные окна купола.       — Это экраны, транслирующие «небо».       Лицо Хато выражало смесь недоверия и непонимания, он чуть нахмурил брови, а затем запустил ладонь в свои каштановые волосы. Его мозг внезапно пробило воспоминание о словах Монодога в день «0»:       «Ах, взгляните на это прекрасное голубое небо. Как трагично, что вы видите его в последний раз…»       Значит, это была не просто оговорка. Небо в Оранжерее оказалось подобно тем железным створкам на окнах, ограждающих свободу от заточения. Но подождите, какие, к чёрту, экраны? К чему всё это? Зачем заменять настоящие окна купола на фальшивку? Зачем вообще лишать учеников возможности созерцать небо?       От этих вопросов, сменяющихся один за другим в голове, начала нарастать тревога. Хато чувствовал себя обманутым. Те звёзды, такие прелестные и яркие, на которые он глядел вместе с Каноа, оказались ненастоящими.       Он вновь посмотрел вверх. Откуда же исходит свет «солнца»? Не могут же эти экраны быть настолько яркими, в самом деле. Он пригляделся, осмотрел каждый метр потолка своим прищуренным взглядом и нашёл.       Между окнами купола были довольно широкие перекладины, на которые крепились яркие линейные лампы. Казалось, Хато не замечал этого раньше, либо ему было попросту всё равно. Свет падал так, что были практически видны «лучи» и, вероятно, при менее ясной погоде или ближе к вечеру его приглушали, создавая имитацию изменения положения солнца. Длинные лампы были не единственным источником света: ещё средние круглые лампочки на том же потолке и стенах добавляли яркости в помещение.       По телу прошёл холодок. Хашимота поймал себя на мысли, что постоянно чувствовал холод в Оранжерее, и «лучи» «солнца» его совершенно никак не согревали. Всё верно, ведь они ненастоящие.       Теперь ничего в Оранжерее не казалось парню реальным, даже он сам. Его взгляд отчаянно цеплялся за все растения, что он видел, в надежде, что хотя бы они не искусственные.       — Это безумие, — выдохнул он.       — Да, да! И я о том же, Хашимота. Этой Академии нельзя доверять хотя бы на долю, когда даже, казалось, «настоящее» небо — это лишь экраны, — последние сказанные слова Сиёти произнёс тихо, в его голосе слышалось волнение. — Я планирую остаться здесь до конца этого дня, на ужин могу не прийти. Мне надо увидеть, как изменится «небо» вечером.       — Ты точно уверен в своей теории? Мне до сих пор не хочется в это верить…       — «Где ярче свет — там тени гуще», — со спокойным лицом ответил Тенма, и отвернулся. *****       Хато молча стоял в коридоре. Взгляд раскрасневшихся глаз прожигал серый линолеум, мысли опять были в тумане. Он попытался собрать их в одну общую мысль и понял, что стоит напротив двери в библиотеку. Внезапно пришло осознание, что он довольно давно там не был, ещё с той драки, обернувшийся больничной койкой в пропахнувшем медикаментами медпункте. И сейчас, когда после встречи с Сиёти в Оранжерее прошло, по ощущениям, несколько часов, Хашимота захотел почитать книгу, чтобы отвлечься от того, что мучает его целый день. Перед этим он выпил чашку кофе в столовой и быстро съел какой-то слегка почерствевший пирожок из витрины, потому что желудок всё же напоминал о себе.       По-прежнему чувствовался холод в ноющих конечностях. Прикоснувшись ладонью к холодной ручке двери, Хато мимолётно огляделся по сторонам, и справа от себя увидел силуэт парня, кажется, с серо-голубыми волосами и в одежде неясного цвета. Бледное лицо улыбалось, и как только Хашимота зажмурил глаза от испуга, а затем вновь открыл их, странного человека не было. Всё действо длилось буквально меньше пары секунд, но оставило после себя сильное впечатление. Улыбавшийся парень был знаком Хато — он понимал это на подсознательном уровне, но всё же не мог понять, кто это такой.       Красный коридор сдавливал своей тишиной и пустотой, и Хатороку накрыло чувство сильного дискомфорта, поэтому он моментально открыл дверь в библиотеку и всего одним шагом оказался внутри, шумно захлопнув за собой дверь.       Он выдохнул и опустил голову.       Слишком много странностей происходит в последнее время, и слишком много тревоги на него накатывает. Хато уже не хочется думать ни о чём, ведь он безумно устал.       И снова его тело вздрагивает, но на этот раз от чужого голоса, пусто растворяющегося в атмосфере весьма уютной библиотеки.       — Привет, — с нотами волнения произносит Юкиро. Он стоит наверху, протянув руку к перилам, и сейчас кажется Хато таким же ненастоящим, как и всё вокруг.