Danganronpa: Fallen Dreams

      — Привет.       До боли знакомая сцена — встреча с уставшим и удивлённым на вид Юкиро, окидывающим Хато, стоящего в дверях библиотеки, своим растерянным взглядом. Последний раз оба разговаривали лишь в тёмном кабинете химии, и тогда Ичиро обещал поделиться чем-то важным и секретным — тем, о чём он не горит желанием рассказывать — после окончания Суда. Однако он так и не завёл разговор об этом, и более того, он даже не подходил к Хато.       Тот промолчал в ответ на приветствие, быстро пройдя вглубь библиотеки. Ему было жутко: в коридоре он будто бы увидел монстра, появившегося лишь на мгновение, но оставившего после себя странный тревожный осадок на душе. Конечно, парень понимал, что «монстр» — лишь галлюцинация и простой плод искажённого воображения, но что-то в нём было такое, чего сложно было пока описать. Пугало то, что парень казался знакомым, но Хато его совершенно не знал и не помнил.       Он навис над столом с книжками, попытался успокоить дыхание, зажмурив глаза, и повторял про себя слова «успокойся», «возьми себя в руки», «не нервничай», которыми он в моменты наплывших на него волн страха всегда себя успокаивал.       — Хато, — вновь отозвался Юкиро. — ты в порядке?       — Я никогда не в порядке, — шустро ответил тот, запустив руку в волосы.       — Что-то случилось? — аккуратно продолжал светловолосый. По его голосу Хашимота понял, что тот уже спустился по лестнице.       — Кажется… мне снова привиделась галлюцинация. Это был к-какой-то человек… со странными волосами и жуткой улыбкой, я видел его впервые.       — Ты долго его наблюдал?       — Нет, лишь несколько секунд, но даже этого хватило для того, чтобы выбить меня из колеи.       Юкиро стоял за спиной Хато в нескольких метрах. Темноволосый чуть успокоился, выпрямил спину и обернулся, и в этот момент его удивил растрёпанный и даже в какой-то мере болезненный вид Ичиро.       — А ты? — спросил он у него. — Ты в порядке? Что ты здесь делаешь?       — Просто пришёл сюда ради одной книги, — проигнорировав первый вопрос, хрипловатым голосом ответил тот. — У меня… странные воспоминания о ней, я помню отрывки её сюжета, но её название будто навсегда растворилось у меня в голове. Даже не знаю, читал ли я её в действительности, или же она приснилась мне, но сегодня я отчаянно пытался найти эту книгу, поэтому нахожусь здесь — в библиотеке — ещё с самого утра. Я надеялся, что как только эта книга попадёт мне в руки, я сразу же узнаю её, но похоже, мои поиски бессмысленны.       — Какой у этой книги сюжет?       — Он разносторонен, но целостен. История повествует о человеке, который не смог вовремя исправить свои ошибки и искупить вину перед теми, кто ему дорог. Читатель может наблюдать за героем как и от первого лица, так и глазами других персонажей, поэтому его можно рассмотреть с двух сторон и определить для себя степень его жестокости и то, насколько были пагубны его поступки, — Юкиро остановился, сощурив глаза. — Я не помню, чем всё закончилось, но сюжет мне очень нравился, я не мог оторваться от чтения.       — Звучит незнакомо. Прости, но я не смогу помочь тебе в её поисках.       — Ах-хах, тебе и не надо… — Ичиро устало выдохнул и убрал ладони в карманы. — Не хочешь пройтись? Я не могу здесь больше находиться, слишком душно.       Образ улыбающегося человека вновь мелькнул в голове, но теперь он уже не вызвал такой бешеный страх, как в первые мгновения.       — М, хорошо, — кивнул Хато, и уже через пару секунд оба вышли в коридор.       — Ты был на четвёртом этаже? — поинтересовался светловолосый.       — Нет, ты хочешь пойти туда?       — Да, мне интересно тебе кое-что показать. *****       Стены бледно-зелёного оттенка были увешаны на вид старыми картинами, написанными маслом и темперой. Вдоль коридора тянулись двери, а у входа глаза встречали круглые часы на одной из стен. Они сразу же показались Хато странными. Он пригляделся, стоя на расстоянии: на часах было больше цифр, чем должно было быть. В их «сердцевине», словно все наблюдающий надзиратель, находился глаз, от которого свой ход начинали стрелки. Стрела-секунда бежала в своём обычном темпе, другая стояла между пятью-тридцати и шестью часами, а та, что обозначала минуты, была наверху, на числе «13».       — А… подожди… — начал Хато, приближаясь к часам. — Почему часов тринадцать, а не двенадцать? — он обернулся к Юкиро, ища ответа, но тот лишь пожал плечами и сказал:       — Не знаю. Монодог (или тот, кто за ним стоит) странный, это вполне в порядке его вещей, — затем он приободрился и добавил: — Но важно то, что эти часы, кажется, показывают настоящее время, хоть и отстают на один час.       — То есть, сейчас… — Хато вновь пригляделся к часам. — около семи часов вечера?       — Да, если верить теории, — Ичиро вздохнул и прошёл мимо Хато, вглядываясь в глубину серо-зелёного коридора.       — Но это всё равно как-то глупо.       — Что ж, раньше мы определяли время дня лишь по нашим собственным ощущениям и виду неба в Оранжерее, а теперь у нас появилась полноценная возможность видеть и знать время наиболее точно. Кому-то было всё равно на отсутствие часов в здании, но вот я, к примеру, не раз нуждался в них.       Хато вздохнул, прониквшись какой-то неясной тоской.       — Пойдём дальше, — сказал он. — Ты хотел показать мне только эти часы?       — Нет, Хато, не только их, — Юкиро закрыл глаза, опустив голову, после чего обернулся и направился вперёд по коридору. Тот не торопясь последовал за ним, разглядывая стены и двери. — Этот этаж достаточно… творческий, я бы сказал. Тут много всего интересного, но, благо, я не находил отрубленных конечностей и каких-либо странных вещей.       — Ты много времени провёл здесь? — Хаторока взглянул на его затылок, продолжая идти за ним, а затем добавил, разъясняя свой вопрос: — Просто я почти не видел тебя, да и вообще всех.       — Потому что новый этаж всем интересен, и многие здесь по-долгу проводят свои часы.       — Ах, так вот, почему коридоры пустынны.       Ичиро остановился. Хато увидел, что его взгляд устремлён влево — на дверь под номером «415». Она была обвита жёлто-чёрными лентами, и на ней не было ничего, кроме номера, что весьма странно, ведь все комнаты обычно имеют таблички, на которых написано их предназначение. Это напомнило двери [error!] и [error!] на втором этаже и невольно заставило Хато нахмурить брови.       — Что там? — спросил он в странной надежде, что Юкиро знает ответ.       — Понятия не имею, — выдохнул тот. — но, видимо, у Монодога есть на то причины, чтобы запрещать вход в эту комнату.       — Может, там кто-то погиб… — предположил Хашимота, исходя из своей недавней ассоциации.       — Эта дверь вызывает во мне странные ощущения. Возможно ты прав — там действительно кто-то умер, ведь я это чувствую… или знаю. Но, может, там просто был ремонт, и поэтому туда нельзя заходить. По крайней мере… я хочу придерживаться такого мнения.       Хато почувствовал головную резь, и от этого его качнуло в сторону. Он сделал вид, будто специально отошёл от двери, и сделал глубокий вдох. Взгляд его помутневших глаз разобрал на табличке одной из недалёких дверей слово «художественный музей культуры».       — Эй, а что там? — он указал Юкиро в том направлении.       — Хочешь взглянуть?       — Да, пожалуй…       Комната была не такой большой, какой её ожидал увидеть Хашимота, однако в ней было много бросавшихся в глаза вещей, которые в самом начале сбили его с толку. Бежевые блеклые стены были увешаны разного рода картинами: большинство отражало истинное искусство, каким его обычно представляют, то есть написанные восковыми красками и маслом сюжеты с глубоко проработанными деталями, в которые художник вложил свои силы и множество часов своего времени, а также с небезизвестной историей. К примеру, Хато точно узнал картину Эдварда Мунка «Крик» — она висела над тумбочкой, уставленной другими не менее интересными предметами творчества, а по-соседству с ней располагалась «Пьета» Винсента Ван Гога. Многие другие картины пока были незнакомы Хато, но это было лишь его первое впечатление и его первый взгляд с порога. Некоторые из картин сильно насторожили его, как, к примеру, странное сюрреалистическое изображение человека, лишённого рук, и со странным выражением лица — то ли страдальческим, то ли маниакально счастливым. Пространство, окружавшее калеку, представляло собой пустынный голубой пейзаж со множеством глаз вокруг; вся картина была написана яркими безумными красками. Также Хато смутил белый холст на каркасном мольберте близ шкафа, ведь на нём было лишь красное пятно, растекавшееся безумной кляксой. Будто бы кровь, уже сильно почерневшая, и уж точно не выглядевшая как обычная акварель.       Юкиро прошёл вперёд, задумчиво разглядывая бурые шкафы и тумбы со стоящими на них стеклянными музейными ящиками. Он выглядел слишком отстранённым и погружённым в себя сегодня, когда постоянно отводил глаза и отворачивался. Его взгляд остановился на белой каменной статуе, стоящей в самом углу помещения. Это была фигура девушки, и ростом она была невелика — чуть ниже него и Хато. Лицо статуи отражало скорбь и истинные страдания бедного, лишённого своего достоинства создания; она сидела на коленях и обхватывала себя руками, защищаясь от чего-то, либо от чьих-то глаз, и на ней была точечно вылепленная тонкая накидка, которой она прикрывала своё тело. Взгляд её пустых каменных глаз был устремлён вверх — в данном случае на Юкиро. Голову девушка чуть запрокинула на шею, губы прижала, и оттого казалась более унылой.       — Я чаще стал задумываться о своей жизни, — заговорил Юкиро спустя долгие минуты молчания; он продолжал смотреть в лицо девушке, или, может, оно уже стало для него мёртвой точкой — настолько долго и молчаливо он глядел на её каменный лик. — Всё яснее осознаю, как мало успел в этой жизни сделать. Смерть наших одноклассников дала мне больше понять, насколько я уязвим и как близко могу быть к смерти. На Суде я понял, что все безукоризненно были готовы поквитаться со мной. Все, кроме тебя, Хато. Я благодарен тебе за то, что ты пытался оправдать меня, хоть я уже и сам смирился с тем, что, вероятно, умру. Мне раньше было всё равно на это: люди умирали и будут умирать, и я не исключение, это просто нужно принять, смириться с этим. Но в этой жизни есть ещё очень много всего, чего я не достиг и что не сделал, поэтому моя смерть была бы бессмысленна.       — И что бы ты хотел сделать?       — В первую очередь, встретиться с отцом. Я не видел его уже очень давно, и во мне гниёт лишь черная обида на него, поэтому я хотел бы искоренить её и встретиться с ним. Быть может, мы поговорим, и что-то во мне изменится. На душе станет хотя бы чуточку легче, ведь я приму тот факт, что ненужен ему, и увижу, насколько ему всё равно на меня, и тогда мне самому станет всё равно.       — Ты уверен, что так и будет? Может, вы сблизитесь, наверстаете упущенное, и окажется, что твой отец всегда тобой дорожил.       — Нет, Хато, ты слишком позитивно мыслишь. Если бы он дорожил мной, он писал хотя бы раз в год, хотя бы интересовался, что со мной, жив ли я, здоров. Я умру в этой Академии, а он так и не узнает об этом, ведь у него новая семья, с которой он счастлив, — Юкиро повернулся, глядя на собеседника взглядом, полном разочарования. — Знаешь, что больнее всего, Хато? Я похож на него. Ужасно похож как и внешне, так и внутренне. Когда моя мать напивается, она путает меня с ним, цепляется мне на шею и говорит, как любит «меня» — своего милого Шоджи. Ей тоже… будто давно всё равно на меня, она просто не хочет видеть во мне меня — ей важно лишь прошлое, от которого она зависима так же, как и от вина.       — Но делал ли ты шаги к сближению с ней? Пытался ли ты доказать ей, что жаждешь её материнской любви, обращенной лишь к тебе?       — Конечно же, пытался, но в скором времени я сильно отдалился от неё, погружённый в свои проблемы, — Ичиро запустил руку в свои волосы, потрепал немного, пытаясь собрать мысли воедино, и вздохнул. — Сколько же всего я упускаю, когда зацикливаюсь на себе, о боже. Я никогда не был в отношениях, никогда не уделял должного времени другим, никогда не заводил много друзей, и никогда не жил настоящим. Мою жизнь полностью загубила та грязь, что живёт во мне.       — Ещё не поздно наверстать упущенное, — Хато произнёс это с оптимизмом, но не отразил этого на своём лице. — Когда мы выберемся из Академии, у тебя ещё будет возможность встретить кого-то и полюбить, и друзей тоже можно найти, по крайней мере я для тебя останусь другом. Всё не так печально, Юкиро, нам нужно жить здесь и сейчас, пока наши тела не состарились и не иссохли, пока мы молоды и живы, пока мы существуем. Ведь человек не вечен, как искусство, которое ты видишь в этой комнате. Про человека забудут, а искусство продолжит жить, но нам не нужно от этого опускать руки — мы должны проживать отведённое нам время так, как мы хотим.       — Ты говоришь очевидные вещи, и я согласен с ними, но ты уверен, что мы сможем выбраться отсюда? Ведь [error!] и [error!] тоже грезили о свободе, и со всеми нами рассуждали, что мы можем использовать, чтобы покинуть Академию. И ты знаешь, Хато, что в итоге с ними сталось.       — Это была ошибка [error!], но мы можем сделать всё возможное, чтобы подобного не повторилось.       — И всё же… если мне суждено умереть в скором времени, я бы хотел «наверстать упущенное» здесь…       — Тебе не нужно торопиться. — Хато вздохнул, настаивая на своём.       В скором времени они покинули музей, и после этого разговора Хаторока почувствовал долю лёгкости на душе, ведь собственными словами приободрил сам себя и внушил надежду. Конечно, он не был уверен в том, что всё будет хорошо, однако ему хотелось в это верить.       Юкиро всё ещё выглядел мрачным. Они продолжали медленно идти по коридорам, неосознанно приглушая шаги, ведь звук даже лёгкого топота в этой гнетущей тишине звучал неуютно. Все комнаты, что мелькали мимо глаз, казались Хато какими-то неприметными для того, чтобы посещать их сейчас, поэтому он хотел бы зайти в них позже один.       Послышался знакомый звонкий голос где-то в конце коридора, парень узнал Микори.       — М? Мне кажется, я слышал… — начал он.       — Да, это Микори. Она в «прачечной», — быстро отозвался Юкиро.       В мыслях Хато проскользнуло недоумение по поводу «прачечной», однако уже через короткие мгновения он оказался в небольшой, гудящей комнатке, находившейся в очередном закутке этажа. В нос ударил запах стерильности — различных стиральных порошков и освежителей. Внутри комната выглядела неплохо, она была более маленькой, чем следовало ожидать, и к практически всем её стенам прилегали просто-выглядящие стиральные машинки. Микори стояла в нескольких метрах перед Хато, повёрнутая спиной к нему и Юкиро. Она была в пижаме, а на ногах вместо обуви были её разные чулки, которые она обычно носила под своими сапогами. До сих пор Хаторока поражался, какие длинные у неё волосы, причём необычайно красивые и интересные.       Поняв, что в комнате кто-то появился, Хикао обернулась.       — О, это же Хато и..! — блеснувшая на её светлом лице улыбка тут же сползла на нет, как только её фиолетовые глаза остановились на Ичиро. — …лицемерный придурок.       — Привет, Микори, — чуть улыбнулся Хато. — Что это за место?       — Ах, эта комната никак не называется — на ней нет таблички! Но мы уже успели прозвать её «прачечной», ведь, как видишь, здесь есть стиральные машины, сушилки, и вешалки для одежды, и это очень здорово! Только представь, Хато, теперь можно полноценно стирать вещи с порошком, а не в раковине с лавандовым шампунем. Я так ждала этого! — горделиво сказала та, подойдя ближе. Она заключила парня в объятия, вгоняя его в краску от неожиданности. — Я рада видеть тебя. Кажется, ты ещё не был на этом этаже, да? Я часто здесь, и ещё ни разу не встречала тебя, разве что на нижних этажах.       — Да, я… просто не хотел сюда подниматься, — неловко ответил он, и чтобы как-то поддержать объятия, легонько погладил девушку по спине.       — Так, ну а ты! — она отстранилась, сурово глядя в бледное лицо Юкиро. — Тебя в последнее время редко увидишь: что, прячешься ото всех из-за чувства вины?       — Вины? — переспросил тот, нисколько не меняя выражения лица.       — Да! Ведь твою пижамную рубашку в твоей комнате так и не нашли, а всё потому, что на была в мусорке, причём вся в крови!       — Микори, дело об убийстве [error!] закрыто, — спокойным голосом перебил её Юкиро. — Мы знаем, что его убила [error!], на этом всё.       — Нет, не пытайся отмазаться! [error!] не привязывала [error!] к дереву, и мы так и не выяснили, кто это был! — Хикао стиснула зубы, сильно нахмурив белые брови. — Но я уверена, что это был ты! Господи, это ведь так очевидно!       — Эй, Микори- — попытался чуть усмирить девушку Хато.       — Это не моя рубашка, — более твёрдо настаивал светловолосый, отведя взгляд.— Я бы ни за что не сделал такого с [error!], это отвратительно и жестоко.       — Все мы можем так говорить, однако я уже дано подметила для себя, что тебе нельзя доверять.       — Может, я что-то умалчиваю, но я не лгу, я лишь… агх, — Юкиро запнулся, стиснул зубы и замолчал, уткнувшись взглядом в пол.       Хато заметил, что его правая рука странно подёргивается, и тут же понял, что Ичиро ерошит ногтем среднего пальца свою ладонь, доводя рану до кровоточения. Бинты уже плотно пропитались алой кровью, и вид был неприятный.       — Нечего сказать? Так и знала, что ты-       — Микори, пожалуйста, оставь этот разговор, — спокойно попросил Хаторока.       — Я не понимаю, Хато, почему ты так слепо веришь ему? Вы ведь уже ссорились, и он избил тебя, так почему же вы сохраняете такие дружеские отношения, и ты продолжаешь ему доверять? — она с сожалением посмотрела в его зелёные глаза, и её лицо в самом деле выглядело недоумевающе.       — Человек сам выбирает, кому ему доверять — это его право. Поэтому, пусть я многого и не знаю, я волен доверять настолько, насколько хочу.       — Но это не делает его в меньшей мере лжецом, это делает лишь тебя неосмотрительнее и глупее, ведь твое доверие слепо, ты во многом ошибаешься!       Хато понял, что разговор становится более личным, и лучше бы он проходил в отсутствии рядом Юкиро, поэтому он вздохнул, положил руку на плечо девушки и сказал:       — Перед лицом своей потенциальной смерти я больше ничего не боюсь: ни предательства, ни боли, поэтому я хотел бы доверять всем одинаково. Неважно, сможем ли мы выжить или нет — у меня появился шанс завести друзей, и если я упущу его и вновь стану одиноким и недоверчивым, то так и умру, сожалея о том, зачем вообще жил.       Хикао поджала розовые губы и отвернула голову. Парень ещё постоял молча, глядя на неё, а затем направился к выходу, даже не кинув взгляд на Юкиро.       Когда он выходил, то встретился взглядами с Эри, направляющейся в «прачечную» с невысокой стопкой полотенец в руках. Она чуть удивилась и кивнула в знак приветствия, после чего исчезла в узких дверях комнаты.       Хато просто шел. Он негромко, но быстро шагал в обратном направлении коридора, где только недавно проходил с Ичиро. Пресловутые картины маячили перед глазами, зелено-серые стены вгоняли в уныние, а далёкое тиканье часов словно звучало всё быстрее и быстрее, сжимая голову невидимыми тисками.       Хаторока вошёл в какую-то комнату, названия которой не успел прочитать, да и ему это было не важно. На его удивление, она оказалась большой, даже очень. Потолки были невысокими, стены выглядели хорошо, местами оббитые позолотой, а в их неглубоких нишах прятались вышитые картины. Пол блестел, но местами ламинат казался потёртым. В глубине помещения, далеко от самого входа в аккуратный широкий ряд были расставлены красные кресла, весьма уютные на вид. Они были обращены к невысокому пьедесталу, на котором стоял роскошный чёрный рояль. В его идеальной блестящей поверхности Хато увидел собственное лицо, и долго не мог отвести глаз от самого рояля, продолжая стоять у входа.       Видимо, помещение представляло собой какой-то актовый зал, в котором собирали зрителей для различных представлений. Мягкое освещение хорошо располагало, и взгляд цеплялся за многие красивые вещи, отчего всё дурное в голове постепенно улетучивалось.       Хаторока поднялся на «сцену» по короткой лесенке и оказался около чёрного рояля. Он прикоснулся к клавишам — зазвенела лёгкая нота, а за спиной послышался глухой звук, будто бы дверь открылась.       — Хато, ты здесь! — от этого голоса парень вздрогнул, но не спешил оборачиваться. — Я… польщен. То, что ты только что сказал Микори, достойно уважения.       — Я не хотел стать свидетелем вашей очередной ссоры, — пусто ответил он.       Послышались тихие медленные шаги. Взгляд зелёных глаз не спадал с клавиш, а голова склонилась над ними, будто глядела в обрыв, в который тело так желало упасть.       — Многие чувства прекрасно можно передать музыкой, не произнося при этом ни слова, — вновь заговорил Хаторока. — Но как в нотах будет звучать усталость?       — Никак. Я думаю, уставший не играет ничего, поэтому звук усталости — тишина.       — Тогда я хотел бы сыграть мелодию усталости.       Хато сел за мягкий табурет, находившийся за роялем, продолжая глядеть на белые клавиши. Он не притрагивался к ним — его ладони лежали на коленях. Собеседник стоял рядом, слушая трогательную мелодию усталости, и молчал, компонируя ей.       Надо же, Хато так ненавидел тишину, но сейчас ему не хотелось ничего другого, кроме неё. Он мог бы сыграть что-то на рояле, ведь он умел, но ему были неприятны любые звуки, даже самые нежные и спокойные, вроде звуков клавиш. Слова же звучали сухо и выдавлено, будто скрипящие раны на сердце. Поэтому он хотел не слышать их и не произносить. Даже мысли не звучали в голове до определённого момента, и эта тишина с самим собой была такой блаженной. Парень вновь вспомнил о самом счастливом празднике в жизни человека — дне рождении. Сегодня свое тринадцатилетние должен был встретить один весёлый светловолосый мальчик с голубыми глазами, любящий читать книжки о других планетах и загадочных галактиках. Мальчик, окруженный любовью семьи, круглый отличник в классе, юный мечтатель и творец. Тот мальчик, который хотел признаться в любви девочке из параллельного класса, но не успел, ведь для него всё закончилось в двенадцать лет. Спи спокойно, Катеро Хашимота, и с днём рождения тебя.       Пожалуй, да, именно так и звучит усталость. Выгорание и апатия на слух как тишина, как самый глубокий сон разума, где не звучат ни слова, ни ноты. Это — творчество, это одна из самых великих мелодий, которую могут играть люди, и именно её, как и любые другие чувства, надо уметь передать по-настоящему. Разные тяготы пленят рассудок, искажают проявление эмоций и способствуют эмоциональной и душевной усталости, и порой, чтобы справиться с ней, человек должен приложить немало усилий. Горе никогда не исчезнет, оно может лишь только утихнуть, но даже спустя много лет Хато не смог бы по-настоящему проститься со своей семьёй и принять своё сиротство.       Этого не должно было произойти.