алый иней

      Из окна комнаты, в которой каждая вещь была пропитана сигаретным дымом, открывался, казалось, самый унылый вид на мусорные баки. Но каждое утро Ёнджун сидел на подоконнике и разглядывал их, словно это величайшее произведение искусства. В руке уже привычно дотлевала сигарета, изредка издавая еле слышный треск, пока парень наслаждался музыкой, вероятно уже разбудившей всю округу.       Такой была его ежедневная утренняя терапия: открытое настежь окно, музыка и сигареты. Подобная атмосфера будто исцеляла Ёнджуна и настраивала на нужный лад, чтобы день на работе прошел как можно позитивнее. Он не ненавидит людей, просто не любит с ними работать. По крайней мере так он говорит всем вокруг. Причина, по которой парень решил устроиться официантом, до сих пор оставалась загадкой даже для него самого.       Ёнджун — морозное зимнее утро. При первой встрече он часто создаёт впечатление чего-то тёплого и жизнерадостного, однако позже выясняется, что это всего-навсего иллюзия. Он не греет, лишь делает вид. Казалось, его волосы всегда украшены инеем, а внутренности сковал лёд.       Стук в дверь не предвещает ничего хорошего, поэтому парень делает вид, что не слышит. Если откроет, то вся медитация окажется бессмысленной. Он спрыгивает с подоконника, хватает со стула мятую черную футболку, рваные джинсы и, пританцовывая под любимые треки, неспеша одевается. Времени до открытия кафе более, чем достаточно. Он предпочитал ложиться спать рано, не желая слышать очередную ссору родителей, и просыпаться ещё до восхода солнца, чтобы насладиться спокойствием хотя бы пару часов.       — Ёнджун, сделай пожалуйста потише. Соседи уже приходили жаловаться, — захрипел в дверях знакомый женский голос.       Следовало бы ещё научиться не забывать закрываться на замок перед сном.       — Ёнджун, слышишь меня?       Парень лишь отвернулся к зеркалу, собирая волосы в хвостик. До выхода оставалась всего пара минут, нужно постараться удержать как можно больше спокойствия при себе.       — Ты позавтракал? — женщина медленно подошла к колонке и сама выключила такую ненавистную для соседей музыку. — Как в университете вообще дела?       — Я отчислился, мам, — спокойствие разбилось, словно любимая бабушкина ваза из хрусталя. — Ещё в мае. Спасибо, что так часто интересуешься моей жизнью.       Женщина в ответ лишь кивнула, понимая, что вину загладить не сможет, и, подойдя к окну, уставилась на железную банку, доверху наполненную окурками.       — Я ведь просила не курить в комнате, — вздохнула она, кутаясь в любимый голубой халат, под рукавами которого наверняка скрывались очередные синяки и царапины от разбитых тарелок.       — А я умолял развестись, — шепчет парень, зная, что его всё равно услышат.       Он поднимает с пола старый чёрный рюкзак со сломанным замком на переднем кармане и молча выходит из комнаты, оставляя женщину в одиночестве смотреть на мусорные баки около дома. Раньше парень ни за что не позволил бы себе нагрубить собственной матери. Он очень её любил. Когда-то. Когда она всё ещё была его матерью, отец не бросил работу из-за увлечения алкоголем, а сердце самого Ёнджуна билось, не ударяясь о ледяную оболочку.       Родители были ярким примером того, как жить не нужно. Отец часто пропадал в барах, приходя домой лишь поспать и в очередной раз накричать на жену, упрекая её во всех грехах человечества и своей ничтожной жизни. Мать от горя и нередких избиений тоже часто проводила вечера в компании пары бутылок со спиртным. Ёнджун рано повзрослел. В десять лет, когда закрывал собой ещё любимую маму, спасая от разъярённого отца с ножом в руках. Шрам на спине глубокий и до сих пор ноющий от воспоминаний, которых никогда не должно было появиться в голове у ребёнка. После той ночи мальчик не раз приходил к маме на кухню, обнимал её со спины, пока та готовила ему ужин, и рыдая просил уйти из этого дома навсегда. Она игнорировала, уверяя, что скоро всё наладится, папа найдёт работу, и они всей семьёй снова будут на летних выходных ездить за город на пикник, а зимой под тёплыми пледами смотреть по телевизору любимые комедии. И каждый раз всё заканчивалось одинаково: отец менял очередную работу на очередные посиделки в баре до самого утра, а мать со слезами на глазах обрабатывала новые раны.       Иногда Ёнджун завидовал семилетнему себе, который увлекался всем, чем только мог. В его комнате и сейчас можно найти старую пыльную гитару с порванной струной, альбомы для рисования, набор бумаги для оригами, книги о космосе и динозаврах, коробку с неудавшимися вышивками, листы с рецептами популярных блюд разных стран, фотографии и плёночный фотоаппарат, скейтборд, который уже давно не чувствовал землю под колёсами. Он увлекался многими вещами, но сейчас абсолютно не понимает, чего хочет от жизни.       После школы он поступил в медицинский университет, однако и это ему наскучило и показалось чем-то неподходящим, поэтому дальше первого курса парень не ушёл. Он хотел стать кардиологом, однако прежде чем исследовать чужие сердца хотелось бы своё в порядок привести. Ёнждун ведь ещё в одиннадцать забыл, как им пользоваться.       День на работе проходил весьма стандартно. Ёнджун только успевал бегать между столиками, принимать заказы одних посетителей и отдавать готовые другим, попутно проклиная всеми знакомыми матами остальных официантов, которые были не особо расторопными, из-за чего парню постоянно приходилось подходить к тем, кого он обслуживать не должен и убеждать, что заказ скоро вынесут. Кафе было небольших размеров и достаточно тесным, однако людей здесь обычно толпы, так как через дорогу находилось огромное здание с офисами, работники которых каждый день обедали в этом месте. Помимо занятого народа в выглаженных рубашках здесь постоянно сидели какие-нибудь студенты, мрачно смотрели в свои ноутбуки и делали заметки в тетрадях. Ёнджун, глядя на них, таких обречённых, иногда даже радовался, что ушёл из университета.       Обеденный перерыв заканчивался, в кафе становилось больше воздуха и меньше людей. Ёнджун отдал заказ на свой последний занятый столик и молился, чтобы в ближайшие пятнадцать минут никто больше не пришёл. На часах час дня, а он был уже настолько уставшим, будто отработал трое суток без перерывов. Следовало выйти подышать свежим воздухом. Он предупредил остальных, что ненадолго отойдёт и наконец направился через чёрный вход насладиться спокойствием. Над головой потрескивали старые провода, в руке — сигарета. Он только сейчас понял, насколько от духоты внутри помещения болит голова и надеялся, что вторая часть рабочего дня не будет такой же загруженной.       — Работникам сферы обслуживания привет, остальным соболезную, — слышится звонкий голос, который усиливает головную боль.       Хотя точнее будет сказать, что головная боль пришла к Ёнджуну лично.       — Школьникам тоже соболезную, — отвечает он, выдыхая сигаретный дым. — Не ори так, у меня голова сейчас разорвётся.       — Да ладно, мозгов там всё равно нет, — собеседник подходит ближе и взъерошивает волосы на голове Ёнджуна, отчего пряди вылезают из хвостика и задевают всё ещё недокуренную сигарету у губ парня.       — Кай, — пытаясь сохранять остатки спокойствия вздыхает Ёнджун, — ты ебанутый?       — Снова плохая ночь была? — паренёк с недавно осветлёнными волосами игнорирует вопрос с очевидным ответом и садится на перила рядом с Ёнджуном, старательно пытающегося вернуть былой вид своей прическе.       — Отвратительная, — он докуривает сигарету и бросает окурок прямо себе под ноги. — Они снова орали так, что даже в соседних домах, вероятно, никто уснуть не мог.       — Ничего серьёзного не случилось? — Кай с искренним волнением смотрит на Ёнджуна.       — Нет, всё по стабильному сценарию «Не тебе, ничтожная женщина, указывать мне как жить». Разве что сказано было агрессивнее, чем обычно.       Кай лишь молча кивает и похлопывает друга по плечу. Он не умел поддерживать словами, однако всегда был готов выслушать, если это было нужно, и подарить объятия, в которых можно выплакаться. Он на три года младше Ёнджуна и всё ещё учится в школе, мечтает об успешном будущем и живёт в любящей семье. Парень завидовал, но был искренне рад за друга и его счастливые воспоминания о проведённом с семьёй времени.       — Кстати, не будешь против, если я после работы переночевать приду? — с надеждой интересуется Ёнджун, пиная мелкие камешки под ногами.       — Я-то не против, но родители уехали со своими друзьями за город на пару дней, поэтому у сестёр сегодня какие-то женские посиделки с подругами. Так что я сам собирался к однокласснику свалить. Только схожу в магазин за продуктами, а то этому сборищу принцесс захотелось сделать пиццу. И надо же им так заморачиваться, когда существует доставка.       — Сделанное своими руками всегда вкуснее, — усмехается Ёнджун, в очередной раз забывая о проблемах. Кай, кажется, тоже являлся одним из видов терапии.       — Сделанное твоими руками может быть, а вот насчет своих сестёр не уверен. Однажды они заставляли меня есть приготовленную ими говядину. На следующий день мы все слегли с отравлением.       Ёнджун ещё десять минут слушал невероятные семейные истории Кая, заливаясь смехом. Как же тепло и по-домашнему уютно ему было с этим забавным и самым искренним на свете парнем. Он хоть и был шумным и надоедливым, но не любить его было невозможно. Кай — настоящая семья Ёнджуна. Их беседу прервал один из официантов, который вышел сообщить Ёнджуну, что посетители за его столиком хотят расплатиться. Парни обнялись на прощание и разошлись по своим делам.       Остаток дня прошёл на удивление быстро. Посетителей было немного, так что Ёнджун даже успевал каждые полчаса бегать на перекур.       Переодевшись из рабочей одежды в комфортную футболку и джинсы и попрощавшись с коллегами, парень вышел из кафе и полной грудью вдохнул ночной воздух. На часах половина двенадцатого. Домой ужасно не хотелось. Там наверняка уже выпившая от горя мать спит прямо за обеденным столом, а отец скорее всего собирается в бар. Отвратительно, но привычно.       Парень стоит на месте около минуты и всё же решает свернуть в противоположную сторону от автобусной остановки, с которой уезжает домой. На улице сейчас всё прекрасно: освежающий ветерок, шуршание листвы деревьев над головой, где-то вдалеке стрекочут цикады.       Он бредёт в неизвестном направлении, пока в наушниках играет любимая музыка, а в руках трещит последняя сигарета. Высотные здания не встречаются на пути последние минут десять и проезжающих мимо машин было значительно меньше, казалось в этом районе даже воздух чище. Ёнджун сворачивает в узкий переулок и выходит к старому заржавевшему забору, за которым находится скейт-парк. Он выглядел так, будто сейчас здесь собираются только призраки и даже фонари решили не мешать этим встречам, поэтому лишь изредка моргали и снова затухали.       Однако единственный разъезжающий на велосипеде среди тишины силуэт выглядел достаточно живым. И даже знакомым. Ёнджун ловко перепрыгивает забор и направляется прямо к силуэту, который в этот же миг не справляется с управлением велосипеда и падает на бетон. Но этому главарю местных призраков, казалось, наплевать на боль. Он лишь садится, роется в карманах, достает пачку сигарет, зажимает одну из них в губах и старательно крутит пальцем колёсико зажигалки.       — Странное у тебя хобби — с велосипеда вечно валиться, — смеётся Ёнджун, поднося свою зажжённую зажигалку к чужой сигарете. — Не найдётся ещё одной?       — Последняя, — отвечает парень, закрывает почти полную пачку и убирает обратно в карман.       — Чего тебе дома не сидится в такое время? — Ёнджун садится рядом с парнем, явно не настроенным на разговор.       — Мой дом здесь, — коротко отвечает тот и поднимает голову к небу, видимо пытаясь разглядеть звёзды.       Слова, произнесённые парнем в их первую встречу тут же всплывают в воспоминаниях Ёнджуна.       — Проблемы с теми, кого называют родителями?       — Типа того, — собеседник кивает и улыбается, а в глазах читается лишь печаль. — Бомгю. Чхве Бомгю. Я тогда не представился.       Ёнджун расплывается в улыбке, тёплой настолько, насколько он мог из себя выжать.       — Не против, если сегодня в твоём доме на ночь кто-нибудь останется?