Лака́йль-9352

Время шло. Дети росли семимильными скачками. В декабре, аккурат перед первым снегом по стране уже расползались слухи о назревающей вражде с соседним племенем, грозящей вылиться в открытые распри, волнующие на тот момент добрую половину королевства. Одним сонным утром новости добрались и до них, встревожив уже повзрослевшую на тот момент Дороти и вынудив мастера отложить запланированный поход в долину озер. У них заканчивались зверобой и листья наперстянки; не из чего было делать лекарства, которыми они добывали себе на пропитание, а от королевства, к тому же, совсем недавно поступил заказ на десять ящиков симпатического порошка. Намджун прочитал, вздохнул, пообещал, что до конца недели все будет. — Шо, сами-то, чай, драться не будете? — торгаш оперся стертой рукой о стол. — Его величество бы и рады. Ратники-то, вишь, везде нужны. Ан не умеют с оружием? — Мы не вмешиваемся в политику, — устало отвечал ему Намджун, разливая чай. Купец понимающе покивал. — И правильно робят. Вишь, сколько наших-то полегло. Эти восточные расы есть один большой народ дикарей. Поговаривают у нас, мол, это потомки самого Диавола, крылья-то за спиной торчат, и рожки на челе растут. Орé, мол, сами себя величают. А я считаю: от лукавого все это, от лукавого, не к добру нам с њима воевать. Да разве-ж простой народ-то послушают! — А для чего они к нам лезут? — Чонгук, не удержавшись, подсел ближе. Природное любопытство взяло верх. — Земли-то наши. Почему они напали? — А понятно, почему, — торговец махнул рукой, — к морю, вишь, им надо. У њех, вишь, товара много, а вывозить некуда. Ну, они и позарились на наш берег, шоб через океян сукно и камень возить. Правду молвят, малахит у њих отборный, та и рубин хорош, а уж алмазы с Шайтан-горы, то загляденьице. Как посмотришь, так уж никакой другой камень не по душе. Чонгук зажегся. — Почему Шайтан-гора? — А эт былина такая. Мол, когда-то на горе чорт жил, ему все данью платили, на поклон ходили. А потом, раз! — и свергли. Взяли, поди-ко, вилы, заколдовали их та и прогнали чорта с горы. А он ее и проклял. С тех пор, кто ни купит камень с того рудника — того несчастие ждет. Мастер хотел беседу прервать, вот только вот ученика его уже не остановишь. — А купите мне, дяденька, парочку этих алмазов. Я заплачу. — Этих-то? — купец посмеялся. — Они уверены? Опасно с њима дело иметь. Навлекут на свой скит беду. — Не навлеку. — Ну-с, дело ваше. Но драго это обойдется, сударь. Товар редкий. — Цена не имеет значения. — Чонгук, — мастер прервал его, — зачем тебе это? — Нужно. Нужно — и все тут. Спустя три недели четыре крохотных камушка лежали у Чонгука на ладонях. Он вгляделся в них. Лучи света ломались в узоре; голубая нить, алая, шафрановая. Рука внезапно отяжелела, по коже пробежалось тепло, радость заполнила каждую клеточку. И впрямь, проклятые. На Чонгука все проклятия действуют ровно наоборот, ему и подавай все мрачное да дьявольское. Он сам, в общем-то, изначально от нечисти пошел. — Можно поглядеть? — Тэхён встает на цыпочки, держит его за руку. Взгляд прикован к бриллиантам. — Бери. Но стоит пальцам дотронуться, как мальчик вскрикивает, роняет камень и с шипением отдергивает руку. На подушечках у него темнеет язва. Чонгук нагибается, поднимает, прячет сокровища в карман, затем обхватывает его за ладонь и подносит поближе к глазам. — Вы друг другу не понравились, — шутит он мрачно. — У тебя слишком светлая магия для такого. — Зато у тебя с этим все в порядке, — обиженно бормочет тот, пока Чонгук слегка дует на его пальцы. Темнота постепенно бледнеет, исчезает, оставив подле себя лишь здоровую кожу. — Почему так быстро? — мальчик хмурится, разглядывая растопыренную ладонь. — Дольше же должно заживать. — Я просто очень хороший лекарь. — Ты месяц не мог вылечить у До ее шрам на щеке. Чонгук хотел бы отшутиться, но у него не выходит. Краем разума он знает, что да, Тэхён прав. Не должно так скоро проходить. Исцеление вообще не его конек, но почему-то друг друга они лечили всегда очень быстро. На ум приходят слова Намджуна о магии и ее сочетаниях, но Чонгук загоняет их поглубже. Все это так… неправильно. Тэхён, пританцовывающий в окружении светлячков туманной ночью. Тэхён, выросший за последние полгода на полторы головы, не мальчик уже, юноша, с темными, как дуб, волосами, этот запах мокрого мха, летний лес, переливистые перышки за ушами. Судьба избавила его от всего плохого, что в этом мире существует. Тэхёном запрещено любоваться, запрещено глядеть, как он раздевается перед сном, запрещено даже взглядом ощупывать тонкие линии тела, отчасти еще вроде детского, но отчасти уже и нет. Чонгук трогал себя сквозь упреки, упорно изгонял из головы настырный образ, но тот возвращался по кругу. И он был извращенцем, наверное, самой чистой воды; в конце концов, Тэхён никому не давал позволения. Он взрослел слишком быстро. Чонгук не успевал за этим уследить; его тянуло к нему, и не было ничего позорнее этого. Не придумав им иного применения, Чонгук спрятал алмазы в свою подушку. Ему стало легче спать, и, как мастер и предсказывал, перестали сниться неугодные сны. Может, так было правильнее для всех. И все-таки он мучился. Мучился, потому что всякий раз, когда после его магии оставалась выжженная земля, ему виднелись эти опухшие глаза. С немым укором стало больно везде, где погибало живое создание. Чонгук был, как ни печально, заточен под это. Он мог умерщвлять животных движением рук, заставлять деревья терять листву и погибать от недостатка солнца. Если бы он захотел убивать людей, это было бы до ужаса просто, но Чонгук, по правде говоря, и сам не любит бессмысленную жестокость. Мастер объяснял ему, что дело в обстоятельствах его рождения, но в подробности не вдавался, ограничился датами — такого-то числа, в таком-то селе, в разрухе и пожаре, в дрянных условиях после нападения кочевых хунну. Мать, ослабленная родами, ее гибель спустя несколько часов, отец жертвой набега, а истошно кричащий младенец в первые же часы жизни умудрился поджечь сарай, в котором его укрыли. Так на свет взялся он. Селяне, так и не придумав, что делать с младенцем, отнесли его в горы, к старшему колдуну. Ребенок имел поразительный дар: все, что касалось его пухленьких ручек, гнило, чернело, дымилось и теряло природный цвет. Жители перешептывались, называли мальчика потомком Мáра. Они, конечно, не виноваты, да и Чонгук тоже. Его магия была нехорошей, пусть так, пусть она несла в себе разруху, но он бы никогда не променял свою судьбу на чужую. Цефеида миновала полунощный перевал. Свет ее заново набирал мощь; к концу месяца она заслоняла собой все сияние Гидры. Тэхён менялся на глазах, и чем дальше, тем труднее было игнорировать его присутствие. Так не могло продолжаться дольше. Однажды, воротившись с задания по зачистке леса, он водрузил на обеденный стол мертвого гуся. Доротея хмурилась: — Опять? — Я случайно, — он развел руками. — Приготовишь его к ужину? — Он слишком жирный. — Какая разница? Или что, ты у нас теперь соблюдаешь пост? — Чонгук взвалил на плечи мешок с рисом, привезенный утром из города. — И правильно, тебе бы не помешало. Гастрит — не шутки. — Помолчи! И вообще, — девичьи глаза засияли красным, как бывало, стоило ее слегка позлить, — я наложила заклятие на свою щитовидку. Теперь у меня обмен веществ работает, как часы. Могу есть, что хочу. — Разве нам не запрещено заколдовывать самих себя? — Еще как, — мастер стоял в дверях. — Это опасно. Да куда уж там… вы совсем от рук отбились. Вон, Тэхён опять пропадает бог знает где, негодник, а уже солнце садится. Ни стыда, ни совести. А мне за вас переживать. — А какие могут быть последствия, если накладывать чары на самих себя? — Разные бывают. У одной морской ведьмы так все ногти и зубы отпали. Как ни лечили потом, ничего не вышло. Магия не должна идти против природы, это правило, которое вы, малышня, постоянно нарушаете. — А рожающие мужчины — разве это не против природы? Дороти подняла свою светлую головку. — Чего-чего? — Против, — Намджун перекинул шенилловую ткань через зеленый уголок. — И такие роды имеют свою цену. Хочешь попробовать? Чонгук качнул головой. Его сжигало любопытство, но любопытство и желание — вещи разные. Наверное. Точно! Именно это он и испытывает к Тэхёну. Любопытство. Не более. К слову, о Тэхёне. Легок на помине, уже в светлице, торопливо рыщет что-то среди подломленных полок. Лучики бросают последний взгляд на доски из вишневого дерева и тихонько рассеиваются. У Тэхёна по руке стекает тоненькая струйка крови, по оттенку с каждым мигом уходящая глубже в какой-то темно-фиолетовый. Он тянется к верхним полкам, нащупывает пузатую стекляшку и чуть не роняет ее себе на голову. Мастер оглядывает его совсем чуть-чуть встревоженно. — Помочь? — Чонгук встает позади, обхватывает одной рукой его локоть, второй — кисть. Рана впечатана от плеча к сплетениям вен. Кровавые разводы рисуются на предплечье, валёрами и хлопками, иссиня-черными, как сажа. Вымокло и сукно, прилипнув к телу, Чонгук чувствует покалывание в кончиках пальцев, те самые отголоски боли, которую чувствовал не он. Телепатия? О, это безумно. — Где это ты так? — интересуется мастер. Тэхён прикрывает глаза, пока теплые пальцы забинтовывают его руку, придерживая чуть пониже раны. Марля впитывает все. Чонгук быстро шепчет слова на малознакомом языке, ждет с минуту и потом снимает повязку. Под подсохшим пятном — мягкая, упругая, зажившая кожа. Я же говорил, читается у мастера на лице. — Упал, — Тэхён вздыхает, мотает головой. — Там гвозди были натыканы. Дернулся, кожа порвалась. Ничего страшного. И, покраснев: — Спасибо. — А? — Чонгук выныривает. — Да, да, конечно. Не за что. Слушай, — он поворачивается к Дороти, — можешь не готовить. Я эту птичку заберу. И он подхватывает гуся под горло, и куда-то убегает. Намокшая марля спрятана у него за пазухой.

█ █ █

Это не может быть настолько сложно. Ведь не может же, нет? Мастер много раз говорил о том, как опасно и вредно заигрывать с магией, но Чонгука это уже не остановит, увы. Он слишком увлечен. Кровь Тэхёна несет в себе больше жизни и волшебства, чем любая другая субстанция на этой планете, а жидкий эфир, это суть божье дарование. Кислород Олимпа, можно сказать. Что еще нужно для оживления? Да и гусь пока что еще не успел разложиться, Чонгук не может упустить такую возможность. Осушить бинты полностью не получается, но большая часть крови уже стекла в пузырек. Чонгук плескает к ней же янтарный эфир, прослеживает, как жидкости смешиваются и сливаются в какой-то пятнистый беж. Стекло мгновенно становится горячим и смесь начинает распинаться, увеличивается в объемах и через край бы перетекла, не заткни он горлышко пальцем. Он приподнимает гуся за голову, сжимает внизу — клюв приоткрывается. Три капли зелья стекают в узкое горло. Секунду, две, три ничего не происходит. А потом птица распахивает налитые кровью глаза. Чонгук от неожиданности ослабил хватку, и взмах крыльев отбил его руки. Гусь гаркнул, отряхнулся, подскочил и взлетел, но его сразу же отбросило в сторону. Гоготание заложило уши; Чонгуку казалось, что разорвет. Птица закричала, извиваясь, и наконец утихла, поджав под себя хлипкие перья. От нее исходил страшный смрад. Чонгук бросился открыть окно, потом ринулся к грудке. Гусь был мертв, и его брюхо было разорвано, и оттуда вытекал густой, темно-зеленый гной. — Что здесь происходит? Эй… Чонгук резко развернулся. Дороти стояла в дверях, бледнолицая и с выбеленной от страха радужкой. — Ничего, — он встал. — Уходи. — Ты светишься черным. Он поднимает свои ладони. Она права. Но это — меньшая из проблем… Хуже то, что помещение пресыщено запретной магией, а такое влечет слишком много ненужного внимания. Когда он, очистив после себя все, что мог, возвращается в светлицу, Тэхён вздрагивает и выходит вон. Вот то, почему мастер ошибается, и им лучше держаться порознь. Тэхён почувствовал и понял все, а он не переносит ведь, совершенно не переносит черную магию. Чонгук делает единственный шаг. Намджун встречается с ним взглядом, смотрит тяжело, с жалостью. Тэхён прячется в зимнем саду. Стебли олеандра овивают его, тянутся к ладошкам за подарком. Лепестковая махра, стайка канареек, все полыхает. Рдеющие щеки. Чонгук подходит ближе к ним, почти вплотную, сам не зная, что его ведет. Любопытство, наверное... Он вытягивает руки, находит укромные места за ушками, массирует. Пуховые перья подрагивают под подушечками пальцев. Свечение льется вокруг запястий, скользит за шею, и Чонгук замечает, что Тэхён дрожит тоже, что его локти ломаются, и он вот-вот то ли упадет, то ли расплачется. Ему и самому несладко, честно говоря. — Надо что-то сказать? — спрашивает. — Все давно понятно, а я не умею разговаривать. Прости меня. Тэхён судорожно вдыхает. — Ты о чем? О ритуале? — Обо всем, — он качает головой. Рука сама тянется к чужой челке, поправляет ее на место. — Ритуал пуст, ничего все равно не получилось. От меня разит чернотой, наверное. — Чернокнижником. — Вот-вот. Оба молчат, смущенно разглядывают склоненный в паре дюймов цветок. Тэхён оглаживает пальцем лиловый венчик. Нельзя… нельзя. Тэхёну станет дурно. Но мальчик сам тянется к его губам. Чонгук еле сдерживает рык. Он зверь, только что получивший желаемое. И он, кажется, проиграл. Тэхён корчится от боли. Чонгук целует бережно, но волшебство невозможно скрыть. Оно вкуса сизой крови и пепла, оставленного некромантией, то бишь, дьявольский отпечаток. Тэхён боится умереть сразу и тут. Чонгук машинально, закрыв глаза, нащупывает перышки. Он чувствует, как перед ним рвется маленькое тело; хочет оторваться, хочет… — Не надо, — рывками шепчет Тэхён, сжав пальцами его воротник. — Не надо. — Не глупи, — он прижимается лбом к его лбу. Развидеть бы все это. — Мы делаем друг другу хуже. — Из нас двоих только ты здесь глупый! — он стискивает зубы, и ручейки сбегают по белым щекам. Перья нагреваются в один миг, такое чувство, будто они пытаются выжечь подпалины на коже. И ведь знает же он, что Чонгуку вреда огонь не причинит. — Послушай меня, выслушай… все будет в порядке, хорошо? Мы не можем этого делать. Тебе это навредит. — Мне все равно! Я давно решил, — Тэхён закусывает губу и поднимает, наконец, веки. Глаза пылко блестят. — Пусть навредит, пусть, это неважно. — Но, Тэхён… ты уже едва дышишь. — Я нормально дышу, ясно? Не уходи. Поцелуй меня… Но Чонгук не может ему навредить, не может, он бы себя не простил. Он смотрит в последний раз. И уходит.

...