Лака́йль-9352

Нет нужды говорить, что Тэхён провел ночь в слезах. Его нашли на чердаке, среди обрушенных с полки книг, свитков с древними рунами и сухих веток липы. Он калачиком свернулся на замшевой подстилке. Слезинки капали вниз, скатывались в шарик. Пыльца рассеялась. Что-то попискивало у его локтя. Тэхён приподнял голову, шмыгнул, выдавил из себя улыбку. Крохотное желтое тельце, взмахнув крылышками, залезло к нему на ладонь. — Ты откуда взялся? — прошептал он, поднося птенца к глазам. Вьюрок склонил головку, чирикнул. Клюв был цвета его глаз. Тэхён всхлипнул, не в силах сдержать рвущееся наружу горе, ничком повалился наземь и сотрясся. И не понимал. Насколько жестоко то, что его магия лечит и помогает всем вокруг, но не может помочь своему владельцу? Чонгук ведь из-за магии его бросил. Или… или, может быть, из-за чего-то другого. Может, никаких чувств не было, ему померещилось, и он видел то, что хотел, а в реальности Чонгук просто так его поцеловал, ради интереса. Но верить в это было мучительно, и Тэхён замотал головой, плотно сжав веки. Все будет хорошо. Он откроет глаза, и Чонгук будет рядом. Будет же? Но никого нет, кроме желтого птенца.

█ █ █

Прошли месяцы. С его уходом все переменилось. Например, на плечи Тэхёна была взвалена работа по выращиванию целебных трав, ловле рыбы, починке обветшалого забора и множество других мелочей, что ранее делались как бы сами по себе. Мастер знал, что у него не хватит магии на опыты, что нельзя опустошать его кучей заданий, поэтому старался оградить его от излишней траты волшебных сил. Со многим уже справлялась Дороти, доросшая мастеру почти до плеч, в ней начали играть нотки того неизведанного наследства, оставленного матерью. У девочки были германские корни; мать же была рахманкой. Тэхён… справлялся с трудом. Чонгук оставил после себя лишь письмо, адресованное мастеру, где на старом пергаменте были ровным почерком выведены чернильные слова. В письме он очень спокойно объяснял, что оставаться вблизи него не может, потому что Тэхёну будет от этого тяжело. Чонгук уезжает в город, просит его не искать и листок этот сжечь. Наконец, тихая припись, что мастер во всем был прав. Намджун письмо сохранил вопреки просьбе. У него были свои причины. Минула зима, затем март, апрель. Близилась Вальпургиева ночь; Чонгук ждал ее со страхом. В этот день он ничего не ел, до затмения не покидал трактир, где жил две последние недели. В узкую комнатушку крался разреженный свет. Воздух раскалился так, что жара вынуждала местных жителей покидать жилища и собираться в подземных кабачках, где разливали охлажденное вино. Ночная прохлада принесла облегчение. Чонгук наконец-то выдохнул, высунул голову из окна. Звезды поблескивали в распростертых небесах. Над горизонтом ликовал Орион. И… интересно, смотрит ли Тэхён сейчас так же наверх, это же время вращения небесной сферы. Звезды сдвигаются на четырнадцать градусов на юг, пресекают линию меридиана и меняют на десять часов, от полуночи до зари, свечение с желтого на синий. Магия в эту ночь спит. И так хочется быть рядом, держать его за руки, ведь Чонгук помнит, как скверно он переносит эти времена.

█ █ █

Примерно через двадцать недель Чонгука забросило в торговую гильдию. Он все-таки парень неглупый и смекнул наскоро, что его же магия — его же товар. Ему по боку принципы торговли; он — не рыночная блядь, волшебное ремесло редко и дорогого стоит, а гильдийцы не прочь приглядеться к выгодной сделке с незнакомцем. В городе свои невзгоды были; где конюшня с больными лошадьми, где хлеб зеленеет из-за отравленного воздуха, а где амикири порезал все сети и лишил рыбаков улова. Одно было плохо — Чонгук был слаб. Как и говорил мастер, их разлука понесла за собой дурные последствия. Он дольше восстанавливался, хуже дрался, и, все еще сильнее рядового человека, все же не мог потягаться с тварями высокого калибра. Один раз даже попался на старую уловку, забредя в логово спавшей змеи; оттуда он вышел уже с прокушенной ногой. Змея оказалась ядовитой, и язва безумно долго не заживала. Чонгук был у четырех лекарей, но все, как один, разводили руки — мол, укусы сказочных существ не лечим. Так хреново было без Тэхёна и его магии, честно… По осени его навестил мастер. Он пришел один; они столкнулись нос к носу у городских врат. Стражник долго задавал магу вопросы, не желая пропускать; мастер терпеливо объяснял. Все-таки к волшебникам здесь относились подозрительно. — Ну, как он? — первое, о чем спрашивает Чонгук. — Он в порядке? Он здоров? — Ты почувствовал бы, если бы он заболел. Тэхён держится молодцом. — Ну слава богу, — парень выдыхает, разом опрокинув в горло целый стакан бузы. — А Доротея в порядке? Вас-то вижу, вы в норме. — Все про тебя спрашивает. — Спасибо, что не осуждаете, — серьезно произносит он. — Я не мог поступить иначе. — Как твои силы? — мастер кивнул, принимая из чужих рук кувшин с айраном. Чонгук невесело смеется. — Сами взгляните, — и задирает рукав. Язычок пламени выныривает у него из плеча, обползает руку, локоть, пальцы. Огонь вспыхивает сквозь одежду; левая половина тела горит без дыму. И пламя-то слабо красное, еле-еле различим цвет. — Скоро станет белым, — Чонгук вздыхает, и огонь вмиг гаснет. — Я не знаю, что с этим делать. Цутиноко покусала, зараза. — Ты пробовал календулу прикладывать? Или можжевельник? — Да. Все пробовал. Мастер хмурится. — Ты же знаешь, что бы тебе помогло. Напиши ему, он не откажет. — Нет, — Чонгук заливается краской. — Не хочу от него зависеть, это моя ошибка, я и должен пострадать. К тому же, он не захочет меня видеть. — Ты ошибаешься. — Мастер, прошу вас. — Как угодно. Но я все-таки скажу одно: он хочет пойти на фрунт. Чонгук холодеет. — Что? — Тебе известно про бои у восточного побережья, там много раненых, их совершенно некому лечить. Орé использовали какое-то редкое проклятое оружие. Король сам прислал к нам гонца, желает, чтобы мы помогли. — И вы его отпустите? — Он совершеннолетний, я не имею права его задерживать. К тому же, он сам рвется помочь. Твердит, что его магия все равно никакой пользы дома не приносит. Чонгук обхватил руками голову, задумался. Это опасно. Мастер знал о рисках, но не помешал. Определенно хочет, чтобы Чонгук сам ринулся туда, зная наперед, что не допустит плохого исхода. Но он на это не купится, и вообще, может, эта история — выдумка. В том, что мастер хочет столкнуть их, сомнений не было, а доверие к нему с каждой встречей становилось слабее и слабее. Да, это точно выдумка… — Слыхале? — мужичок в волчьем кафтане пристукнул кувшином о дубовый стол. — Не в помощь нашем. Хозяин кабачка оскалился. — Свет не видывал этакой славной рати, як у нас. Ух, разобьем бесов! — Разобьем! — пьяные возгласы залезли в уши. Чонгук нет-нет да и задерживается у них. — Я слышал, — обращается к хозяину, — туда на неделе отправили юного мага-целителя, нашим помочь. Мне не солгали? — Верно все, верно, — помещик тучно кивает. Сальная шея его блестит потом. — Правду люди ваши молвят. Его величество выслали приказ. — Он уже там? — А этого не ведаю, сударь. И то можно быть, что ужо там. И, получается, выбора у него нет. Чонгук выходит из таверны, бредет к конюху — ему надо ехать. Услужливый парнишка подбирает ему здорового, крепкого коня, указывает путь, советует не оставаться на ночлег в здешних лесах — там волки водятся злющие. Чонгук волков не боится ничуть. Боится только, что не успеет. Полевой госпиталь раскинут на десять дзё. Друг к другу в ряд стоят узонькие койки; наспех сбитые прутья прогибаются под весом раненых. Пехотинцы и совсем еще молоденькие юнкеры наспех шныряют туда-сюда по полю, передавая вперед корзинки с продовольствием и кувшины, полные воды. И самое странное — все раненые спят, у них закрыты глаза, спокойно вздымается грудь — им уже дали лекарство. Быстро же он. Чонгук отыскивает прапорщика, хватает его за плечи и разворачивает лицом к себе. — Как вы обращаетесь с офицером? — рявкает тот, злобно выпучив глаза на незнакомца. — Мой младший здесь, — без объяснений заявляет Чонгук. — Если вы сейчас не укажете мне, где он, этот прибывший маг, я разнесу здесь все в хлам. Это не шутка. Прапорщик отступает, морщась. — Колдун, что ль? — Да. — В палатке он, — неохотно отвечает. — Вон, с краю. Чонгук шагает к покрытому брезентом сооружению, сдвигает ткань. Внутри — затененная земля, усыпанная грунтом, запах поля, вяленой рыбы, паслёна и еще чего-то неосязаемого. Легкий каркас трещит под весом ткани. Двое, ратники, видимо, стоят у котла с пшенной кашей. Чонгук выискивает глазами нужную фигуру, задерживает дыхание, и… Тэхён чувствует покалывание в груди, чувствует, как воздух заполняется магией. Разворачивается. Кошмарно бел. Предплечья покрыты налетом войны. — Тэхён, — Чонгук подлетает к нему аккурат вовремя, подхватывает на руки. Тэхён пытается было улыбнуться, но у него нет сил даже взглянуть ему в глаза. А может, и не хочется. Старая обида так назло пробуждается снова, Тэхён вспоминает тот момент, когда Чонгук бросил его, все те слезы, которые он пролил, потому что Чонгук поступил правильно, не подумав на секунду о его чувствах. И это… больно. Когда любимые так поступают. Пусть и прошло столько времени. Больше он не успевает ни о чем подумать — все так быстро туманится. Постепенно, одно влечет другое, и исчезают все звуки, и он в одиночку, посреди белых просторов, и вдали от него все морены, глетчер, уходящий горизонт. Говорят, когда гаснет цефеида, в мире умирает один волшебник. — Живо, его вещи! — командует Чонгук. — И воды! Где здесь ближайший лес? Ратники переглядываются. — За перевалом есть небольшая роща, — один из них показывает на юг. — В трех с половиной ли. — Пропустите. Тэхён неимоверно легкий. Из него выкачали все соки; вены почти слились с кожей, такие же бумажные, тонюсенькие, и метки на теле пропали почти. Чонгук тащит его на закорках, свято молится, чтобы не расцепились руки. Тоболец волочится следом, привязанный невидимой бечёвкой. Солнце уже клонится к закату, когда Чонгук натыкается на пригодную для ночлега поляну. Он расстилает под сосной покрывало, бросает туда свои вещи, собирает сухие палки для костра. Древесина трещит и загорается от одного дуновения ветра. Наступает ночь. Тэхён разлепляет глаза, сонно смотрит в его сторону. Чонгук отрывается от котелка, в котором булькает что-то вкусное. — Сиди, — он встает, снимает котел с огня и подходит к нему. — На, выпей. Это бульон. Тэхён слабо качает головой. — Овощной, не волнуйся. Мяса там нет. Плошки полны, ложек никаких — пьют прямо из них. Тэхён свою осушает в один момент. — Зачем ты пришел? — спрашивает тихо. — Случайно. — Врешь. Чонгук откидывается назад, рассматривает его осунувшееся, и все равно столь милое сердцу лицо. Тэхён выглядит гораздо лучше, чем шесть часов тому назад, но он все еще даже не начал восстанавливаться. Надо ему помочь, и он знает как, но боится. Он давно, уже полгода не практиковал запретную магию, на руках нет следов крови, но все-таки мало ли что пойдет не так. — Беспокоился за тебя. — Два года тебе было все равно. — Мне никогда не было все равно. Тэхён отодвигает от себя плошку, ложится к нему спиной и подсовывает руки под голову. Чонгук вздыхает тихонько, но подползает ближе, проводит ладонью по волосам, скользит пальчиком на затылок. Тэхён поджимает под себя ноги, изумленно вдыхает, когда чужой нос проходится за ухом, а теплые губы осторожно касаются перьев. — Ты чего? — испуганно шепчет он. Чонгук хмыкает. Кожа-то наконец розовеет, и символы на руках снова становятся темно-налитыми — ему это и нужно было. — Как себя чувствуешь? — Хорошо… — Не благодари. Он сворачивается в комочек. Жуткая нехватка всего. Ему нужно, чтобы больше было касаний, чтобы Чонгук, наконец, обнял его, как должен был сделать еще тогда и должен был делать все это время. Но нет. Чонгук сделает тот жалкий минимум, что от него требуется, чтобы Тэхён выздоровел. Око за око, наверное. — Прости. И Чонгук ложится рядом, прижимается сзади к его спине. Потому что так надо. Потому что Тэхёну полегчает. Он много книг прочел с тех пор, как ушел, и про магическую связь тоже, и в них говорилось, что для взаимовосстановления надо просто быть как можно ближе. Он так и делает. Сон наваливается на глаза, ветерок убаюкивающе посвистывает над головой. Чонгук не помнит, как засыпает. А потом… потом случается то, что не должно было случиться.

...