Волчьи песни и тыквенный сок

Яркий свет. Сверчки уже давно поют, но у света насыщенный цвет желтого пергамента, что врезается в глаза бесконечным острым полотном. Они много говорят - от каждого звука череп гудит, костная ткань натягивается, будто скоро порвется. Она лежит на боку и цепляется пальцами за волосы, стараясь спрятаться от громкого, яркого мира. После того как лунная песнь попала ей в кровь, жить рядом с ними стало окончательно невыносимо. Ей стало незнакомо слово, которым они её называют. Их громкие, хмуро искривленные лица больше не отзывались у неё внутри доверием или надеждой, они вызывали только запуганное собачье подчинение.Тело тоже незнакомо, непонятно и изменчиво. Теперь она Чужая. Сегодня выйдет луна. Она нальется холодным березовым соком и запоет звенящий гимн леса. И Чужой стало понятно, что сегодня она не станет сопротивляться. Что она выйдет и убежит по морозным искристым камням. И, скорее всего, не вернется. Ждать не пришлось долго. Луна сплела свою песнь, скользя длинными белыми пальцами по пушистым вербовым веткам и серебря концы сверчковых крыльев. Мелодия снежного цвета отскакивала от осколков стекла и тропинок из щербатых камней, подбиралась к Чужой осторожно, чтобы не напугать, но уверенно, как к старому другу. Какое-то время она скользит вокруг, позволяя привыкнуть к себе, рассказывет о свежем духе родниковой воды и дикой мяте, что прячется между древесных корней. На этот раз Чужая не отгоняет её. Она вслушивается в неё с надеждой, дышит ровно и спокойно. И песня будит в ней серебряную волчью кровь. Она жжется и расходится по телу рябью иголок, но песнь успокаивает – это скоро кончится, со временем ты научишься договариваться с болью. И оказывается права. Чем крепче стают долгие рыжие уши, тем четче в них слышится песня, и тем меньше отдается болью смена личины. Теперь яркость света становится практически опасной. Чужие голоса тоже слышны громче, и песня тянет её подальше от них, к морозным камням, танцующим звездам и полному дикотравья воздуху. В лес. Голоса за дверью забыли про неё. Перегрызть веревку, опутанную вокруг лап собственными руками, теперь, когда она не сражается с луной, не составляет труда. Бесшумно толкнув переносицей дверь, в бархатной тьме растворяется тыквенная волчица. Ночь наполнена иссиня-черным бузиновым соком, он заливается в череп и расслабляет натянутые нервы, закрашивает пергаментные пятна света мягкой вельветовой мглой. Для волков темнота – родной друг, она доверчиво впускает их в свои сети. В этих сетях они – пауки. Луна высветляет нити так осторожно и хитро, что лишь чуткий позолоченный взгляд её певчих детей распознает тропы запутанного чернильного лабиринта. Чужая узнаёт об этом впервые. Ведомая белой песней полнолуния, она отдает свои лапы воле игры песен и тьмы и пьянеет от холодного, антрацитового воздуха, словно старец в пустыне, впервые за годы скитаний напившийся у колодца. С каждым шагом на душе становится всё легче, и она позволяет лесу украсть себя, она теряется в нём, разрешая брызгам совиных перьев и кольцам из грибов и сонных крокусов заполнить свой разум, изгоняя оттуда призраков тех, от кого она отреклась. Чужая. Подходит ли теперь ей это имя? Теперь, когда бузиновые ночи и лунные песни окрестили её своей дочерью, когда дух её навсегда похищен лесом и принадлежит ему? «Нет, - смеется Луна, отдаваясь звоном в длинных рыжих ушах, - ты больше не Чужая. Но ты так же и не Своя, волчонок, ведь крещение твое еще не закончилось. Для него нужна кровь». Волчица останавливается, чувствуя, как песнь забирается к ней в кости, как хмель темноты отступает и взамен ему приходит чистая, кристальная ясность, и лес вокруг становится большим и широким. Чаща говорит с ней тысячей разнолистных голосов, каждый о своем, и её уши, её череп, нос и глаза, поначалу оглушенные этой ловушкой, обостряются и вступают в работу, разбирая и слушая каждый одновременно. Язык Луны звучит незнакомо, шепчет ей дикие, древние речи, отбивая в такт ударов её собственного сердца. Она знает, что значит каждое слово. Она чувствует голод. И среди мириад голосов она слышит один, говорящий ей то, что она должна услышать. «Я лань, раненная охотниками два солнца назад. Порох впился в мою плоть и отравил мои кости, они разбиты и боль пожирает меня всё сильнее. Жизнь моя на исходе. Окончи же её, юная волчица. Пролей свою первую кровь». Разум её чист и точен, как лезвие острого ножа – он знает лишь одну задачу и намерена справиться с ней хорошо. Лунная песнь искрится у неё в клыках и ровно дробящих по насту лапам, ритм её быстр и прост, он отражается от густых кустарников и лиственных куч и усиливается с каждой новой каплей крови, что встречается на её пути. Вскоре брусниковый след врезается в ручей. Но она уже знает, куда ей идти дальше. Боль расходится жаром по всему телу, полная черного огня рана не затягивается. Холодный ручей манит к себе всех изувеченных, готовый успокоить свежими водами. Это ей нашептывает тьма, делая легкие росчерки на костях, чтобы её ученица не забыла.Течение меньше всего внизу, а ослабевшие ноги и так едва держат нетель на себе. Остается лишь один путь. Лапы больше не отбивают дроби, они движутся тихо и вдумчиво, танцуя между тонких веток и сухих листьев, и вот она снова слышит запах своей цели. Косуля лежит на берегу, едва касаясь воды точеными копытами, и бока её вздымаются тяжело и обрывчасто. Выстрел пришелся на плечо и бок. Неудивительно, что ноги её не держат. Порох, должно быть, и сейчас жжет легкие, трещит и искрится, пожирая весь воздух, что к нему попадает. Когда-то она видела, как взводится курок и разражается громом механизм-убийца. Теперь мысль о нем вызывала в ней дикий ужас тысячи зверей. Плотное покрывало темноты кончается, врезаясь в освещенную луной поляну. Но с той волчица тоже знакома. Она выскальзывает из кустарников и движется вперед, молчаливо, медленно и неотступно, как и полагает смерти. Лань подпускает её удивительно близко, прежде чем услышать тихие шаги, поднять голову и издать отчаянный крик. Обе – и охотница, и добыча – знают, что он ничего не значит, ведь стадо уже покинуло её. Он означает, что ей попросту страшно. «Я понимаю, - волчица срывается с места, переходя на торопливую рысь, словно мать, услышавшая плач ребенка, - я знаю это чувство. Скоро всё кончится». Песнь Луны, затихнувшая до этого, снова накаляется в клыках, и малейшее движение теперь сопровождается огромной силой, и уже невозможно бездействовать, песня просится наружу, её стало слишком много в белых волчьих костях. Так что она впивается в горло. Она сжимает челюсти всё сильнее и терпеливо ждет, пока рывки и хрипы под зубами закончатся. И вот, проносится последний. И она чувствует вкус теплой брусниковой крови. «Охота окончена, - отзывается в висках Луна, - ты пролила свою первую кровь, Волчица, и нет отныне пути назад». И теперь, когда смысла оборачиваться больше нет, ей впервые хочется это сделать. Она забрала чужую жизнь без единого колебания, словно делала так уже много лет. Правда ли это то, чем она должна стать? Луна смеется, читая поток её мыслей. «Устои Леса не добры, но справедливы, дитя. Не может ни одна жизнь продолжаться, не забрав часть чужой. Ты должна уважать их, а не страшиться. Опусти глаза». Она колеблется. Кровь все еще чувствуется теплым, вязким зельем на языке, и ей страшно увидеть оставленные своими клыками раны. «Опусти глаза, волчица, - слышит она более явно, и звон песни в висках накаляется и стискивает ребра, как змея, и она, не в силах противиться, рывком опускает голову. Но перед ней не расстилается изорванная шея, кровь не льется на землю черным потоком смолы. Тело лежит ровно, почти мирно, и в лунном свете темными пятнами выделяется аккуратная цепь от её зубов. Она скользит взглядом дальше и видит следы от выстрела. Речная вода старалась вымыть боль, но безуспешно. Ржавая шерсть расходится вокруг тяжелыми липкими иглами, и лишь глядя на неё волчица чувствует, как жжется порох и как по всему телу расходится боль при попытке двигать разбитыми костями. «Её жизнь подходила к концу, - продолжает, умиротворившись, белый певучий голос, - ты лишь сделала уход быстрее. Теперь её смерть не станет напрасной. Она послужит продолжением многих». Волчица, ведомая чужими словами, движет голову дальше. Между камней возле оленьих копыт робко прячется речной краб. Он будет питаться останками, даже когда охотница уйдет. Потом он, может, заведет детенышей, или попадется голодной лисице. «Таково движение леса. Тут нет обвинений в смерти, ведь каждая из них необходима». Напряжение лунных оков покидает её кости, и волчица вздыхает с облегчением. Она усвоила урок. Теперь тело её начинает ныть от усталости и требует насыщения. Перед ней свежая добыча. Она наестся, отыщет укрытие и ляжет спать, убаюканная сверчками, колким духом розмарина и далекими сказками лисьих духов. В розовых сумерках робко запел соловей. Лес встречал её первое утро.