Майор Гром: Особо опасна

— Мне нужно увеличить сероквель, — сдаётся Волкова. — Мне снятся кошмары. Психиатр записывает, наверное, каждое её слово, пока Ольга рассказывает. Вообще, всё началось в день, когда Игорь уехал. Волче тогда вначале — как отплакала своё, женское, по-маяковски выревела горечь обиды — смотрела какой-то дурацкий фильм по Глуховскому (и кажется, рожу одного из актёров она видела далеко не на экране), но стало только хуже — накрыло тревогой с такой силой, что в животе свернулась ледяная змея: а вдруг Игоря… Что «вдруг», думать не хотелось. Отвлекать майора от работы всякими дурацкими эсэмэсками вроде «ну как ты?» — тоже, только от беспокойства Волкова не могла найти себе места, и единственный способ выкинуть из головы всякую муть, который она знала — это съездить до Игнатика. Он-то всегда в курсе, что творится на улицах, наверняка, даже про Игорев срочный вызов уже всё знает — куда, да зачем. Времени на сборы Волче много не тратит — закидывает в спортивную сумку первые попавшиеся кроссовки, шорты и топ, набрасывает куртку, зашнуровывает ботинки и выбегает из дома — торопится, будто пытается сбежать от собственной тревоги. — Родная, ну шо ты моросишь? — спустя полчаса интересуется Бустер, похожий сегодня на диснеевского Винни-Пуха из-за нового красного худи. — Не первый раз, не последний! Так-то притрушенных много… Ольга кусает губы. Второй способ успокоиться — это тренить и драться. За этим — сюда же. За синяками, за ноющей болью в мышцах, за тем, как улетучиваются из беспокойного разума не только ложные (а может быть, и нет) опасения, но и вовсе любые мысли — на местный ринг. Волкова не любит «цивильных» залов, как не любит и «цивильных» видов спорта. Ей, в конце концов, не нужно ничего техничного, ничего, что хоть как-то регламентируется, она хочет расслабиться, отпустить ситуацию, оставить только удары, сочно отдающие в плечо, в ногу, в колено, в локоть — как придётся. Ольга не хочет ни судиться потом за каждый выбитый зуб, ни попадать в чёрные списки этих самых цивильных клубов и залов, да и спорта ей хватило на всю жизнь — и бокса, и каратэ. Ни к каким восточным единоборствам, ни даже к ММА или кикбоксингу душа не лежала — тело помнило удары, нашёптанные улицами, и Волкова била локтем в грудину здоровенному бугаю, вроде, из профессиональных бодибилдеров. Когда раздуто самомнение и банки, большие шкафы громко падают. Раз — и качок глухо кашляет от хорошего удара в солнечное сплетение: Волче успевает даже провести раунд-кик и, пока противник не оправился, подсечку, отчего тот падает, брызнув на ринг кровью из разбитого носа. Два — уже сама Ольга давится воздухом от удара по рёбрам от нового, азартного и злого, почти как Игорь, противника, однако выбрасывает вперёд руку, попадая парню под дых. Три — кровят чьи-то дёсны. Четыре… Ольга буквально перекидывает через себя последнего противника — благо, позволяет его совсем небольшой вес, совсем ещё мальчишки, считай, юниора боёв в лесах, на пустырях и таких нелегальных зальчиках. Пора собираться, наверное — тело уже просит об отдыхе. — Полегчало, цаца моя? — окликает Игнат, пока Волкова прощается за руку чуть ли не с половиной зала: давние знакомые и сегодняшние противники, даже явившиеся в зал подчинённые не против такого обращения. — Полегчало, полегчало, — бурчит Ольга. От такого и вправду легче на душе. Волкова ещё полчаса чуть ли не валяется в машине, закинув ноги поверх приборной панели, и лениво курит, щурясь на рыжий фонарь и сахарные хлопья снега. Игоря в зале, конечно, не хватает — он был бы намного лучше каждого из сегодняшних партнёров, но раньше же Волче как-то справлялась и без него. И сейчас вот справляется, пока Гром на службе, хотя обычно женщины делают это совсем по-другому, иным способом — Волкова даже усмехается на эту мысль, хорошо, не ржёт, как пубертатно озабоченная, но идею не отметает. Ольга заводит машину. Внезапно оживает аудиосистема, и не на чём-нибудь, а на «Нашем радио». Волкова не то, чтобы против — ей, наверное, даже нравится: свой плейлист она заслушала до тошноты, а с русским роком она давно в ладах, ещё со школы. Интересно, кстати, что любит Гром? Вероятно, кассеты, оставшиеся от отца. Что-то типа Высоцкого и Цоя. Так ведь? Волче задумчиво барабанит подушечками пальцев по рулю, делая мысленную заметку — надо бы дома погуглить, кто такой Виталий Гребенщиков, уж не сын ли того самого Бориса Борисовича… И да — стоило бы у Игоря поинтересоваться, какую музыку он слушал в подростковые годы: вот Оля, например, безумно любила «Арию», тот самый состав, с Кипеловым. Может, Гром тогда тему поддержал только потому, что в курсантские годы встречался с какой-нибудь такой же девчонкой, а сам не больно-то интересовался. Дорога на удивление ладно ложится мокрой рыжеватой от фонарей лентой под колёса. Незаметно подкрадывается поворот к дому, когда по радио начинает звучать хриплый голос Арбениной.

Одинокий солдат

На последней войне заблудился

Он смертельно устал, там где мир на осколки разбился

Навсегда, навсегда…

В горле внезапно сворачивается тугой ком. Руки начинают дрожать. Ольга давится, кашляет, и отражение рыжего света на полотне дороги становится для неё рыжим песком. В первый раз Волкова боялась стрелять. Одно дело, когда ты в армии расстреливаешь патроны в мишени, совсем другое — когда в прицеле оказывается человек. Да, может быть, террорист ИГ, но в первую очередь — душа. Душа, которая покинет тело, стоит только выстрелить. Ольга выстрелила. От флэшбэка её мучительно долго рвёт в урну. *** Игорь терпеть не может подобных дел, но Фёдор Иванович неумолим, а скидывать глухарь на Димку даже как-то неловко — друг всё-таки, уже не стажёр, целый младший лейтенант, «звёздочки» всем отделом обмывали. Да и непорядочно — как-никак, работают они всё ещё вместе, как бы Гром не отбрыкивался: с дядей Федей в этом вопросе спорить себе дороже. Вызнать удаётся немного: девушка действительно жила в том самом хостеле, как и предположил Дубин, считай, повезло — паспортные данные администратор, сонная напуганная фотографией трупа девчонка лет двадцати, диктует без всяких возражений. На этом сведения о погибшей заканчиваются: туристка, заселилась три (уже почти четыре) дня назад, о целях визита не распространялась, целыми днями отсутствовала, с постояльцами хостела не общалась, позавчера ночевала где-то в городе. — И что нам делать с этой Анной Валерьевной? — бурчит Димка, морщась то ли от сигаретного дыма — Игорь нашел-таки круглосуточную табачку и теперь с наслаждением дымил на собственное здоровье и предрешённый пачкой рак лёгких — то ли от противного ветра с мелкими каплями-льдинками, так сразу и не понять. Стандартная ноябрьская морось. Грому мерзко: громоздкие корпуса двух общежитий, отвратительная погода — пробирающий до костей холод, гадкая темень, поганый ветер… Игорю не нравится примерно всё — на контрасте с уютнейшим за последний месяц вечером скверная ночь кажется ему особенно гадкой. Майор Не спишь ещё? 01:09 Набирать сообщение на морозе неприятно: пальцы стынут и плохо попадают по клавишам. Гром мысленно благодарит автозамену и отправляет немудрёные слова в путь.

Волче

Не поверишь — только домой зашла.

01:20

Майор Где была? 01:20 Игорь морщится: не хватало еще, чтобы Ольга шаталась по ночам!

Волче

У Игната была. Стало полегче, чем когда ты уехал.

01:23

— Игорь, ну где ты там? — кричит Димка. — Поехали в отделение, тут больше нечего ловить! Гром снимает кепку и ерошит волосы. Волкову хочется прибить — внутри закипает странная смесь из злости, беспокойства и даже какой-то непонятной ревности ко всем этим бустеровским молодчикам, касающимся, пусть и кулаками, его Ольги. Ночь проходит нудно — гудит компьютер, с шумом выплёвывает распечатки принтер, достаёт своими нелепыми шутками Цветков, на столе медленно образуется завал вместо желаемого коллажа, рассылаются запросы по похожим преступлениям вначале в пределах района, потом — в соседние, звенит об стенки кружки ложка… Игорь впервые за всю свою карьеру хочет домой. Вначале — в горячую ванну, потом — в постель, завернуться в тёплое одеяло и просто выспаться, а вечером… В мечтах Гром улетает совсем далеко. Волкова в чёрной длинной майке (старой футболке огромного размера с отрезанными рукавами и дурацким принтом волчьей башки) босая жарит на кухне картошку с колбасой, как любит Игорь. Майор любуется крепкими, мускулистыми ногами и перекатывающимися от каждого движения мышцами рук и спины. На фоне бубнит телевизор — какой-то очередной ментовской сериал по НТВ, не имеющий ничего общего с реальностью. — Ты это, поперчи хорошо! — кричит Игорь, выгребая из-под дивана носки: они затеяли уборку. — Я поострее люблю! Ольга согласно хмыкает. На всю квартиру стоит мало с чем сравнимый аромат жаренного с луком и «Краковской» картофеля, отчего рот наполняется слюной. Гром уже представляет, как будет подцеплять вилкой блестящие от сальца румяные соломинки с налипшими на них кусочками лука, зажаренными до идеального коричневого цвета, закусывая нехитрым салатом из помидоров-огурцов со сметаной… Игорю в этот момент как-то потрясающе спокойно и уютно — даже грязные носки ничего не портят, скорее, наоборот: это уже что-то про особую, почти семейную близость, про доверие, про отсутствие страха показаться неидеальным, безбоязненную демонстрацию недостатков — «как я буду от тебя прятаться, если ты теперь моя семья». Он наконец-таки дома по-настоящему, не подворовывает куски того самого семейного уюта вечерами у Прокопенко, а дома. У себя, но не так, как раньше, с пустым холодильником и туалетом без двери. — Оленька, будь другом, разбей ещё на сковородку пару яиц! — доносится отцовский бас из спальни. — Игорёш, балбес, подойди ко мне, тут дело есть… Отец?! — Доброе утро, Гром! — орёт над ухом Костик. — Шёл бы ты со своим утром, — бурчит Игорь, поднимаясь из-за стола. Заснул-таки — видимо, потому что стоит спать почаще. И побольше. После рапорта на увольнение выспится, как же.