Не смотри вниз

      Неприятный осадок ютился у Лёши в душе, когда он увидел девочек в столовой. Любка была обычной: задорно смеялась и шла впереди своего отряда. А вот Надя, пряча лицо передними прядями, смотрела в пол, боясь поднять взгляд.       Осьмухин понимал, что репутация девочек для них на первом месте. Пацанам всё равно на это. А вот девчонкам такие клички как «шлюха», «потаскуха» портят жизнь.       Да и окружение у них не самое лучшее: посмотрела не так, всё, на разборки. Особенно старшие были свирепыми и безжалостными. Одни вырастали, становились такими же злыми, покидали интернат, и на их место прибывали другие, одним словом — конвейер.       Дети не были виноваты. Воспитательницы, учителя, все они создавали этот круговорот, поощряя избиения, иерархию и дедовщину. Никто не закрывал на это глаза — смотрели с вниманием, но не спешили помогать, наслаждаясь тюремной жизнью.       А дети что? Разве в этом мире они могут найти другой путь? Кто-нибудь хоть раз показывал им любовь, ласку, доброту? Нет. С такими детьми можно побыть и жестоким. Взять хоть Игорька. Он ведь даже и девочек не жалел. Хоть бил и слабо, но всё же бил. На каждом углу или повороте детей ожидало что-то новое, но по ощущением обыденное. Хочешь пнуть под зад? Так это уже было. Раком поставить, чтобы лицо кровью залилось? Проходили. Это всё не ново.       — Может, стоит поговорить с девчонками? — Осьмухин ковырял пшённую кашу ложкой, не желая её есть. — Надя какая-то… какая-то…       — Подавленная? — подсказал Саша, запихивая свой кусок хлеба в рот и запивая сладким чаем. Щека всё ещё саднила. — Лёх, мы ток всё испортим.       Да, Саша как всегда был прав. Но Лёша испытывал вину. Но за что? Он их туда не тащил, не заставлял что-то делать, так почему тоска лежит на сердце? Он не понимал. Стоило ему только Яну представить на месте Нади, так руки сами начинали чесаться.       Саша тоже был подавлен из-за прошлой сцены. Не нравилось ему, когда кого-то обзывают или толкают.             Возможно они были исключением из всего этого сборища, не принимая и не поощряя насилия.       — О чём вы? — за стол сел Володя, который уходил за хлебом. — Что за Надя? Тихонова?       — Не-а-а, — протянул Лёша, забирая кусочек тёмного сорта. — Из Янкинова отряда… с короткими волосами которая.       Парни ничего не говорили Володе про ночную встречу. Будто это было неправильно. Володя чем-то напоминал сельского паренька: весь такой трудяга, да и годами старше будто был. Все к нему тянулись, включая девчонок. Возможно, ребята не чувствовали ничего родного в нём. Володя не был плохим парнем, но своим тоже не считался. Поэтому и повисло над их столом гнетущее молчание.

***

      Этим летом в лагере произошли некоторые изменения, начиная с вожатых, заканчивая оформлением и структурой. Сюда входили и большие плакаты, сделанные детьми вручную. Раньше они висели у каждого отряда в корпусе, где отмечались разные события, поделённые по столбцам. Самая крайняя строка была отведена под замечания, где красными буквами светились имена хулиганов.       Теперь же ватманы были прикреплены к бежевым стенам столовой, где каждый мог увидеть своего «героя» — «не выносить ссоры из избы» кануло в лету. И Яна, взяв маркер, выводила имя Нади на своём листе, сетуя о конкурсе, который не позволит отряду взять первое место.       Любка же сама вписала своё имя, гордо подчеркнув его и поставив восклицательный знак. Она не стыдилась своего поступка, но жалела о подставе, поэтому и пыталась перенять всё внимание на себя.       Имена парней тоже были вписаны одно за другим. Володя ничего не спросил, возможно, обиделся или просто не видел связь между ребятами.       — Саня, ты зачем за собой Осьмухина потащил? — всё не унимались остальные пацаны.       — Я сам пошёл с ним, — Лёша не хотел, чтобы Сашу трусом называли. Он, может быть, тоже взял Быкова с собой, если бы проиграл спор. Заброшка — это не дворец, там можно и смерть свою встретить. — Я что вам, шавка, чтобы меня тащить? И харэ уже нюни распускать. Сейчас уборка будет.       Саша привык отмалчиваться и не обращать внимание на забияк, поэтому стоял поодаль и наблюдал за всеми тихо и внимательно. Вот Володю все любят, а Лёшу презирают. Почему? Они очень даже похожи: храбрые, решительные, есть чувство юмора, и за своё слово постоять могут. Вот только Осьмухин был занозой — говорил то, о чём другие боялись даже подумать, за друзей стоял горой, наплевав на правила, и всегда выбирал сторону слабых. Володька был примером для воспиток: когда нужно — молчит, за всеми смотрит по правилам и никогда не жалуется. Не мальчик, а золотце. Но Саша мог спихнуть эти суждения на то, что Чернухин был старшим братом и, наверное, просто пытался быть примером.       Нет, ни Саша, ни Лёша не осуждали его.

***

      Весь лагерь накрыл звук веников и крики вожатых, которые подгоняли ленивых на уборку. Мелкие шатались кто где хотел, а старшие носились с мешками и шугали их. Катя Чернухина смирно сидела на лавочке около крыльца и внимательно следила за взлётом и падением веника, которым Надя третий раз уже проходилась по крыльцу. Наказанным всегда отдавали крыльцо или дорожку возле него, где обычно было много маленьких камушков, неподдающихся веникам. По крыльцу то и дело бегали взрослые и дети. Выходили и те, кто дежурил в самом корпусе, разбрызгивая грязную воду по бетонному покрытию. Это злило Надю, и она постоянно кидала злобный взгляд в спину только что прошедшего.       Спустя час все окунулись в свои кружки, и копошение немного улеглось. Катя всё так же сидела на лавочке вместе с Надей, которая отбывала наказание.       — Надя… — тихо позвала её девочка, дотрагиваясь мизинцем до загорелой руки. — Пойдём стрекозок половим, а?       — Я наказана, Катя, — закрашивая округлые формы букв в книге, проговорила Надя, закусывая губу.       — Мы здесь будем, — Чернухина указала на место с правой стороны корпуса. Там было что-то наподобие лужи, куда постоянно выливали мыльную или грязную воду. Конечно, раствор не впитывался в землю, создавая благоприятные условия для насекомых. Там кружили стрекозки, переливаясь на солнце. Надя согласилась. Она всё равно будет рядом с корпусом на виду у всех.       Будто бы зависая в воздухе, стрекозы крутили своими хвостами, не желая садиться на высокую траву. Но одна всё-таки осмелилась. Перламутровый окрас необычно переливался на солнце, отсвечивая то синим, то зелёным цветом. Расправив четыре крыла, она своими большими глазами в сеточку следила и за Надей, и за Чернухиной. Затаив дыхание, Надя потянула руку к прозрачному крылу, ощущая под коленями колючие камушки и немного мокрые травинки. Хвать. Пальцы крепко держали крыло извивающийся стрекозы, которая била хвостом по руке, пытаясь сбежать. Надя аккуратно передала насекомое Кате, стараясь не повредить крылья.       — Посмотри и отпусти, — назидательно сказала Волкова.       Катя попыталась кончиком вспотевшего пальца погладить по головке стрекозу, но она лишь постучала по ней.       — Вауу, — протянула она, — я ещё хочу ящерку поймать.       — Я не умею их ловить, — сразу сказал Надя. — И вообще, нельзя их ловить.       — Это почему? — Чернухина насупилась.       — Потому что они пропахнут человеческим запахом, и их больше домой не пустят, — Надя уж и не помнила правда это или нет, но добавила, — и съедят.       Увидев реакцию, Волкова поняла, что отбила желание у девочки ловить ящериц.       Наконец вдоволь наглядевшись, Катя отпустила стрекозу, которая в каком-то аффекте сначала о землю ударилась, а потом, собрав силы, волной полетела прочь.       Потеряв интерес, Катя понеслась на большую площадь, где все активно танцевали.       Надя осталась одна под палящим солнцем. Перелистывая страницы томика Горького, она смотрела на закрашенные чёрной ручкой буквы. В лагере не было книг, а это была единственная, которая принадлежала Наде.       — Исповедоваться, — тихо проговорила она, пробегая взглядом по неизвестному слову, мусоля его. — Исповедь… И-с-п-о-в-е-д-ь… испОведь… Исповедь.       Н-да-а, скукота.